Братья по дождю

«— Я буду искать тебя в тысяче миров и в десяти тысячах жизней, пока не найду… — Я буду ждать тебя в каждой из них…»

И вдруг просыпается в Доме, на чердаке. В их старом логове. Резко садится, трогает маты, на которых лежал. Прислушивается. Пусто. Он тут один. Выдыхает со стоном. Время снова пошло. Отсчёт одиночества начался. Возвращаясь в спальню, напрягает слух, срастается с Домом. Пытается разобрать: это всё ещё ночь или нет. Похоже, что так. Вокруг тишина. Домовцы притаились по комнатам, лежат в темноте. Притворяются спящими и молятся, чтобы ночь поскорее закончилась. Слепой, совсем недавно мечтавший об обратном, единственный гуляет по коридорам. Нет даже картёжников, нет Крыс. Будто, пока его не было, Дом полностью опустел. Слепой доходит до Перекрёстка, слышит чьё-то дыхание и останавливается. Накрывает волной полузабытых воспоминаний из детства. Кажется, что тут снова Зануда, стоит в темноте, вытянув ногу и язык заодно от напряжения. Ждёт, когда Слепой растянется на полу, чтобы пнуть напоследок и ускакать вперёд по коридору. Вожак стоит на Перекрёстке, не двигаясь, слушая чужое дыхание. Нервное, прерывистое. Испуганное. Слепому уже давно не нужен запах чеснока, чтобы распознать Зануду-Лэри. Он смотрит глазами Дома и знает — впереди, за диваном, сидит человек. Тот, о котором он думает. Вопрос: зачем? Они давно уже не дети. Подходит поближе, спрашивает: — Ты чего тут сидишь? Дыхание обрывается, замирает. Слышится возня. Должно быть, выглядывает из-за спинки, пытаясь разглядеть пришельца. Через секунду сдавленно шепчет: — Слепой, это ты? — Я. — Слава богу!!! Он выкатывается из-за дивана кубарем, обхватывает ноги ошалевшего от такой встречи вожака и, захлёбываясь слезами, просит: — Пожалуйста, Слепой, выведи меня отсюда! Выведи меня, ы-ы-ы-ы-ы… — Ты чего?! Слепой пытается отодрать бандерлога от своих колен, но тот вцепился мёртвой хваткой и приходится самому сесть, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Что случилось? — Я два дня-я-я-я-я-я… Я два-а-а-а дня-я-я-я здесь хожу-у-у-у-у-у… — Ух ты. Прав был Табаки, выходит. — Ты зачем же один вышел? — Я с Конё-ё-ём… Всхлипывает и вдруг спокойно, но шёпотом говорит: — Я с Конём поспорил. Я сюда дошёл нормально, а теперь не мо… — икает, — не могу обратно. Сколько не иду, всё равно к Перекрёстку возвращаюсь. — Ладно, пойдём. Лэри цепляется за свитер вожака, и они гуськом бредут по коридору. Слепой идёт медленно, пытаясь учуять невидимое препятствие. Ничего. Нет здесь никаких препятствий. Они доходят до конца Перекрёстка, Дом спокойно пропускает Слепого, но Лэри вдруг начинает заполошно барахтаться сзади и дёргать его за свитер. Он оборачивается, тянет руку, шипит: — Хватайся, ну же! — Я не могу дотянуться! Слепо-о-о-ой! Он стоит совсем близко, всё так же держась за Слепого. А до руки дотянуться не может. Вот это номер. Слепой шагает обратно и попадает прямиком в объятия бандерлога. Тот снова заливается слезами, умоляет не бросать, вывести. — Ну хватит, — вырывается вожак. — Я же сказал, не оставлю. Задумывается. Говорит: — Сильно ты его зацепил. Давай так попробуем. Стягивает свитер, бросает Лэри: — Надевай. Тот слушается без лишних возражений. Слепой берёт его за руку, и они пробуют выйти снова. На этот раз Слепой чувствует преграду — вязкую стену плотного воздуха. Они идут медленно, тяжело, будто в воде, долго-долго. А потом всё исчезает так резко, что они валятся на пол друг за другом и остаются сидеть. Первым очухивается Лэри: — Кажется, прорвались? — говорит робко, боясь поверить. — Прорвались, Слепой? Слепой молча встаёт, протягивает руку и так они идут дальше, словно два пьяных приятеля, вцепившись друг в друга