Братья по дождю

«Leiddu mig vinur í lundinn frá í gær, lindin þar niðar og birkihríslan grær…»

Ходить по коридорам Дома слепцу проще, чем кажется. Если ты вожак стаи, можешь вообще ни о чём не волноваться. Ты, как акула — сородичи проплывают мимо, уважительно держась в стороне, косяки более мелкой рыбёшки при виде тебя рассыпаются загодя. Твой путь всегда свободен, впереди пустота. Почему тебя это не радует? Сегодня три месяца с тех пор, как Слепого выписали из Могильника. Три месяца и двадцать четыре дня, как пропала Призрак. Он это знает точно, хотя и не сидит безвылазно в их логове, хотя по-прежнему ходит в Лес. Они давно уже так договорились — вовсе ни к чему ему ждать постоянно, она сама найдёт его, если он в Доме. Если же в Лесу, значит оставит послание на стене чердака. Её нет уже очень давно. Нет и новых посланий. С каждым днём Слепой всё замкнутее. Закрывается внутри со своими воспоминаниями, запирается на огромный замок, молчит и никого не подпускает близко. Сидит на подоконнике с гитарой, завесив невидящий взгляд волосами. Курит и перебирает струны. Стая притихла, чует неладное. О прошлом — ни слова, лишь Табаки однажды медовым голоском интересуется, чего это к ним так давно НИКТО не заходит. Слепой молча зависает над гитарой, а Сфинкс спокойным голосом предлагает Шакалу заткнуться, и тот — вот чудеса — затыкается, даже не обидевшись. После выписки Сфинкс — сама предупредительность. Всегда здесь, всегда рядом. Всегда готов помочь. Много говорит, тормошит, заставляет участвовать в жизни Дома. Пробует заменить слепцу Призрака. Вожак ценит старания, пытается реагировать как надо. Подкуривать — так две сигареты. Истории — слушать. Над шутками — смеяться. Дегустировать напитки, вовремя прятать воспоминания. Не зависать посреди разговора, провалившись вдруг на каком-нибудь прозвучавшем мудрёном словце, впервые услышанном от Призрака. Он давно уже не злится на Сфинкса и принимает его помощь как должное. Сфинкс ведь его лучший друг, он всегда на его стороне. Лапулю выписали давно, ещё раньше Слепого, и они с Мудрецом больше не возвращаются к тому разговору в Могильнике. Тем более, предмет разговора исчерпал сам себя, бесследно исчезнув из их жизни. Ходить по коридорам Дома слепцу проще, чем кажется. Только совершенно незачем. Сегодня тут всё, как обычно: Слепой на окне курит в форточку, стряхивая пепел куда попало. Лорд, Табаки и Горбач лениво перекидывают карты, делая вид, что увлечены игрой. Табаки мурлычет под нос нечто заунывное, но под общим облаком меланхолии никто его не прерывает. Даже Лорд задумчиво смотрит в стену, время от времени кидая на одеяло одну из карт. Тишину разрезает звонкий гитарный аккорд. — Нет! — решительно говорит Волк и встаёт во весь рост. — Больше так жить невозможно. Если бы я хотел носить траур, подался бы к Птицам. А пока я ещё тут, с меня хватит. — Ну правда, люди! — подхватывает Лэри, расчёсывая прыщ на щеке. — Сколько можно-то? Давайте хоть киношку посмотрим, сегодня новую обещали. Как раз сейчас начнётся. Ну? — Что-то неохота, — лениво говорит Сфинкс. Он лежит на полу, задрав длинные ноги на железную спинку строенной, сложив на груди грабли. Македонский подставляет под руку Слепого пепельницу и уходит заваривать чай. — Сдаётся мне, — прекращая свою бесконечную песню, вдруг говорит Табаки, — что сегодня Самая Длинная. — С чего ты взял? — фыркает Лорд. — Чувствую, — серьёзно отвечает Шакал. — Поживи тут с моё, детка, тоже будешь знать. «Детка», выглядящая как минимум лет на пять старше самого Шакала, хмуро глядит исподлобья. — Ну и что будем делать? — мирно спрашивает Горбач. — А ничего, поедим и спать ляжем. Табаки демонстративно зевает и косится на Слепого, по которому смело можно сказать, что последний час его в комнате нет. — А идите вы к чёрту! — зло восклицает Волк. — Хотите нянчить его — дело ваше. Я на это не подписывался. Порывисто хватает гитару и вылетает из спальни, оставив дверь нараспашку. Из коридора приглашающе тянет сквозняком. Тянет до тех пор, пока не вытягивает Лэри. То и дело оглядываясь, он скрывается за углом. Сфинкс лениво поднимается, ногой захлопывает дверь, усаживается рядом со Слепым и пристально смотрит. Знает — этот взгляд Бледный учует обязательно. Он и чует, но слишком велика апатия, чтобы обращать на что-то внимание. Достаёт очередную сигарету из пачки, прикуривает, тянет руку. Сфинкс ловит фильтр губами, делает затяжку и продолжает молча смотреть на вожака. — Ну, что ещё? — нехотя говорит тот, пуская дым к потолку. — Волк прав, — сквозь зубы тянет Сфинкс, придерживая сигарету граблей. — Четвёртая превращается в склеп. Такая усыпальница одного