Братья по дождю

«Ты совсем как во сне Совсем как в альбомах, Где я рисовала тебя гуашью…»

С моего места через окно видно кусочек неба и чайку. Она планирует в вышине, временами издавая свой коронный крик. Собирает своих собратьев. Мама говорит, что вопли чаек похожи на звуки бензопилы, но мне нравится их слушать. Для меня эти птицы — символ свободы. Солнечный свет заливает комнату, здесь тепло и уютно. Так и не скажешь, что за бортом минус пять. Надо мной парят накачанные гелием разноцветные шары, в кресле в углу спит мама. Мерно бежит кривая по экрану кардиомонитора. Мне сегодня семнадцать, и я привычно праздную победу над ещё одним годом здесь, в месте, практически ставшем моим вторым домом. В реанимации детской городской больницы №1. В первый раз я умерла при рождении, тогда меня долго откачивали. Я, конечно, не помню, но мама рассказывала, что с того дня и начались наши хождения по мукам. Больница за больницей, между ними реанимация. У меня редкий порок сердца и хреновое кровообращение. Благодаря терапии временами мне становится лучше. А временами — вот как сегодня. Сердце берёт и останавливается. — Привет! — лучезарно улыбается Марта, входя в палату. Проверяет показания, добавляет что-то в капельницу. — Как себя чувствуешь? Я пожимаю плечами. — Нормально. Хочу домой. — Скоро поедешь. Они меня знают. Среди персонала я личность известная. Легендарная, можно сказать. У меня было пятнадцать клинических смертей. Нет, теперь уже шестнадцать. Факт сам по себе выдающийся, но это ещё не самое интересное. Любопытно вот что: даже если меня вовремя не реанимировать, я всё равно оживу. Забавно? Ещё бы. Медсёстры за глаза называют меня Бессмертной. Как будто это что-то обидное. А мой младший братишка-вундеркинд и вовсе заявил, что я давно уже умерла, но по причине упрямства и природной вредности, отказываюсь это признавать и шатаюсь по миру ужасно материальным призраком. Мама ругается на него, говорит: «Это не смешно». А мне нравится. На встречах с такими, как я, тяжелобольными детьми, я всегда так и представляюсь: «Привет, я Лия, и я Бессмертный Призрак». Волонтёры меня обожают. С удовольствием таскают с собой по всевозможным медицинским организациям. Я частенько бываю в домах для детей-инвалидов, больницах и хосписах. Тамошних жителей я называю зябликами. А они меня солнышком. Говорят, я их грею. Говорят, заряжаю своей неуёмной энергией. Своей жизнерадостностью. Своим бессмертием. Я не против. Мне не жалко делиться, тем более, что энергии во мне и правда хоть отбавляй. При таком букете диагнозов, понятия не имею, откуда бы ей браться, но факт есть факт: если я не лежу после очередной отключки, я всегда чем-то занимаюсь. Много читаю, много рисую, играю на скрипке. Люблю петь, правда быстро выдыхаюсь. Варю мыло и придумала свой собственный аромат для духов. Шью мягкие игрушки. Занимаюсь йогой. Мне практически всё интересно. Поэтому отдать хоть каплю энергии тем, кому её так не хватает — самое малое, что я могу для них сделать. Но никто, кроме самых близких, не знает, зачем я на самом деле туда езжу. А всё очень просто. Я ищу. Когда мне было четыре, я принесла маме рисунок. Гротескный человечек, завешенный чёрными прутьями волос. С перечёркнутыми глазами. Шли годы, и мои рисунки становились лучше. К одиннадцати родители стали узнавать в человечке, поселившемся в каждом блокноте, меня саму. Какую-то совершенно одичавшую, несчастную, худую, оборванную и слепую меня. Разумеется, меня записали к психологу. И мы с ней быстро во всём разобрались. Я — это я. Он — это он. Мой друг, которого я часто вижу во сне. «Что ж, — сказала психолог родителям, — дети с тяжелыми заболеваниями часто бывают инфантильны». Поэтому, дескать, ничего страшного, что даже в мои преклонные одиннадцать, я всё ещё таскаюсь с вымышленным другом. — Инфантильна? — фыркнул папа. — Кто, Лия? Четыре недели назад она подбила соседских детишек петь в метро. — Я неплохо заработала! — возмутилась я, сидящая рядом. — Это верно, — вздохнул папа. — Неплохо заработала, купила газировки, обпилась до потери сознания и отправилась в больницу. Отлично провела время. Я пожала плечами. Тот раз был шестым. Я ни о чём не жалела — газировка была такая вкусная! Главное, папе об этом не говорить. На этом мои походы к психологу закончились. А сны нет. Со временем деталей стало больше. Детей стало больше. Я видела маленького, кудрявого, одетого, как уличный цыганёнок, и такого же грязного. Видела лысого, высокого, без рук, но с мудрыми глазами