насмерть. — Четвёртая, — шепчет Лэри. Значит, и правда вышли. Слепой выдыхает. Он и сам не до конца был уверен. Но теперь всё хорошо. Вваливаются в спальню одновременно. Будь оба немного потолще, застряли бы, как пробка в винном горлышке. А так только столкнулись плечами в проёме и завалились в комнату на радость стае. По крайней мере, одному её члену точно. — Вот он!!! Вот он, наш вожак!!! — взрывается восторженным воплем Табаки. — Живой! Смотрите все! И Лэри с ним! «Это моя сумасшедшая стая, — думает Слепой. — Глупо было бы рассчитывать на то, что они все спокойно спят в Самую Длинную». Тем временем раздаётся грохот и подозрительное шуршание. Это Табаки решил преодолеть последние, отделяющие его от любимого вожака, метры, и не успевает Слепой сдвинуться с места, как он уже тут — лезет вверх по ногам, словно сбрендивший от тоски кот. — Как меня сегодня все любят, — ворчит Слепой, но помогает Шакалу — подтаскивает его выше и сажает на бедро, словно мамочка малыша-переростка. Тот мигом обнимает его за шею и нежно кошачьим голоском воркует в ухо, как они все скучали и как они рады, что он жив и «всё такое». — Какое «такое»? — недоумевает Слепой. — Что у вас тут творится вообще? Подходит к центральной кровати, ссаживает Табаки и, вдруг вспомнив о Лэри, поворачивается к нему: — Если не хочешь, чтобы это повторилось, не ходи пока один по коридорам. По крайней мере месяц. Со стороны бандерлога доносится резкий вздох и шорох. Через секунду в Слепого прилетает его собственный свитер, а Лэри скрывается в ванной. Включает там воду, чтобы никто не слышал его всхлипываний. Все, конечно же, слышат, но делают вид, что нет. — Так что тут у вас? — снова спрашивает Слепой. — Табаки сочинял тебе некролог, — оживает Волк. — Очень печальный. — Он собирался прыгнуть в окно! — взвивается Шакал. — А потом исчез! В Самую Длинную! Что я мог подумать?! Слепой, я хотел собрать поисковый отряд, но эти негодяи, которых ты считаешь своей стаей, палец о палец… Задыхается и демонстративно кашляет минут пять, игнорируя протянутый Македонским стакан воды. «Дурдом», — резюмирует Слепой и отправляется спать. Залезает на койку, утыкается носом в свитер, хранящий запах Призрака. Хочет погрузиться в воспоминания об уходящей ночи. Не тут-то было. Рядом кто-то садится. Ну как «кто-то». Сфинкс. Сидит и молчит. И зачем пришёл? Ночная жизнь между тем продолжается. Чёрный и Волк курят и тихо переговариваются у окна. Лорд и Табаки, забыв былые разногласия, мирно играют в шахматы. Македонский в ванной что-то говорит бандерлогу. И только Горбач замер на своей полке, как мышь. Можно было бы решить, что он спит, если бы Слепой не умел отличать дыхание спящего от дыхания бодрствующего. Испуганного бодрствующего. Слепой уверен, что Горбач сейчас лежит, крепко зажмурившись, и боится ночи. — Где был? — заводит Сфинкс светскую беседу. — Где и всегда, — туманно отвечает Слепой. Сфинкс вздыхает и замирает. Кроме самого Слепого, он единственный в Доме, кто способен вот так замирать — как охотник, чтобы не спугнуть дичь. — А Лэри где нашёл? — делает он ещё одну попытку спустя несколько минут. — На перекрёстке, — Слепой всё ещё надеется уснуть, но Мудрец явно пришел не колыбельную ему петь. — Там, на перекрёстке, сильный мороз? Поэтому ты, как порядочный вожак, отдал свитер младшему товарищу, а сам остался голый? — Ага, — Слепой демонстративно зевает и накрывается одеялом с головой, но Сфинкс не из тех, кто понимает намёки, пока не скажет, зачем пришёл. — Слушай, ну хватит уже дуться, а, — он граблей сдвигает одеяло ему с лица. Слепой лежит с открытыми глазами и невидящим взглядом смотрит в дно второго яруса. — Табаки не один здесь волновался, если