фараона, похороненного вместе со своими жёнами, слугами, сокровищами и домашними животными. — И кто же ты в этом наборе? — хмыкает Слепой. — Жена или сокровище? — Это хорошо, что тебе весело, — Мудрец плюёт окурком в пепельницу, не попадает, но не обращает внимания. Резко наклоняется и говорит вожаку прямо в ухо: — Ещё немного и я выкину тебя к чёртовой матери вот в это окошко. Толку от тебя всё равно давно уже нет. — Еще немного, — скалится в подобии улыбки Слепой, — и я сам туда выпрыгну. Так что не трудись. На кровати сдавленно ахает Табаки. — Какого ты… — начинает в голос Сфинкс, но вовремя сбавляет обороты и продолжает уже тише: — Какого ты, в самом деле, из себя жертву корчишь?! Развёл трагедию на пустом месте, какая боль, глядите все! Слепой поднимает скалящуюся морду вверх и крутит пальцем, продолжай, мол, не стесняйся. — Сфи-инкс, — тревожно тянет с кровати Табаки и переглядывается с Горбачом. Из ходячих в комнате только он и Македонский, и схватись эти двое в драке, разнимать больше некому. Сфинкс нетерпеливо машет на Шакала граблей и продолжает: — Сколько можно сидеть тут, как Рапунцель в замке? Неужели не ясно — не явится больше твой прекрасный принц, пропал, ушёл, забыл о тебе нахрен. Нашёл себе новую Дверь, а может, не одну, и других ожидающих идиотов. На бледных щеках Слепого яркими полосами алеют пятна. Он уже не улыбается, зубы стиснуты и сжаты кулаки. — Сфинкс, хватит, — на этот раз говорит Горбач, подходя к ним поближе. — Отвали, — резко бросает безрукий. — Сегодня он меня послушает, никуда не денется. Насточертел этот траур, сил моих нет. Слепой неуловимым змеиным движением хватает Сфинкса за шею под подбородком и держит так двумя пальцами, не давая вырваться. — Да кто же просил тебя, — шипит он, — носить этот траур вместе со мной? Что ты вертишься вокруг, как заведённый? Слепой то, Слепой это… Всюду-то он, как репей на хвосте, никакого покоя. Хватит, оставьте меня, что вам всем надо? — Ты Хозяин здесь или кто? — Сфинкс морщится, но вырваться даже не пробует. — В Доме бедлам царит, а тебе и дела нет. У Крыс за полтора месяца третий вожак, Псы что ни день, то грызню устраивают. Вчера втроём на Лэри напали, ты в курсе вообще? Куда там, тебе не до нас, у тебя, видишь ли, горе! Давай-ка, врежь мне, может, тогда полегчает. Слепой краснеет ещё сильнее и отдёргивает руку от шеи Сфинкса. С полминуты они разъярённо дышат друг другу в лица, потом Сфинкс дёргает подбородком и резко встаёт. — А, к чёрту, — выплёвывает зло. — Сиди. Больше я тебя не побеспокою. Воздух ощутимо наэлектризован, угроза драки всё ещё никуда не делась, и Горбач настороженно стоит между ними, в любой момент ожидая атаки. С обеих сторон. Гость появляется так не вовремя, что стая даже не сразу обращает на него внимание. Пока через приоткрытую дверь не раздаётся робкое покашливание. — Ой-ё-ё-ё, — первым оглядывается Лорд, — вот так явление. Шелест ткани, осторожные кошачьи шаги и тихий голос: — Можно с тобой поговорить? Вопрос адресован Слепому, но вместо него нервно бросает Сфинкс: — Ну и кто ты у нас сегодня? «Слепой что ли, — думает Слепой и кривится от собственного искромётного юмора, — как вообще их можно перепутать?» Его гримасу Мудрец принимает на свой счёт, и больше ни слова не говоря, выходит в коридор. Гость, а точнее гостья, подходит ближе, неся за собой невесомый шлейф почти забытого запаха. Стоит рядом молча, очевидно не зная, с чего начать и нервно хрустя пальцами. Слепой не собирается помогать ей — сама пришла, сама пусть и говорит. — Так, — оживает на кровати Табаки, — я не понимаю, сколько вас ещё ждать. Там фильм уже полчаса идёт, а вы всё возитесь, копуши! Коня мне, Македонский, полцарства за коня!!! Ну что ты смотришь, подгони мне, говорю, Мустанга. Лорд, давай уже быстрее, потом дополируешь ногти. Ай! За что-о-о-о?! Нет, вы только посмотрите, с кем приходится иметь дело! Делить кров, стол и, не побоюсь этого слова, — кровать! Это же с ума сойти!.. Садисты, кругом одни садисты и истязатели, ты им всё, а им бы только драться… Один за другим под горестные вопли Шакала они выходят из спальни, не забыв при этом аккуратно закрыть за собой дверь. В комнате остаются двое: хозяин и гостья, оба нервные, взвинченные, не знающие, чего им друг от друга ждать. Девушка стоит очень близко, и до Слепого вдруг доходит, что они здесь одни, а значит сдерживаться нет больше никакого смысла. Даже не думая, как она это воспримет, тянется к ней и, уткнувшись носом в волосы, замирает. — Чувствуешь? — тихо спрашивает Лапуля. — А я уже нет. Принюхалась. Привыкла к запаху. Слепой хочет сказать, что это не она привыкла, а запах почти