старика. Блондина, ослепительного, как кинозвезда, и настолько же высокомерного. И других: ярко-рыжего и белобрысого, горбоносого с тростью и доброго горбуна, окружённого стаей собак. Все они жили в доме. Нет, не так. В Доме. В месте, которое во сне казалось и моим настоящим домом. Я вижу его до сих пор, я знаю, как он выглядит. Только понятия не имею, где он находится. Вот такая вот незадача. Но чаще всех, гораздо чаще, мне снится один — маленький, худой, черноволосый. Незрячий. Удивительно похожий на меня саму. Его-то я и ищу. Прежде я никогда и никак не объясняла себе эти сны. Ждала их, скучала по ним. По нему. Но не связывала их с реальной жизнью. Пока однажды, три года назад, мне не приснился Мудрец, тот, что без рук. Он сидел на подоконнике полутёмной комнаты, курил и смотрел на улицу. Из света там был лишь красный китайский фонарик, отчего лицо его казалось болезненно-бордовым. — Почему так долго? — вдруг сказал он. Должно быть, кому-то в комнате. Меня они никогда не замечали, только я их. Но тут случилось странное — он повернулся и посмотрел прямо на меня. В полумраке глаза его по-кошачьи блестели, отливая зелёным. Он сделал ещё одну затяжку, затушил сигарету и махнул протезом в чёрной перчатке куда-то в сторону. — Посмотри, до чего ты его довела. Я обернулась и увидела Слепого (уже знала тогда его кличку). Он лежал неподвижно на кровати, скрючившись в позе эмбриона и обхватив руками колени. — Поторопись, — снова сказал Мудрец. — Он не в себе. А Дому нужен вожак. Я проснулась. И с этого дня начались мои поиски. Сначала с малого — напросилась к волонтёрам благотворительной организации, помогающей больным детям. Но они ограничивались одними и теми же подопечными, совсем редко выезжая куда-то ещё. И ни одно из этих мест не было Домом. — Представляешь, сколько в мире подобных домов? — спрашивал папа. — Очень хорошо представляю, — твердо отвечала я. — Один. — Да, но, чтобы отыскать этот один, придётся объездить тысячу и один, — вздыхал он. — Значит объездим, — оптимистично говорила я, и разговор на этом заканчивался. Мне невозможно повезло с родителями. Других таких больше не существует в природе. И ко мне, и к моему брату они относятся очень серьезно, без пустого пренебрежения к «детским» проблемам. Верят нам и поддерживают. Чем больше я сталкиваюсь с другими людьми, тем больше понимаю, как мне повезло. Я знаю, родителей не выбирают, но, если бы и пришлось, я в жизни не взяла бы других. Со всеми их миллионами. Деньги, статус, профессия — всё ерунда. Понимание — вот, что важно. Даже таким чокнутым сновидцам, как я. Скорее даже — особенно таким. Пока мои поиски не увенчались успехом. Но я не унываю. Это всего-то семнадцатая жизнь. Мама всё ещё спит, мне становится скучно. Беру верхний журнал из горы на тумбочке и начинаю листать. Гора журналов — идея из последних. Мысль не моя, лысый мудрец устал ждать от меня результатов и приснился снова. Правда, в этот раз он говорил не со мной, но я внимательно слушала. И очень надеюсь, что поняла правильно. Та же комната, тот же фонарик под потолком. В комнате царит стойкий алкогольный запах. На огромной кровати в центре сидят лысый в растянутой вылинявшей футболке когда-то зелёного цвета и цыганёнок, одетый словно на маскарад, играют в шахматы. Молча переставляют фигуры, с постными лицами раздумывая над следующим ходом. Такое впечатление, что они лишь притворяются, что играют, думая при этом каждый о своём. — Табаки, — прерывает молчание лысый, — я заметил, что ты давно не писал никому писем. Можно потерять хватку. — Действительно, — оживает кудрявый. — Непростительное упущение. Есть какое-то конкретное предложение? — Да нет, ничего конкретного, — лысый лениво поддевает фигуру пальцем протеза и сдвигает её на клетку вперёд. — Шах. И мат. Несмотря на кажущуюся несерьёзность игры, Табаки хмурит брови и задумывается минут на десять. После чего вздыхает и откидывается на спинку кровати. — Твоя взяла. Рассказывай. Лысый рассказывать не спешит. Достаёт сигареты, прикуривает, долго ищет в складках одеяла пепельницу. Испытывает приятеля на прочность. Тот терпеливо ждёт, блестя из-под курчавой чёлки глазами-пуговицами. Но после третьей затяжки позиции сданы, и он тянет: — Сфи-и-и-инкс! Лысый с идеально подходящим ему именем смотрит на свет сквозь пепел и, наконец, говорит: — Так вышло, что я слышал ваш ночной разговор. И сдаётся мне, что Дому не помешает реклама. — Так-так, — нетерпеливо кивает его приятель. — Можно бы написать пару писем в какую-нибудь редакцию, как