что. — Серьёзно? — Если бы что-то с тобой случилось, я бы себя в жизни не простил. — Так ты за меня переживал или за себя? Сфинкс устало вздыхает. — Ну почему с тобой всегда так непросто? — Мы, люди, вообще очень сложно устроены. — С каких это пор ты заделался философом? — С тех самых, как лучший друг обвинил меня во всех смертных грехах. Но я на него не злюсь. Предпочитаю относиться философски. В конце концов, в чём-то он даже был прав. — Ладно, прости, — Сфинкс, наконец, говорит то, зачем пришёл. Как будто нельзя было обойтись без прелюдий. — Ты меня тоже. Слушай, я правда устал. Больше ничего не говоря, Сфинкс уходит, оставляя Слепому возможность зарыться носом в свитер, а мыслями — в воспоминания. Самые длинные ночи тоже рано или поздно заканчиваются. И дни идут своим чередом. Иногда пролетают, но чаще вмещают в себя столько, что могут сойти за недели, а то и месяцы. Слепой не считает их: что толку, если даже сама Призрак не могла точно сказать, когда снова появится? Он просто живёт, как обычно: дни, вечера. И ночи — временами в своей кровати, а чаще в Лесу, бегая старыми тропами, исследуя новые. Забываясь простыми волчьими мыслями. В Ночь Сказок он вдруг, неожиданно для самого себя (а скорее под воздействием адских настоек Шакала), рассказывает о мире Теней, Единых и цветущем жасмине. О Дверях, что ведут сквозь пространство и время куда угодно, да вот хоть и в Дом. И об отважных путешественницах, входящих в эти Двери. Все слушают, затаив дыхание, но когда он, войдя в раж, порывается было завести про звёзды и Древнюю Матерь, его обрывает Табаки, сурово напомнив: — Только одна сказка от одного человека! Он умолкает. А наутро, проснувшись, чувствует себя невероятным треплом, хотя, по сути, не сказал ничего особенного. Неожиданно для всех Дом покидает Ральф. Не прощаясь, не предупреждая, просто однажды выходит из своей комнаты с чемоданом в руке и исчезает за воротами в Наружности, мгновенно растворившись в воздухе. Это событие встряхивает Дом, стены покрываются орнаментом «Р1», а о его исчезновении не говорит, наверное, только ленивый. И ещё Слепой, потому что знает — Ральф уже помечен отпечатком этого места, рваным выжженным клеймом с надписью «Дом» так глубоко, где это клеймо уже ни за что не вывести. Его возвращение дело времени. В сущности, не такого далёкого. Первый приступ острой тоски неожиданно настигает его в самом начале лета, прямо с утра, когда он, как обычно, возвращается с ночной прогулки в спальню. Приступ подкарауливает его на подходе к четвёртой, коварно застигнув врасплох выцарапанной на стене лаконичной надписью «уже никогда». Послание мог оставить кто угодно и для кого угодно, но Слепому оно вдруг представляется зловещим пророчеством, выдавленным самим Домом лично для него. Накатывают тошнота и слабость, внутренности скручиваются тугим узлом, грозя вытолкнуть наружу всё съеденное ночью. К счастью, в эту пору коридоры пусты, он упирается ладонью в стену и дышит, и дышит, и дышит. Проводит рукой по лицу и понимает, что она дрожит. «Это уж слишком, — думает. — Какой из меня, к чёрту, вожак». По стеночке доползает до спальни, находит гитару и тем же манером выходит обратно. Лишь краем уха уловив нервное дыхание с кровати Македонского. Мелькает мысль, что надо бы последить за ним повнимательнее, что он сам не свой после того, как вернулся из клетки. Но мозг, слишком озабоченный собственным самочувствием, чтобы думать о чём-то другом, выталкивает лишние мысли. Слепой целый день проводит на чердаке с гитарой и воспоминаниями, возвращается только к ночи, чтобы поужинать припасёнными для него стаей бутербродами и рухнуть в кровать. Той ночью в Четвёртую приходит смерть. Странная, никем