совсем исчез, но не хочет нарушать магию и потому молчит. Она понимает, что говорить придётся только ей и продолжает: — Так пахнет её мир. Знаешь, там всегда весна. Кругом цветёт жасмин, и рощи апельсиновых деревьев. Поля такие зелёные, словно акварель разлили. А небо ясное настолько, что даже днём видны звёзды. Городов там нет. Только отдельные дома, и если забредёшь к кому случайно, тебя приютит каждый. Там люди всегда добры к пришельцам. Они вообще не знают, что такое злость… Она резко всхлипывает и тут же извиняется. «Ну вот, — думает Слепой, — ещё одна загадка разрешилась: куда девается хозяин тела, пока в нём находится Гость. Никакой это не захват, а равный обмен. Хотя насчёт равного ещё как посмотреть. Жаль, что Сфинкс не слышит». — В общем, — продолжает Лапуля, — там правда так красиво! И я вообще не представляю, зачем она всё время убегает сюда. Ведь Тени могут пользоваться какой угодно Дверью. Мне рассказали там, жители… Любой мир, любое время. Но она почему-то постоянно ходит через… Я не знаю, почему, но подумала: наверное, раз так, ей здесь очень-очень нравится. Она нервничает всё сильнее. Отодвигается от Слепого и принимается ходить по комнате, то и дело останавливаясь и шумно вздыхая. Потом раздаётся пшиканье ингалятора и её шёпот: — Извини. У меня астма. — Я знаю, — впервые подаёт голос Слепой и трёт нос. — А! Ну да… В общем… О том, что вы с ней встречаетесь, я давно догадалась. И хочу попросить передать ей… То есть, я и сама бы, конечно, но мы вообще не пересекаемся, никогда. Мгновение в Дверях — и каждый на свою сторону. А мне очень надо, понимаешь?! Она так сильно волнуется, что Слепой начинает опасаться, как бы она не грохнулась с припадком прямо тут. Сфинкс потом скажет: ты, мол, довёл. С него станется. Он хочет как-то её успокоить, но понятия не имеет как. Ему никогда раньше не приходилось успокаивать психующих девчонок. Поэтому он просто говорит: — Понимаю, — и надеется, что она успокоится как-нибудь сама по себе. К счастью, так и происходит. Она берёт себя в руки, снова подходит к нему и уже тише заканчивает: — Передай, что если она хочет… И, если это как-то зависит от меня, мы можем обменяться насовсем. Пусть она останется тут, а я там. Вот. Это всё, что я хотела. В горле Слепого клокочет нервный смешок. Это всё, что она хотела. Дура. Почти четыре месяца прошло, как от Призрака ни слуху, ни духу. А это наивное дитя всё ещё надеется что-то там ей передать. «Да ты и сам ведь такой, — кричит вдруг кто-то внутри голосом Сфинкса. — Ты сам не дурак ли?!» От внезапно накатившей злости — на внутренний голос, себя, на эту девчонку, ждущую от него непонятных чудес, ему хочется орать, рычать, ломать всё вокруг. Некому сдержать его, кроме него самого, и он держится: запускает пальцы в волосы, шипит сквозь зубы. Съезжает вниз и садится на пол у стены, подтянув колени. Чувствует, как по подбородку течёт что-то тёплое, и понимает, что прокусил губу. Утыкается носом в колени и сидит так, кажется, вечность. А потом, немного успокоившись и почти позабыв про Лапулю, слышит шорох и понимает, что она сидит напротив, еле дыша. Смотрит, как его корёжит. Он поднимает голову, глядит невидящим туманным взглядом, который так всех пугает. — Ты не по адресу, — цедит сквозь зубы. — Я не смогу помочь тебе. Не в этот раз. Она не придёт больше, и пора нам с тобой обоим к этому привыкнуть. Она сначала молчит. Потом осторожно кончиками пальцев касается его руки и уверенно говорит: — Ну конечно же она придёт. Конечно придёт. С чего ты решил, что нет? — Четыре месяца, — напоминает Слепой. — Четыре! — Так всё это время Дверь не открывалась. Но откроется и даже очень скоро. Я всегда её чувствую. Это, наверное, из-за болезни она оставалась закрытой так долго. Понимаешь? Я думаю, это как-то связано… Она ещё что-то говорит, но Слепой уже не слышит. В ушах звучит оркестр: гул и барабанный бой, и через секунду он понимает, что это гремит и куда-то несётся его сердце. Бешеное сердце, минуту назад замиравшее от горечи, теперь готово выпрыгнуть от счастья. Лапуля взвизгивает от неожиданности — он, как пружина, разжимается и обнимает её сильно-сильно, смеясь диким смехом безумца. — Спасибо, — шепчет ей куда-то в шею. — Не за что, — растерянно говорит она голосом, в котором явно слышится «псих». — Так ты поговоришь с ней? — Поговорю, — он отстраняется, решив, что уже достаточно ей стресса на сегодня. — Но только вряд ли от неё что-то такое зависит. Тяжёлый вздох. Печальное: — Ты всё же попытайся… И она уходит. «Время не терпит шума» «СД близко» «Мы живём на стыке миров» «Всем Р. и Ж. приходить по отдельности» «Безликий спит» Слепой шагает