Братья по дождю

«Те, кто будут жить, не теряя веры в чудо, обретут его…»

— Нет, я, конечно, понимаю, — говорит Рыжий, размазывая пальцем по столу кофейную лужицу, — зачем этот закон был принят тогда. Но слушай, сейчас ведь всё по-другому. Столько лет прошло, да и мы не они. Зачем себя ограничивать… Он говорит и говорит, без остановки. Вкрадчиво, доходчиво и убедительно. Слепой его совсем не слушает. Думает о том, что Рыжий, несомненно, Лис и единственный в Доме остался без стаи. И что, как и все представители его вида, так ловко притворяется все эти годы, что не только живёт припеваючи среди Крыс, но даже стал их вожаком. «Потрясающе», — сказала бы Призрак. Слепой дёргает подбородком и возвращается в кофейник. К говорящему Рыжему. —…и ты знаешь, другие не против. Даже скорее за. Ты не подумай, что я в обход тебя их начал расспрашивать, просто так вышло случайно… — Ладно, я понял, — прерывает Слепой бесконечную речь. — Завтра я подумаю, а послезавтра скажу решение. На самом деле, решение уже принято и давно. Всё это ерунда про отсутствие общения, и что они должны хоть сколько-то узнать друг друга перед выпуском, но страх перед запретом… Бла-бла-бла… Всё это мало его волнует. Между ними нет стен, и кому надо — прекрасно общаются. Тот же Рыжий, к примеру, даже не утруждается скрывать свои сомнительные отношения с Длинной Габи, и никто ему не указ. Да и Македонский с Химерой — отличный пример. Вся эта болтовня ничуть не волнует Слепого, важно другое: сколько на той половине Дома ходящих и прыгающих. Сколько из них до сих пор остаются в тумане, не зная о собственных возможностях. И скольким из них новый закон такую возможность откроет. Поэтому да, решение принято. Но Рыжему об этом знать не обязательно, пусть помучается. Случайно у него вышло, как же, как же. Усмехнувшись собственной мстительности, он бросает коротко: — Пока. И встаёт из-за стола. На следующий день, когда стая уходит на обед, он остаётся в спальне один — нет аппетита. Тихонько бренчит на гитаре, думает о своём. В комнате тишина, только на шкафу чем-то шебуршит ворона. Дверь открывается, и кто-то входит в их маленький коридорчик. Слепой не обращает внимания, мало ли кто и зачем вернулся, не дойдя до столовой. Но потом слышится звук поворачиваемого в замке ключа, и он откладывает гитару, потому что это уже интересно. Кому и зачем понадобилось вдруг здесь закрываться? Он и думать забыл о вчерашнем разговоре с Рыжим, но вот в комнату вплывает сладкий аромат духов, и он мигом понимает, в чём дело. Оставаясь внешне невозмутимым, внутри покатывается от смеха. Рыжий-то не промах, подстраховаться решил, лис. Аромат проплывает к нему через всю комнату и устраивается рядом. — Привет, вожак, — томно хрипит Длинная Габи. И, прежде чем он успевает что-то ответить, обнимает за шею и целует… Почему-то в ухо. Ощущения странные, промахнулась она что ли? Но нет, губы нежно посасывают его мочку, а руки по-хозяйски шарят в самых разных местах. И Слепой совершенно теряется. Не этого он хотел, заставляя Рыжего ждать с ответом. Потом думает: «А почему бы и нет?» А дальше ему уже не до раздумий. Всё-таки Габи — мастер своего дела. После расслабленно лежит наверху, на койке у Лэри (как они, спрашивается, тут оказались?) и, уже не сдерживая себя, беззвучно смеётся. Габи хрипло спрашивает: — Чего й то ты? — но на всякий случай улыбается тоже. Слепой трогает ухо, и пальцы становятся липкими. Он вообще весь липкий. Сверху в помаде, а снизу… Ну, точно не в ней. — Чего ржёшь-то, вожак? — повторяет его сказочная принцесса, мать её за длинную ногу. — Да так, — он пытается успокоиться, но