не жданная и в своей непредсказуемости совершенно нелепая. Она уводит с собой одного из них незаметно и тихо. Так тихо, что они, привыкшие чуять опасность на расстоянии, даже не вздрагивают во сне. А утром… Это утро врезается в память Слепого надолго. И недели, и месяцы он видит потом его, это проклятое утро, в чужих снах с разных ракурсов и каждый раз, просыпаясь, думает: «Как?! Как такое могло произойти в моей стае?» … сначала чьи-то разговоры. «Просыпательные» песенки Табаки, Лорд находит под подушкой оставленный там кем-то бутерброд, жуткий скандал. Всё, как обычно. Потом Шакал затихает, что-то шепчет. Зовёт Горбача. Они переговариваются втроём с Лордом, в голосах странные нотки. С чем-то возятся, что-то трясут, кровать ходит ходуном. Слепой понимает, что что-то неладно, при звуке первой пощёчины. Вздрагивает, будто сам её получил, в голове запоздало взвывает тревога. Он садится на кровати и громко спрашивает в чём дело. Тот же вопрос задаёт Сфинкс из дверей ванной. Растерянные жалкие голоса. А он всё ещё не понимает, не оценивает масштаб трагедии. Не верит, что здесь, в его Доме с одним из них могло случиться что-то действительно страшное. А потом этот крик. Не крик, а звериный вой (ведь не может же в самом деле человеческое горло издавать таких звуков?). … И схватить, оттащить, увести оттуда, держать крепко за плечи, чтобы не дать, не дай бог, не дать снова провалиться ТУДА, откуда может уже не вернуться. Мудрец вырывается, кроет последними словами, но это тот самый случай, когда не грех применить силу. Он здоровый, и, даром, что без рук, умудряется несколько раз съездить Слепому по морде. На помощь приходит Чёрный, и они волокут его вдвоём по коридору к кофейнику, запихивают туда, закрывают двери. Слепой бросает: «Иди за пауками», а сам запирается внутри вместе со Сфинксом, прислоняется спиной к двери, готовый держать оборону до последнего. В такой ранний час кофейник пуст, и очень хорошо — Мудрец совершенно съезжает с катушек, крушит всё подряд, летят стулья, столы, со звоном разбиваются чашки, а Слепой молча стоит, вжавшись в двери и слушает. О том, что: «Какого х** ты держишь меня тут?» «Это ты?! Твоя работа? Ну, признайся!» «А-а-а-а, ты же всегда его терпеть не мог, ну как, теперь рад?» И выдохшись, моляще: «Ну пусти, пожалуйста, мне надо его увидеть. Вдруг всё не так, как казалось?..» Но Слепой знает: всё так. И Сфинкс знает тоже. Разломав всё, до чего мог дотянуться, находит под стойкой какую-то бутыль и жадно глотает, давясь её содержимым пополам со слезами. Теперь уже можно перестать подпирать дверь, теперь плечи нужны для другого — подставить страдающему пьяному вдрызг другу. Обнять и сидеть, баюкая, за стойкой, пока не выпьет бутыль до капли и не вырубится прямо на полу. Потом дотащить (опять с Чёрным) до спальни, сгрузить на кровать и остаток дня сидеть рядом. И лечь спать потом там же, прямо на полу, завернувшись в одеяло, как в былые времена на пороге у Лося. Но не заснуть, а думать, думать о том, что случилось, всю ночь. И всё равно ничего не понять. Весь следующий день он ходит по пятам за Сфинксом. Не оставляет его ни на миг. Мудрый клянётся, что теперь он в порядке. Обещает обойтись без истерик. Сожалеет о своих вчерашних словах, помогает собирать разгромленный кофейник. Ведёт себя спокойно и тихо, но это благоразумие никак не влияет на вожака: он слушает, молча кивает, где надо соглашается. Потом встаёт и снова идет вслед за другом. Даже когда Сфинкс, наконец, выходит из себя и орёт из-за закрытой двери туалета: «Да что за хрень, Слепой, дай мне хоть в сортире одному посидеть!!!», — он всё равно подпирает снаружи стену, недовольно бурча, чего я там, дескать, не слышал. И