по коридору второго этажа, пальцами собирая новости со стен. Мрачно сознавая, сколько всего пропустил. Чувствует себя, словно глава семейства, что впервые уехал в командировку, а по возвращении с удивлением понял, что жизнь без него не остановилась. Ладно, с Безликим ясно, но почему он понятия не имеет, кто такие Р. и Ж.?! Стыдоба и позорище, прав был Мудрец. Дом вновь провалился в трещину между секундами. Накрылся блёклым серым покрывалом безвременья от подвала до кончика каминной трубы. Стирая границы по всем измерениям, стал бесконечно больше внутри, чем снаружи. Непосвящённым гулять этой ночью опасно, можно очутиться совсем не там, где предполагал. И хорошо, если очутишься вообще хоть где-нибудь. Бывали случаи, когда отчаянные полуночники выходили на минутку в соседнюю спальню и исчезли в коридорах бесследно. Табаки говорит, до сих пор по этим коридорам бродят. А в вопросах безвременья кому и верить, если не Табаки? Стена заканчивается, пальцы повисают в пустоте. А дальше — прохлада ночного воздуха, сырость и запах гнили. Под ногами хрустят осколки шифера и битого стекла. Хорошо, что не разулся, — никогда не знаешь, какая дорога приведёт тебя в Лес на этот раз. Слепой уверенно идёт вперёд, он уже бывал на Пустыре и заблудиться здесь почти невозможно. Разве что наткнуться на кого-нибудь, но это уж как повезёт. Нога наступает на что-то длинное и круглое. Верёвочник или змея? Визг, рывок. Удар по чему-то живому. Крыса. Судя по толщине хвоста, немаленькая. По левую руку аппетитно тянет дымом — Мусорщики готовятся ужинать. Можно бы заглянуть к ним с трофеем, но Слепой сейчас не голоден. Может, на обратном пути. Он оставляет крысу у тропы данью ночным жителям Пустыря и, не успев отойти и на десяток метров, слышит позади голодное урчание. Этот мир никогда не спит. У ржавой машины направо, и вот уже слышен шум листвы. Теперь, если не помешают, можно дойти до Леса совсем быстро. Кеды начинают проваливаться в жижу тропы и чавкать при каждом шаге. Быстрее, здесь уже можно перейти на бег. Чуткий слух Слепого различает такое же чавканье позади. Он останавливается, досадливо поморщившись. Проверено — от незваных гостей не спрячешься в Лесу. Он либо уйдёт, испарится в воздухе, либо (маловероятно, но тоже бывало) ухватит Слепого заранее. Поэтому лучше подождать гостя здесь, перехватить на подходе. Тогда вероятность того, что Лес точно вернётся, больше всего. А через долю секунды он уже понимает, кто догоняет его на тропе, и даже не разобравшись толком, что именно помогло понять — знакомая ли целеустремлённость шагов, цветочный ли запах, совсем неуместный на пустырной тропе, или резко подскочившее к горлу бешено колотящееся сердце, а скорее всего всё вместе — то, что делает ЕЁ ЕЮ, он застывает на месте, а в голове бьётся мысль: «ОНА СКАЗАЛА, ЧТО СКОРО, НО ЧТОБЫ ПРЯМО СЕГОДНЯ!!!» Призрак налетает на него и вскрикивает от удивления — в темноте Пустыря он сливается с ночью. Он хватает её крепко-крепко и происходит неожиданное: вместо того, чтобы скрыться, Лес накрывает их обоих, обрушивается всем своим великолепием, как ребёнок, что хвастает с порога лучшими игрушками. Хвойные лапы, шум ветвей, стрёкот сверчков, далёкая песня Саары и серебрящийся свет сквозь верхушки деревьев. И впервые в жизни всё это не трогает Слепого. Важна лишь ладонь в его руке и свет, нужно больше света. Кромешная тьма слепоты сменилась живой темнотой лесной ночи, но и с ней человечьи глаза не справляются, и Слепой тянет Призрака в сторону, бегом к прогалине, над которой ярким круглым оком сияет луна. Скорее на поляну, здесь оборот — и одним глотком втянуть всё полностью: и маленькую, щуплую фигурку, и длинные чёрные пряди волос, и рот, слишком большой для узкого лица, и серебристые в лунном свете глаза. И всё, что он в ней давно знал, чувствовал, вот сейчас перед ним, потому что в Лесу все принимают свой истинный облик. Насмотревшись глазами, поднимает руку и смотрит пальцами: ведёт ладонью по лицу сверху вниз. Еле сдерживая рвущийся изнутри совершенно безумный смех, говорит: — Ну, наконец, это ты. И она с точно таким же дурацким смешком в ответ: — Это я. И остаётся только обняться. Нет, не обняться — впиться друг в друга, сцепиться, сплестись руками, ногами и прядями волос так, что уже не различить, где чьи, не разодрать, не разомкнуть эти цепи никакими силами. И стоять так долго-долго, напитываясь, срастаясь, дыша друг другом — собой. Почти уйти корнями в землю, почти стать частью леса, почти шуметь ветвями вместе с ним, да и не важно, что там почти, важно, что ВМЕСТЕ. Наконец вместе. Потом сидеть там же, на земле, по-прежнему не разжимая рук, и