получается плохо, и, подражая знакомому голосу, произносит вслух: — «Не жаль тебе, — говорит, — терять тело, совсем не узнав о его возможностях?» — И кто так говорит-то? — Призрак, — стонет он от смеха. — Обязательно ей расскажу. Будет довольна. Габи подозрительно сопит. — Кто это — Призрак? Твоя подружка? Чё-то я такую здесь не знаю. Но ты лучше не говори ей. А то мало ли что. Дверь начинают дёргать. — Вот надо же, незадача, — ничуть не расстроенным тоном сокрушается Габи. — Не успели разбежаться. — Тебя это волнует? Она как будто даже оскорбляется. — Меня-то нет. Я думала, тебя может. Он прислушивается к собственным ощущениям. Ощущения говорят, что всё хорошо и даже более того — лучше, чем когда бы то ни было. — Нет, — говорит. — Меня тоже. В замке ковыряют отмычкой, в комнату на полном скаку влетает Табаки. И начинается кутерьма. И дальше, безостановочно, одно за другим. Новый закон, новые гости. Дом оживает, встряхивается, как пёс после долгой прогулки, наполненный образами, голосами и ароматами, новыми надписями на стенах, новыми тайниками в кадках цветов. Новыми яркими эмоциями. Слепой ходит по шумным дневным коридорам и чувствует, что ему, Дому, всё это очень нравится. И убеждается, что решение было принято правильно. А потом в связке событий, начавшихся с возвращения Ральфа, в их стае снова появляется Лорд. Опять другой, уже третий по счёту. Заставляя Слепого снова задуматься — из скольких кусочков слеплен этот эльф, сколько ещё Лордов он в себе скрывает? И как близко нужно к нему подойти, чтобы разглядеть их все? Неминуемо, неотвратимо близится Самая Длинная. «Прошёл почти год, — думает Слепой. — Целый год, в котором несколько раз по несколько месяцев». И позволяет маячившей где-то вдали, у границы сознания, мысли подойти совсем близко, выбраться наружу. Что если она не придёт совсем? Что тогда делать? В Доме ночь. Он сидит на полу у стены, съёжившись, обхватив колени руками, держит себя, не позволяет развалиться на части. Наверное, издаёт какой-то звук, потому что на большой кровати начинается возня и сонный голос Табаки спрашивает: — Ты чего, Слепой? Он поднимает голову, думает: была не была. И говорит: — Табаки, ты же мне друг? — Что за вопрос, Слепой, конечно, — зевает в ответ Шакал. — Ну будь тогда другом, скажи мне… Только один раз, больше никогда не спрошу, обещаю… Я дождусь её, а? Не говори, когда, сколько ещё её не будет, просто «да» или «нет»? Он уверен абсолютно, что Шакал сейчас скажет: о чём это ты, мол, не понимаю. Какая ещё «она», почему это я о «ней» должен что-то там знать? Ложись-ка ты лучше спать, Слепой, пьян ты, наверное. Но Табаки молчит, зарождая в вожаке надежду. А потом убивает её быстрым чужим шёпотом: — Я не знаю. Ни на одном из кругов её прежде не было. Я бы и рад помочь тебе, но не могу. И дальше тишина, и только сонное дыхание стаи. А следующей ночью они пьют с Мудрецом, и, доведя Слепого до нужной кондиции постоянно наполненной кружкой, тот, как будто невзначай, спрашивает: — О чём это ты говорил вчера с Табаки? — Ты что же подслушивал, а? — пьяно смеётся Слепой, но Сфинкс невозмутимо парирует: — Хорошо ещё, что только я один. У тебя, знаешь, очень громкие мысли. — Громкие-громкие… — Слепой пальцами пробует край кружки и добавляет настойки себе и Сфинксу. Прихлёбывает и только после этого продолжает: — но всё ж недостаточно громкие. До Наружности не достают. Сфинкс слушает молча, ждёт продолжения. И Слепой продолжает. Думает: «А что уже терять?» Думает: «Может, хоть немного полегчает». И рассказывает ему всё. Не ожидая поддержки или осуждения, просто исповедуется другу. Потом