так день за днём, пока не приходит время Прощания. Но есть кое-что, о чём Слепой не может не думать с тайным облегчением: за общей на всех густой пеленой утраты совершенно скрылась личная тоска. Сутки, наполненные присмотром за Сфинксом, заслонили собственную пустоту. А в свободные минуты он прокручивает в голове события дней, предшествующих смерти Волка. Те, свидетелями которых был он сам, и те, о которых узнал после. Ему кажется — он уже знает ответ, но держит это знание при себе. Никому оно не принесёт радости. Македонский, Македонский… Маленький уставший Дракон. Что потребовал от тебя Волк? Какой ультиматум стал для него смертельной ловушкой? Он понятия не имел кто ты такой, а если бы имел, полез бы со своими просьбами? Может, и тогда бы полез. Волку нравилось ходить по лезвию. Он не знал, что порой попадаются обоюдоострые, а каждый Дракон трепетно хранит свои сокровища. Даже если ненавидит их всей душой. В те дни Слепой чувствовал себя практически живым. Ближе к осени он вдруг снова оказывается в Могильнике. Выходит смешно: не успевает он даже слегка (по собственному мнению) разболеться, как стая в полном составе берёт его под белы ручки и конвоирует в обитель Пауков. И никакие доводы, споры и обещания съесть целую банку мёда и запить литром молока, не помогают. — Ага! — многозначительно говорит Лэри. — Знаем мы тебя! А Табаки мечтательно добавляет: — Потом опять появится сами-знаете-кто, костей не соберём. Сфинкс цыкает на Шакала, а Слепой мрачнеет, идёт дальше без лишних разговоров. И выглядит, наверное, таким вялым и потерянным, что Пауки моментально загребают его в свои сети. На этот раз он в палате не один, а с каким-то новичком — Фазаном. Фазаны совершенно отдельная каста, принадлежащая скорее Наружности, чем Дому. И как любое проявление Наружности, они вызывают в Бледном неясную, но стойкую неприязнь. Поэтому он не говорит с соседом и даже не спрашивает его клички, а на вопросы отвечает коротко и односложно, отбивая охоту к продолжению беседы. Справедливости ради стоит сказать, что Фазан не настырен и ведёт себя тихо. Целыми днями шуршит карандашом в блокноте и совсем вожаку не мешает. Каждый день к Слепому кто-то приходит, чаще всего Сфинкс. Интересуется здоровьем, вполголоса — не доверяя Фазану — рассказывает последние новости. Как любящая бабушка, поправляет одеялко. Приносит апельсины. Кошмар. Чтобы совсем не затосковать и не поймать новый приступ меланхолии, Слепой изобретает игру — внутренний диалог с Призраком. Это нехитрое занятие наполняет дни смыслом, а от того, что он отлично знает её, свою Тень, разговоры выходят почти настоящими. Он проводит время, лежа на кровати с закрытыми глазами, и с утра до вечера ведёт внутренние беседы. Увлекательнейшее времяпровождение, оказывается. А время идёт. Даже в Доме, хотя и по-своему. Идёт кое-как, через пень-колоду. То ползёт, то летит, то совсем останавливается. «Это из-за Табаки оно ведёт себя, как взбесившийся компас рядом с магнитом», — думает Слепой. И всё чаще размышляет о том, как время движется в Наружности. От одних мыслей о ней ему становится дурно, кожа зудит и чешется, покрываясь пятнами. Она — единственное, что вызывает в Слепом настоящий ужас. А больше, пожалуй, и ничего. События, события. Дом полнится ими, щедро делясь со своими любимчиками. Что ни день, то история. Что ни ночь, то длиннее обычной. Стая разживается новичком, тем самым лазаретным Фазаном. — И что вас так удивляет? — хмыкает Сфинкс, когда однажды вечером Табаки и Лорд приносят им «радостную» новость. — Он целых три дня прожил в одной комнате со Слепым. Парень был обречён. — Так-так-так-так-так, — возбуждённо частит Табаки, — значит, ты полагаешь, что Слепой — носитель вируса? — Мы все тут носители, — раздаётся Глас Свыше. Горбач лежит в своей палатке и вещает откровения прямо оттуда: — Это не Дом, это Лепрозорий. Специальное место, созданное Наружностью, дабы не распространять заразу. — Какая интересная мысль! — Табаки возбуждённо кружит по комнате, заставляя сидящего на полу Слепого всё сильнее поджимать ноги от греха подальше. Когда Шакалу вот так вот, вдруг, открывается Истина, ему не до таких мелочей, как чья-то пятка в колесе Мустанга. Останавливается у кровати Горбача и задирает голову. — О, Великий Учитель! Поведай нам, кто тогда Фазаны в твоей системе Мироздания. — Не кто, а где, — глухо ворчит Великий из палатки. — Они в карантине. Где-то прокололись однажды, теперь реабилитируются перед Наружностью. Выслуживаются по-всякому. Не каждому, как мы видим, удаётся. — Безумие передаётся воздушно-капельным путём… — задумчиво тянет Лорд. — Что ж, это многое объясняет. Действительно, кто может исключить подобный вариант? Вот только… — В вашей теории есть пробел, — лениво говорит Слепой. — Здоровый такой, вон на той койке спит. Однако Табаки не так просто сбить с истинного пути. Он фыркает: — Чёрный-то? Тоже мне, пробел. В семье не без урода. И вообще, может, мы его ещё плохо знаем. Может, он нам всем ещё покажет. Так свихнётся, что мама не горюй. Ещё завидовать начнём, помяните моё слово. — Ну как скажешь, — покладисто соглашается вожак. — Ты в психах толк знаешь. Хотя Чёрный… Он задумывается, что такое должно случиться, чтобы сдвинуть Чёрного с фарватера нормальности. Так ничего и не придумывает. Бросает это занятие, рассудив, что со временем загадка разрешится сама собой. Потому что раз уж Табаки потянуло на пророчества — это неспроста. Если где-то прибыло, значит где-то убыло. Даже такой простой закон в Доме работает через задницу. И прибывает, и убывает в той же Четвёртой, а так неправильно, так не должно быть. Только кто же их спрашивает? Теперь у них есть Курильщик, но нет Лорда. Слепого не покидает чувство, что его надурили, но непонятно где. Из-за этого он нервничает больше обычного, хотя вряд ли это кто-то замечает. Потеря Лорда для стаи почти так же тяжела, как и потеря Волка. С тем исключением, что сейчас они хотя бы могут попрощаться. И, сидя над Могильником в полном составе, они ждут, когда выйдет Сфинкс и озвучит их общий приговор. Слепой курит и вспоминает, как Лорд появился в Четвёртой — изнеженный, капризный и жалкий в своём высокомерии. Бледный тогда практически отказался от него, мол, это прирождённый Фазан. Но Мудрец сказал: «Я сделаю из него человека». И сделал. Как он разглядел этого человека в истеричке, что подселили к ним в комнату — уму непостижимо. Слепой удивлялся, а Призрак ему говорила: «Есть люди пустые. Но не как кувшин, который можно наполнить, а как барабан — пустота, обтянутая кожей. А есть те, что состоят из деталей. Тебе кажется — ты видишь чёткую картину, а подойди поближе — там тысячи склеенных кусочков. Наверное, Сфинкс просто подошёл к нему ближе тебя. Не переживай, никто не может знать всё на свете». Слепой нервно тушит окурок об пол. Если немного дать волю мыслям, не контролировать их, они то и дело возвращаются к одному и тому же. К одной и той же, точнее. Хотя темы для внутренних разговоров давно уже закончились, и остаётся либо гнать их от себя всеми силами, либо постоянно мусолить то же самое. Сил уже больше нет. Со всеми этими происшествиями он живёт более-менее ровно. Их с Призраком логово на чердаке облюбовали Македонский и Химера. Странная парочка, хотя ему ли говорить о странностях? Иногда, чувствуя подступающую темноту тоски, он садится на окно и наигрывает потихоньку свой талисман — мелодию