говорить, говорить. Спрашивать, отвечать. Начинать фразы и продолжать их друг за другом одним длинным нескончаемым монологом. И поминутно совершенно по-идиотски смеяться от всего подряд. И чувствовать, как хорошо быть людьми. А быть людьми счастливыми — совсем прекрасно. — А мы и правда похожи, а ты мне не верил, думал, ты хочешь меня успокоить? Зачем бы, говорю ж ты красавец, ну да, да. Я вижу теперь. Ты видишь теперь… Почему мы раньше никогда не ходили в Лес вместе это оказалось так просто, а мы, как дураки на чердаке сидели ладно я, а ты-то… Почему-почему… Потому что! Ну и ответ!.. А куда делись все те сто миллионов слов, которыми ты меня доставала? Они все в голове рассыпались. Подожди, сейчас соберу, берегись тогда… жду, не дождусь. Правда? Правда. Из твоих миллионов слов мне нужно столько же ответов ох. Сегодня ты все их получишь. Вот это и правда чудеса… Смех, смех, и: — А ты слышишь, как мы странно разговариваем как это у нас получается? Вздыхает, кусает губы. — Я покажу. И эхом по Лесу: «покажу-покажу-покажу». Или это эхо мыслей в голове Слепого? — Видишь ли, Мир Леса один из первых миров Истины. Здесь каждый — тот, кем он является на самом деле. А мы ведь с тобой, — складывает ладонь к его ладони, переплетает пальцы, и Слепой хочет протереть глаза — две руки сливаются в одну, не ясно: левую, правую, и кому из них она принадлежит, — одно целое. Слепой осторожно шевелит пальцами их общей руки, и те послушно двигаются. Он смотрит на них совершенно спокойно. Ему не страшно и даже не странно, а так, будто вот теперь, наконец, всё сложилось. Будто так и должно было быть всегда. Но Призрак убирает руку и ладони снова две, по одной на каждого. Слепой разглядывает свою, пытаясь найти отличия, но их нет, ни на взгляд, ни на ощупь. — Мы и целиком так можем? — спрашивает он, проводя пальцем по запястью Призрака и чувствуя, как от этого прикосновения по собственной руке бегут мурашки. — Можем. Если пройдём обряд Единения. Только нас двоих уже больше не будет, мы станем Единым. Совершеннее, разумнее, чем сейчас. Станем тем, кем когда-то создала нас Вселенная. Снова вздох. Призрак забирает свою руку из его ладоней, отодвигается чуть-чуть, совсем недалеко, но Бледному тут же становится холодно и неуютно. Одиноко, пусто, растерянно. Он снова к ней тянется, но она качает головой: подожди. — Я расскажу тебе. Сейчас уже точно пора. Хорошо, что в Лесу, здесь ты поймёшь… Они сидят теперь друг напротив друга в одинаковых позах: скрестив ноги, руки на коленях, головы набок, и смотрят друг другу в глаза, как в отражение. — Ты помнишь нашу первую встречу? Конечно, помнишь. И то, как потом я назвала нас братьями. Это неверно, конечно, мы никакие не братья, но нужно было как-то донести до тебя степень нашей близости так, чтоб ты понял. Ты был таким маленьким и колючим, помнишь? И ту огромную стену, которую ты построил вокруг себя, не увидел бы лишь полный идиот. Не могла же я сказать тебе тогда, что мы — Тени. И я сказала — братья. Братья-По-Дождю, смешное секретное родство двух маленьких детей. То, что их объединяет и одновременно отделяет от всех остальных. Ты и без того был и есть другой, не такой, как все, но это ты и так знаешь. Важно, что ты должен был понять: я на твоей стороне, я такая же. Поэтому — братья. Потом уже дошло, конечно, что нужно было назваться сестрой, но по-моему, так вышло даже лучше. Забавнее. И ты не возражал, так что какая разница. Так мы и остались братьями в Доме. А на самом деле — Тени, отражения друг друга, одно сознание в двух разных телах. Переводит дыхание, от волнения начинает слегка раскачиваться. Слепой всё же берёт её за руку, и это помогает. Она успокаивается и продолжает: — Ты понимаешь, о чём я говорю. Ты знаешь это чувство пустоты и незарастающей дыры внутри, когда мы не вместе. Слепой думает о последних четырёх месяцах и кивает. Да уж, он хорошо понимает. Говорит: — Как так… — Вышло, что мы разделены? Я как раз подхожу к этому. Мой родной мир очень стар. Так же, как этот, он тоже Истинный. Раньше, когда-то давно, миров было мало. Вся Вселенная была маленькой, уютной… Своей. Потом… Как это назвать? Катаклизм? Коллапс? Кто знает, что это было? Может, Вселенная подхватила неведомый вирус и… Распалась на множества. Существующие миры расщепились, а из ничего возникли новые. Было так страшно… Когда мы поняли, что зацепило и нас, то сначала решили, будто половина того, что было нами, просто погибла. Что теперь мы навеки обречены влачить эту жуткую участь — быть только частью того, чем являлись когда-то. Навеки, потому что бессмертие никуда не делось, и это было хуже всего. То было время глубокого