можно будет списать всё на спирт, но сейчас он знает: надо выговориться. А на кого и перекладывать часть внутренней пустоты, если не на лучшего друга? «Это же Сфинкс, он всегда на твоей стороне». Но так ли? И вот уже Самая Длинная, длинная ночь. Со всеми своими безумствами, охотой и песнью Саары. Впервые он решает подойти к нему близко. Даёт напиться своей крови и в полуобморочном состоянии слушает, и слушает, и слушает его голос. Потом засыпает и просыпается, а ночь всё идёт… …и Рыжий Лис скулит от страха в уборной… …и трое психов, обезумевших от ночной охоты, ломятся в дверь, но отступают при виде Хозяина Дома… …и Ральф, в шоке от раны, полученной от одного из безумцев, но винящий почему-то Слепого… …и Слепой, корчащийся от боли и тошноты на полу чужой комнаты. Чужой, но всё-таки части Дома. И этой частью видящий, слышащий, чувствующий страх человека, стоящего напротив. Он старается скрыть этот страх даже от самого себя, мол, как это вообще взрослый сильный мужчина может бояться мальчишки на грани истощения? Но боится, и ужас наполняет комнату, и мысли мечутся из угла в угол, сталкиваясь, не находя выхода в запертом пузыре времени. И, пытаясь взять собственный страх под контроль, мужчина кидает в мальчишку мокрой тряпкой: «Убери за собой!». Слепой покорно размазывает части себя по полу, собирает и уносит, ни звуком, ни вздохом не протестуя, потому что много, практически всё, прощается Ральфу за Лорда. Потому что Ральф под защитой: от психов, от Дома и от самого себя, пусть он этого не знает, но догадывается. И догадывается, за что ему такие привилегии… …и усталость, усталость от бесконечной ночи, когда хочется только одного: лечь, уснуть, забыться. Но ночь ещё в самом разгаре… …и вот уже Стервятник, как гонец с плохой вестью, стоит на пороге. Двигаться нет сил, но нужно идти. Собирая по пути всё новый народ в процессию, они тащат Краба на первый и оставляют там, как мёртвую жертву мёртвому богу, в окружении потрескивающего воска и жара свечей… …и Лэри, припомнивший прошлую Самую Длинную, не отходит от него ни на шаг… …и Чёрный… в самый неподходящий момент вдруг слетевший с катушек. И орёт, и бесится на Перекрёстке, отпихивает от себя чужие руки, и боится, боится, боится… …и Табаки восхищённо голосит: «Ну вот, а что я говорил!!!» и путается под ногами со своим Мустангом, тяжёлым, как отдельно взятый, сжатый в коляску мирок. И когда Слепой думает: «Ну всё уже, хватит, поиграли и будет. Теперь только завернуться в одеяло и вырубиться как минимум на сутки», ему вдруг прилетает кулаком в челюсть, потому что страх Чёрного сегодня сильнее Чёрного. И бешеным речитативом: — Это-ты-это-всё-ты-чёртов-демон-ты-заправляешь-здесь-всем-ты-решаешь-кому-жить-кому-умирать-только-не-мной-тебе-распоряжаться-сегодня-я-тебя-сука-достану-они-все-думают-ты бессмертный-ни х**-сдохнешь-так-же-как-и-другие-сволочь-ты-тварь!!! Страх отключает ему мозги, заставляя верить, что сегодня-то он точно возьмёт верх. И даже почти берёт, усталый Слепой даёт ему фору за годы спокойного существования рядом, но в какой-то момент ситуация выходит из-под контроля, и он чувствует панику в голосе Сфинкса: «Просыпайся!» и тогда просыпается по-настоящему. И выплёскивает всё то, что накопилось за ночь на несчастного Чёрного, вбивая в его затуманенную страхом голову: я никакой не бессмертный, дурак, но я на другом уровне существования и здесь тебе меня не достать. И размазать идиота по комнате, а потом позволить оттащить себя подальше и уснуть, наконец-то, уснуть, уткнувшись Сфинксу в плечо, потому что доползти до койки нет решительно никаких больше сил.