Леса. Помогает и Лес настоящий — забыться, уйти от роящихся в голове нескончаемых мыслей. А время идёт. Второй неожиданный приступ чёрной меланхолии накрывает его в самом неподходящем месте и времени из тех, что можно вообще представить. В дверях спортзала, в ночь поединка с Помпеем. Слепой стоит в дверном проёме, слушает тихие разговоры. Домовцы становятся в круг, негромко переругиваясь за право стоять, где, по их мнению, будет лучше видно. И вдруг совершенно идиотская, подлая мыслишка: «А может поддаться? Да и к чёрту всё». В ответ в голове немедленно звучит старое заклинание: «Кто-то ещё поможет им, кроме тебя?» И сразу, без предупреждения, обрушивается то самое мерзкое, скручивающее внутренности чувство, и сердце колотится, и руки дрожат, и хочется сесть или лечь, свернувшись клубком, или обернуться и выть, выть без остановки. Или хотя бы и правда сдаться и просто сбежать, потому что драться в таком состоянии — самоубийство чистой воды. Он прислоняется к стене и думает, что теперь делать. Затуманенным разумом понимает, что рядом стоит Сфинкс и что-то вполголоса говорит. Напрягается изо всех сил и слышит тревожное: — Ты в порядке? Выглядишь паршиво. Слепой? И внутренний голос орёт: «Разозлись!!! Это выход! Вот, что тебе нужно — разозлиться!» Он представляет Дом, управляемый Помпеем, и становится совсем хреново. Но всё же в глубине поднимается то, что он ждёт: злость. Сначала чуть-чуть, но взлелеянное до жути похожей на Наружность картиной чувство быстро перерастает в дикую ярость. — Да что с тобой такое? — шипит Сфинкс. — Всё в порядке, — бросает Бледный и отлипает от стены. — Идём. И пока они идут, всячески поддерживает её в себе, подпитывает новыми воображаемыми образами. Совсем недолго, несколько шагов — и он в круге. И Дом раздувает для него время, как пузырь, как гигантский гриб. Он тут, внутри, а все остальные снаружи. Стихают разговоры и даже как будто замирает дыхание, и только гулкие тяжёлые шаги идущего на смерть отдаются эхом внутри Слепого. Один пируэт, совсем небольшой, а для противника вообще неуловимый. Они в разных вселенных, в разных системах. Удар. И всё кончено. Быстро, да. Но Слепой сейчас не в том состоянии, чтобы совершать показательное представление, задуманное им вчера лишь с одной целью — сохранить другим глупцам их несчастные жизни. Вчера на сборе вожаков Помпей вёл себя дерзко. Нагло и невежливо. Предлагал уладить миром. Предлагал сдаться прямо сейчас и не тратить его и всех остальных время. Слепой слушал молча, с обычным своим выражением внимая эту чушь. Только пальцы сами собой барабанили по столу. Кто угодно, зная Слепого, напрягся бы ещё тогда. Но Помпей Слепого совсем не знал и сам сделал свой выбор. Бледный же решил на поединке устроить спектакль. Для тех, кто его ждал и в назидание предполагаемым помпейским последователям. Не вышло. Ну что ж. Пусть ждущие шоу остались слегка разочарованными, но для других краткость поединка скорее даже к лучшему. Не оставляет сомнений. Он садится на корточки, чтобы забрать нож. Лезвие выходит с хлюпающим звуком и почти такой же он слышит откуда-то справа. Наклоняет голову, пытаясь разобраться, от кого именно, но тут все оживают, разом говорят, круг распадается. Хлопает дверь. С корабля бегут первые крысы. «Не будь к ним слишком строг, всё же не каждый день они видят смерть». «И хорошо», — отвечает он сам себе, а вслух говорит: — Все сдайте ножи. Завтра будет обыск. Кто-то расстилает куртку, и они вереницей идут к выходу, по пути оставляя ему стальную дань. Под конец свёрток выходит довольно большим и увесистым, Слепой тщательно заворачивает его и уносит в свой подвальный тайник. А потом, наконец, в Лес. И жизнь налаживается.