отчаяния. Ужасное чувство. Мы были бессмертны и были мертвы. Нарекли себя Тенями. Тенями себя прежних. И это продолжалось так долго… А потом оказалось, что между мирами есть Двери. И через них можно гулять по новой Вселенной. «Хоть что-то», — подумали мы. Но это было только начало, и однажды случилось настоящее чудо — Тень вернулась домой не одна. Оказалось, что вместе с Вселенной нас расщепило тоже. К счастью, лишь надвое. Не знаю, кто придумал обряд Единения, никогда не интересовалась. Но целью каждой Тени стало отыскать того, кто снова сделает её целой. Её рассказ всё длится и длится, а Слепой так и не удивляется услышанному. Кажется, что он не получает информацию, а вспоминает её. Лес притаился, словно тоже прислушиваясь к рассказу Призрака и вспоминая былые времена. Умолк Саара, приманив нечаянного путника и напившись его крови. Нет ветра, и молчат свистуны в траве. Самая Длинная добралась и сюда. — Сколько всего их, миров? — спрашивает Слепой, чтобы разбавить тишину. — Бесконечное множество. — А сколько Теней? — Гораздо меньше. Совсем мало. — Каким же образом у вас получается отыскать?.. Она задумчиво бормочет что-то вроде: «Невозможно же» — и ложится на землю, поближе к Слепому, головой ему на колени. — Я раньше думала, что только случайно. Пока однажды не услышала одну вещь… в твоём, кстати, мире, далеко за пределами Дома, в Наружности. Так вот, теория эта так проста и прекрасна, что просто не может не быть правдой. Она о двух связанных между собой частицах. О том, что, если их разделить и разнести подальше друг от друга, куда угодно, хоть в противоположные уголки Вселенной, а потом каким-то образом воздействовать на одну, вторая тоже изменится от этого воздействия. Гениально, правда? Наверное, человек, сказавший это, тоже был чьей-то Тенью. Почему ты молчишь? — Думаю, — говорит Слепой. И нехотя продолжает: — За то время, что тебя не было, я чуть не сдох. Правда. Сегодня едва не подрался со Сфинксом. Он сказал — ты не придёшь больше, и я подумал: «Убью». Убью за эти слова любого. Вот до чего довела дыра внутри, про которую ты говорила. Она из меня вытягивала все силы. Я всё время думал, неужели это и есть… Ну… Любовь? Думал, я, может, влюблён в тебя и потому мне без тебя так паршиво. Смотрит на неё сверху вниз, думает, будет смеяться с него, как обычно. Но она серьёзна. Глядит тёмными с серебристым отблеском, глазами, закусив губу, слушает молча. — А теперь я думаю, — продолжает Слепой, подбодрённый её молчанием, — что ты так всегда жила раньше, наверное? Как у тебя получалось вообще? Не выть на луну с утра до ночи от одиночества? И… — он запинается, — вот ты нашла меня, но ждёшь столько лет, чтобы только сейчас всё рассказать. Ты думала, я не пойму? — Я знала, что поймёшь. Ты прав, могла забрать тебя в любую минуту. Но знаешь… Бывают ошибки. Бывает, что Тень приводит кого-то другого, не того, кто ей нужен. — И что тогда? — Ничего, — она пожимает плечами. — В качестве компенсации Единые открывают лучшие двери для ошибочно выбранных. Даруют им новые счастливые жизни. А Тени продолжают искать. — С тобой тоже такое случалось? — догадывается он. — Дважды, — закрывает глаза, лицо совершенно спокойно, но пальцы нервно барабанят по траве. Это так похоже на его собственное проявление эмоций, что Слепой понимает — она нервничает. Ещё как. — Во второй раз я дала себе слово, что больше не приведу никого, если не буду уверена полностью. И так иронично, что в тебе я была уверена с первой встречи, абсолютно. Но ты был так мал. Ты был совсем ребёнком. Маленьким, одиноким, но таким… самодостаточным. Я хотела узнать тебя получше. Увидеть, кем ты вырастешь. А потом ты стал вожаком, диктующим волю Дома, и я опять не смогла забрать тебя у них, этих детей. И мы были так похожи, но у тебя своя жизнь, своя воля. И я решила, что ты сам сделаешь выбор. Ты, столько раз проживший без меня, заслуживаешь того, чтобы с тобой считаться. Она снова садится и очень серьёзно смотрит ему в глаза. — А что касается любви… Ты можешь называть это и так, если хочешь. Но разница есть и огромная. Любовь придумали люди, неосознанно подражая нам. Для них это, как игра — такой специальный термин, определяющий причастных. Мечутся, ищут свои выдуманные половины, находят и тут же бросают, потому что нет у них никаких половин. И тем удивительней, что кому-то найти их всё же удаётся. В рамках одной жизни, но всё-таки. Любовь, как они её чувствуют, — это ведь просто химический процесс. Реакция тел, не более того. А к нам с тобой тела ведь просто прилагаются. Отсутствие их ничего не изменит. Ни одна из Теней добровольно не расстанется друг с другом после