* * *

Он просыпается совсем не через сутки, а через несколько часов, от боли во всём теле, и думает: «А неплохо он меня вчера приложил, дурень здоровый». И радуется, что от усталости почти ничего не чувствовал ночью, иначе для Чёрного всё могло закончиться гораздо плачевнее. Да и для него, Слепого, тоже, потому что любое событие влечёт за собой следы, а он и так наследил уже тут изрядно. И весь день с помощью Сфинкса лечится примочками, бурдой из запасов Табаки и, конечно, мелодией Леса, потому что, к сожалению, раны на теле никак не компенсируют рану внутри. Он что-то мурлычет под нос, не вслушиваясь в собственный голос, а слушая Мудреца, которому вдруг приспичило вывести Чёрного на чистую воду, путём логики и рассуждений пытаясь объяснить его вчерашний припадок. Он, бесстрашный человек, выживший в железном мире, не знает, а Слепой не хочет объяснять, что Самая Длинная делает людей слабее, вытягивая наружу все их давнишние страхи. Которые проходят сами собой и сразу с наступлением рассвета. Потому и не стоит винить сейчас Чёрного за резкое возвращение в собственный разум. Потому и не стоит (почти) винить его за то, что вчера он слетел с катушек. У каждого свой способ бороться со страхами. «Лес, лес, — тихо напевает Слепой, — тёмный, душистый, пахнущий мятой…» С завтрашнего дня новая жизнь. Без мучений, без внутренних бесед, без бесконечного ожидания. С новыми планами на будущее. С завтрашнего дня. Сегодня можно ещё немного пострадать. «Лес, лес…»

* * *

«Теперь всё иначе. Теперь всё по-другому. Теперь я сам по себе». Каждое утро с одного и того же. Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц. Нельзя рассчитывать больше на Призрака. Нельзя ждать от неё помощи. Нужно выкручиваться самому. И он выкручивается, как может. Он почти всё придумал, осталось воплотить планы в жизнь. Получится ли? А какие у него варианты? В его планах Горбач, который понятия об этом не имеет. В его планах Лорд — сильнейший из ходоков. В его планах Крыса, которую, похоже, сам Дом послал со своими проблемами. И в его планах Сфинкс. Который в них, этих планах, самое слабое звено. Ничего, время еще есть. Ещё пока есть. И вот оно — лето. Уже на носу. Бьётся, стучит. Клювом дятла о дубовый ствол, солнечным светом в окно, тёплым летним дождём по асфальту. Вода лилась всю неделю. С крыши, с крыльца, с дорожек и с труб. Капала, текла, напевала журчаще, что их время подходит к концу. Что весна уже захлопнула дверь, а на пороге оно — лето. В Лесу его пока не видно, а здесь пожалуйста, — солнце нагревает стекло, и Слепой, куря в форточку, подставляет ему бледное лицо, поворачивает так и эдак. Думает: «И что в нём, в этом жарком облаке, всем нравится?» Он чешет заживающие царапины на груди, выкидывает окурок, одним движением головы прячется в волосы и спрыгивает с окна, в очередной раз убедившись, что такое удовольствие не для него. За обедом царит привычный хаос. Табаки и Горбач развлекают стаю обсуждением преимуществ рун перед картами таро. Табаки утверждает, что действие рун шире, что каждая несёт в себе множество вариантов, а значит диапазон возможностей предсказания необычайно велик, следовательно, та-дам: в вопросах предсказания судьбы рунам нет равных. Горбач не согласен и ровно по тем же причинам. Дескать, с таро гораздо больше конкретики и вариантов совершить ошибку практически нет. Дискуссия заходит в тупик. Горбач уже и рад бы прекратить, ему наскучил этот спор, но Табаки сдаваться не привык. — Вот что, милостивый государь, — пафосно выговаривает он, ковыряясь в своём рюкзаке, — я вызываю вас на провидческую дуэль. Только вы и я, здесь и сейчас, немедленно. На стол с хрустом падает мешочек с рунами. — Увы, увы, — Горбача не так легко подловить, — мои карты остались в спальне. — А вот и нет! — торжествует Шакал, и следом за рунами на стол приземляется колода карт. — Ты взял мои карты без спроса?! — возмущенно орёт Горбач. — Да ты совсем охренел, Табаки, скоро мы и сами по утрам в твоём рюкзаке просыпаться будем. — Да, взял! И как видишь, не зря. Давай-ка не будем терять времени, дорогуша, до конца обеда всего-ничего. Для чистоты эксперимента выберем жертву… То есть, человека, чья судьба сегодня решится. Вот, к примеру, Сфинкс. — Ну уж нет, меня не приплетайте, — говорит