встречи. Никогда. Ты и сам это знаешь. — И что теперь? — Теперь, — говорит она и запрокидывает голову, любуясь мириадами рассыпанных звёзд, — теперь… Я не знаю. Я думала, у нас есть время до твоего выпуска. Но в прошлый свой приход я серьёзно нарушила правила. Открыла Дверь силой и… За такой проступок наказание неизбежно. Больше я не смогу войти в эту Дверь. Сегодня мне открыли её в последний раз, потому что я сказала, что приведу тебя. — Послушай, — он хватает её за руки, — а ты не можешь остаться? Лапуля просила передать тебе — она будет только счастлива такому обмену. Призрак глядит с таким выражением, что Слепой чувствует себя полным идиотом. — Я обещал ей попробовать, — тихо говорит он. — Надо было спросить. — Я понимаю. Это невозможно, увы. Это её жизнь, а отнимать жизни нарочно, особенно у Дверей, мы не вправе. — Ладно, — он поднимается и протягивает ей руку. — Ладно, идём. — Куда? — Куда ты там должна была меня привести? Вот, ты рассказала мне, я всё понял. Теперь идём. Она продолжает сидеть, не двигаясь с места. — Что? — говорит он. — Ты что, не понимаешь? Ты, может, привыкла или тебе нравится страдать, но мне — нет. Я не собираюсь остаток жизни раздумывать о том, сигануть ли мне с крыши сегодня или ещё до завтра потерпеть. Я пойду с тобой куда угодно, раз ты больше не вернёшься. Потому что иначе не могу. Ну ты понимаешь, — добавляет с её собственной интонацией. — Если такие, как я, что и поняли за время хождений по разным Дверям, — говорит она медленно, глядя на него снизу вверх, — так это то, что быть человеком — совершенно уникальное ощущение. Необычное. Настолько, что мы давным-давно срослись с этим образом и уже не помним, а было ли как-то иначе? Но… быть в том же образе не значит быть тем же. Понимаешь? Вздыхает и, помявшись, продолжает: — Миры наполнены разумными существами. Всевозможными. Я бывала в таких формах, что и нарочно представить нельзя. Из простых то были птицы, и рыбы, и… камни. Да, не смейся, разумные скалы. Но быть человеком — удовольствие, правда. Все эти эмоции и чувства просто прекрасны. Пока я жила вместо Лапули, я поняла, что люблю — смешно, правда? — люблю быть человеком. Люблю петь тебе и смешить тебя, и наливать тебе чай, и говорить с тобой о Доме, о стае, о Сфинксе. Люблю рассказывать истории о своих похождениях, люблю играть с тобой в игры и слушать, как ты поёшь, тоже люблю. Разве тебе не жаль бросать это тело, ещё толком не пожив, не поняв, на что оно способно? Слепой совершенно сбит с толку. Он стоит, не зная, куда себя теперь деть, не понимая, что делать дальше. — Эта ночь будет длинной, — говорит невпопад. — Мне нужно пробежаться по лесу. Подумать. — Конечно, — улыбается она. — Я буду здесь. — Точно не уйдёшь? — Не-е-ет. Ночь будет длинной. Он отступает назад, под деревья, и через минуту Призрак слышит вой, пронзительный, отчаянный, и вздрагивает от резкой боли внутри. Пользуется одиночеством, чтобы немного размяться, ходит по поляне, обняв себя за плечи. И думает, думает. О своей новой идее, о том, возможно ли ей осуществиться. «Зачем я отговариваю его?» «Зачем предаю свою цель?» «Зачем отказываюсь от собственной сущности?» И сама себе отвечает: «Это человеческое тело так влияет, это оно». И как итог, в заключение: «А почему бы и нет?» Он появляется меньше, чем через полчаса, в волчьем обличии. Материализуется на поляне так незаметно, что Призрак совершенно не слышит его появления. Укладывается рядом, поглядывает искоса, свесив язык. — Я так не могу, — широко улыбается ему Призрак. — Вся наша способность к трансформациям досталась тебе. Кладёт руку ему на голову, чешет за ушами. Он жмурится от удовольствия, словно домашний пёс. «Идиллия прямо», — думает Призрак и вздыхает, решаясь. — В общем, есть один способ вернуться. И даже остаться, на сколько угодно надолго. На сколько хватит наших жизней. Волк поднимает уши, смотрит серьёзно. Призрак продолжает автоматически гладить его, почёсывая голову, но он уже не ластится. Внимательно слушает. — Тени иногда так делают. Не совсем то, что я задумала, но примерно. И главное — это не запрещено, меня никто не будет искать. Волк нетерпеливо рявкает. — Ну ладно, ладно, не нервничай. Я сама боюсь. В общем… Мне нужно отыскать Дверь, хозяину которой суждено умереть при рождении. Я могу занять его место, прожив его жизнь. Волк смотрит недоверчиво. — В том-то и дело, — отвечает Призрак на его мысленный вопрос. — В моём случае переменных слишком много. Отыскать такую Дверь само по себе непросто. А ведь нужно, чтобы всё-всё сложилось. Попасть во временные и пространственные рамки сложно, но можно. И внешне я вырасту той, кто я есть. Больше