Мудрец, посмеиваясь. — Выберите кого-нибудь ещё. — Лорд? — Предпочитаю остаться в блаженном неведении. — Что ж, — категорично заключает Табаки, повернувшись к Слепому, — судьба всё решила за нас. Слепой, держи в голове вопрос, на который ты хотел бы узнать ответ. «Где ж ты раньше был со своими ответами?» — держит в голове Слепой, а вслух говорит: — Я сейчас тебе сам погадаю. Способ стопроцентный, работает безотказно. — Хм… Ну-ка, ну-ка, — Табаки заинтригованно перекатывает в ладонях мешочек. Бледный лениво откидывается на спинку стула и матово блестит на Табаки из-под волос белёсыми глазами. — Вижу, ждёт тебя дорога, не дальняя, но быстрая, летишь ты на своём Мустанге, как лихой ветер, да так, что рюкзак развевается. — Интересно, интересно! А куда я так лечу? — Ясное дело, куда — во вторую, выкупать у Рыжего назад портсигар Лэри, который ты вчера проиграл ему в карты. Потому что иначе кара неминуемо настигнет тебя этим же вечером, когда Лэри будет собираться на свидание, полезет в шкаф за чистыми носками и не найдёт там своего портсигара. Впрочем… — добавляет Слепой, склонив голову и к чему-то прислушиваясь, — может быть, я и ошибаюсь. Табаки выдыхает. — Да, скорее всего ошибаюсь, — кивает Слепой своим мыслям. — Сегодня солнечно, и свидание Лэри и Спица вероятно перенесли во двор, пораньше. Так что, Табаки, твоя судьба настигнет тебя не вечером, а прямо сейчас. А вот и она. Дверь в столовую распахивается и к их столу приближается дробный перестук каблуков бандерлога. — Всем приятного аппетита, спасибо за компанию, жуйте, не торопитесь, а у меня ещё куча дел… — Шакал моментально сгребает в рюкзак своё добро со стола и под бодрое ржание стаи ретируется окольными путями из столовой. — Мои карты! — кричит, спохватившись, Горбач и беззлобно добавляет: — Вот же пройдоха, унёс-таки. — Браво, Холмс! — хлопает Слепого граблей по спине Мудрец. — Это было безупречно. — Всегда пожалуйста, — вожак берёт ложку и снова принимается за суп. Он в прекрасном расположении духа, даже удивительно. Может быть, от солнца и правда есть толк? — Чего это вы тут без меня ржёте? — спрашивает Лэри с набитым ртом. — Да так, — говорит Лорд, посмеиваясь. — Слепой анекдоты травит. — Слепой?! — Лэри даже жевать перестаёт, пару секунд думает и говорит: — Кстати! Представляете, там какие-то чудаки девчонку привезли. Выпуск на носу, а они заявились. Акула наверняка не возьмёт. Слепой подбирает выпавшую из пальцев ложку и продолжает есть. Девчонок привозят за этот год не впервые. Вовсе не обязательно каждую встречать лично. Но сердце вдруг начинает выстукивать собственный ритм. — А почему кстати-то? — спрашивает Курильщик, который сидит так тихо, что все о нём практически забыли. — Чего? — Ну, ты сказал: «Кстати» и рассказал про девчонку. Вот я и спрашиваю… — А-а-а-а-а, да! Она же, слушайте, жуть до чего на Слепого похожа. Эй, вожак, у тебя в Наружности сестры не осталось? Стул от толчка отлетает прочь и с грохотом кувыркается, пока не ударяется о стену. — Куда это он? — удивлённо спрашивает Лэри. — Что и правда сестра его, что ли? — Кто знает, — Сфинкс жмурится на солнце, как кот, и вид у него такой довольный, что того и гляди, замурлычет. — Кто знает… Слепой тенью проносится по коридорам. Не замедляясь при встрече с редкими прохожими, огибает их по широкой дуге. Они непонимающе оглядываются ему вслед, думают: что за пожар. Он бежит, и стены Дома нашёптывают ему вслед свои новости, но ему некогда их сейчас слушать. Он слишком торопится. На первом резко тормозит, переходит на шаг, а к приёмной подходит совсем медленно, успокаивая дыхание. «Это не она, — говорит себе, чтобы потом не разочаровываться. — Это не она. Я сейчас войду, пойму, что не она, и выйду обратно. Главное, без паники, ладно? Спокойно». Но замирает в дверях. Упираясь лбом в притолоку, заставляет себя собраться с духом и сделать шаг. Женский голос в комнате ахает, и что-то падает на пол. Он понимает, что дверь открыта, но ему уже плевать на всё, он думает об одном — как бы не упасть. Вот это же будет кошмар и позорище. Потому что сейчас, вот прямо сейчас, нос чует знакомый запах. Он слабее, чем раньше, потому и не ощущается сразу. А потом голос, тихий-тихий, но у него в ушах, как набатом: — Я же вам говорила.