всего я боюсь в нужный момент не вспомнить, зачем всё это сделала. Голова младенца не вместит моё сознание, пусть даже переполовиненное. Придётся… Как это сказать… Упаковать его, урезать. Вспоминать постепенно, с взрослением. Я никогда не делала так раньше. Страшно забыть себя полностью. — И всё ради меня? Призрак отдёргивает руку и ойкает от неожиданности. Слепой лежит на животе в траве и довольно улыбается. — Ты перекидываешься так бесшумно, — поражённо говорит Призрак. — Никогда такого раньше не видела. — Рад, что могу хоть чем-то тебя удивить, — серьёзно отвечает он. — Ну, а всё-таки? Ты уверена, что получится? И сколько это займёт времени? — Для тебя, я надеюсь… Несколько месяцев. Для меня лет… шестнадцать-семнадцать. — Несколько месяцев! — он садится на корточки и недоумённо смотрит на неё. — Выпуск чуть больше, чем через год. А если ты не успеешь? Что мне делать тогда? Я не смогу отыскать тебя в Наружности. Я же… О, чёрт! Я же буду там таким беспомощным. Она проводит пальцами ему по лицу, смотрит его любимым способом. — Я успею. Обещаю тебе. Вот, видишь? Теперь всё получится. Раз обещала, значит точно успею. Обнимает его, ждёт, пока успокоится. Думает: «Обещать легко. Теперь только сдержи слово». Теперь, когда важное решено окончательно, они просто лежат голова к голове, смотрят на звёзды и говорят. Как когда-то раньше, как в детстве. — Знаешь, что я заметила? Созвездия в Старых Мирах одни, а в Новых другие. Вот это, видишь? Звёздный Странник. Он постоянно путешествует по небу. А это вот Кайса — его мать. В некоторых мирах её называют Древняя Матерь. Она всегда на одном и том же месте, ждёт своего сына. Если пройдёшь через Дверь в ночь, по ней сразу можно понять, в Старом ты или в Новом. Внутри Слепого царит покой, какого никогда прежде не было. Даже в детстве, когда в его жизни неожиданно появился Лось. И потом, с появлением Призрака тоже. Всегда его мучили вопросы без ответов, правильность решений, ответственность за чужие судьбы. Всё время что-то глодало внутри. Теперь он просто лежит и ни о чём не думает. Слушает. Живёт в моменте. — А знаешь, нам с тобой все дороги откроются. Даже без Ритуала вдвоём мы сможем ходить куда угодно безо всяких Дверей. Здорово, да? Мне столько всего надо тебе показать. Одновременно поворачивают головы, смотрят друг другу в глаза и так же, вместе, фыркают. В темноте их практически не отличить друг от друга: Призрак в старом свитере Слепого — мёрзнет в ночном Лесу. Слепой в её пиджаке-мантии — ему вообще всё равно, что носить. Кто из них кто? Попробуй пойми. — Хотела бы я дать тебе какой-нибудь талисман. Что-нибудь своё. Чтобы время не тянулось для тебя так мучительно. Но через Двери ничего пронести невозможно. А знаешь что? — она поворачивается на бок и смотрит на него, прищурившись. — Ты тоже дай мне обещание. — Какое? — Во-первых, жить как ни в чём не бывало. Вспоминай, думай обо мне, но не мучайся. Станет совсем невмоготу, просто… Я не знаю… О! Помнишь Лесную мелодию, которую я тебе показывала? — Ага. Ещё бы не помнить. Пока все начинают играть с простых аккордов, ему приспичило научиться мелодии, которой Призрак «случайно» вызвала Лес. Он тогда впервые взял гитару в руки, понятия не имея, что с нею делать, а Призрак хохотала до упаду и упорно переставляла его пальцы до тех пор, пока не дошло. — Вот пусть она будет твоим талисманом. Да. Петь можешь всё подряд, что в голову придёт. Можешь вообще не петь, главное играй. И сразу станет легче. Кладёт руку ему на грудь, чуть-чуть толкает. Слепой смеётся: — Колдуешь? — Немного. — Ну не-е-ет, ты представляешь, как это будет выглядеть? Стая и так думает, что я рехнулся. А как начну при каждом удобном случае свои мантры завывать, меня Табаки лично из Четвёртой выгонит. Не выдержит соперничества. Ну что ты ржёшь? Отколдовывай обратно. Давай придумаем другой талисман. — Поздно, поздно. Колдовство обмену и возврату не подлежит. И вообще, здоровая конкуренция никому не помешает. Даже Табаки. — Ох, не знаешь ты его… — Ещё как знаю. Познакомились, когда ты болел. — А, да-а-а! Он же ещё тогда влюбился в тебя на веки вечные. Ну, по крайней мере, до вечера точно. Смех переплетается с шумом деревьев. Снова поднимается ветер, шевелит верхушки. А может, это Лес веселится вместе с ними. — А во-вторых? — напоминает Слепой. — Во-вторы-ы-ы-ых, — тянет Призрак, хитро поглядывая на него из-под полузакрытых век, — во-вторых, я прошу тебя, пожалуйста… Не жри что попало, а? Очень хочу застать тебя живым. Слепой давится травинкой, которую жуёт прямо сейчас, и долго откашливается под многозначительное хихиканье Призрака. Это и правда очень длинная ночь.