ты считаешь? Исключительно в благотворительных целях. При этих словах, оба поворачивают головы и смотрят в угол, где на кровати вытянулся до сих пор незамеченный мной Слепой. — Это можно, — понимающе соглашается Табаки, — я бы даже сказал: нужно. Начну, пожалуй, прямо сейчас — Замечательно, — Сфинкс тушит сигарету и встаёт. — Пойду разомнусь. Не буду тебе мешать. Он идёт к двери, но оборачивается на голос Табаки: — Эй, Сфинкс. — А? — Отличная идея. Он пожимает плечами. Ненадолго замирает в дверях, снова оборачивается на спящего Слепого. Бросает: — Посмотрим. И выходит из комнаты. Проснувшись, я повторяю про себя, чтобы запомнить: «Сфинкс. Табаки». И думаю, ну что за бред. Что мешает хоть кому-то из вас назвать мне во сне нормальный человеческий адрес?! В голове само собой всплывает слово «наружность», и я замираю. Перекатываю его в голове так и этак: нет, не слышала раньше. И откладываю на полку «пока не нужно, но может пригодиться». Там, в голове, таких набралось уже на целый шкаф. И продолжаю поиски. Теперь папа привозит из городской библиотеки журналы кипами. Я методично их просматриваю в надежде увидеть хоть строчку, хоть знакомое имя. И ничего. Я понимаю, насколько сомнителен этот подход, слишком много всего могло пойти не так. Может, никто не откликнулся на письма Табаки. Может, просто написал в маленькой ежедневной газетёнке. А может, (об этом я запрещаю себе думать) мы с ними не только в разных точках пространства, но и времени. И с этим вообще ничего не поделаешь. Листание журналов — это соломинка, но я не знаю, за что бы ещё ухватиться. Меня тянет туда, как магнитом. Знать бы ещё, куда именно. Мама тихонько всхрапывает во сне. Бедная моя мамулечка, сколько она со мной намучилась. Сколько нервов, сколько седых волос. Я много думала о том, стала ли бы её жизнь счастливее, если бы тогда, в самый первый раз, я не выжила? Свободнее — да, легче — безусловно. Но счастливее ли? Не знаю. Они с папой так оба трясутся надо мной. Так переживают. Говорят, они меня выпросили. Не говорят у кого. Йорик младше меня на пять лет, его любят, но он такой самодостаточный. Ему нужны только книги и знания. Гениальная машина, а не ребёнок. Вот и вышло, что, хоть я и старшая, но заботы и любви получаю практически за двоих. Ужасная ответственность. Пальцы перелистывают журнал, глаза механически просматривают страницы. Я дохожу до середины, и тут… И тут. Забываю, как дышать. Секунды перетекают в минуты… Кардиомонитор начинает пищать. Я обретаю дар речи, кричу: — МА-А-А-МА-А-А-А! Она подскакивает, спросонья не понимая, где она, куда бежать и что делать. Соображает, кидается ко мне. — Что такое, детка, что? Я молча тычу в неё журналом с открытой страницей. Там, на развороте, почти на два листа фотография Дома. Внизу какая-то подпись и немного бессвязного текста, но главное, главное — вот это вот фото со старым серым зданием на нём. Таким ужасно знакомым, таким своим. Я зажимаю руками рот, смотрю на маму большими глазами. Вот же он, вот он, смотри. Он есть, он существует. Это он. Это он. Две самые-долгие-в-моей-жизни недели спустя мы всем семейством загружаемся в машину, собираясь в поездку. За это время папа путём нудных переговоров и настырности выудил из редакции журнала нужный адрес. — Туда восемь часов езды, — осторожно говорит мама и косится на мою отливающую синевой физиономию. — Совсем рядом! — радостно вздыхаю я. Мы договорились, что поедем туда, как только мне станет лучше, поэтому лучше мне день ото дня. Я пригрозила себе, что в случае рецидива не очнусь из принципа, и внушение подействовало. Спустя две недели меня выписали, и вот сейчас мы дружно собираемся в дорогу. Папа стоит у машины и молча смотрит, как я укладываю в багажник две наполненные вещами сумки и скрипку в футляре. Взгляд его очень красноречив, но он ничего не говорит. Я знаю — это ненадолго, так и выходит. Выворачивая на федеральную трассу, он как бы невзначай спрашивает: — Детка, ты же понимаешь, что ты там не останешься? Мы с братом сидим сзади, но мне требуется полный контакт. Придвигаюсь поближе вперёд, выглядываю между сиденьями. — Ну конечно же, останусь, — говорю убеждённо. — Конечно, останусь. — С чего бы вдруг? — интересуется папа. Мама молчит. Я кладу голову на сиденье и смотрю на него. — Ну как же, — отвечаю, — это ведь дом для детей-инвалидов. Я дитя, и я инвалид. Всё сходится. — Не совсем, — мягко возражает он. — Это дом для ничейных детей, а ты наш инвалид, собственный. — И тебе нужен особый уход, — добавляет мама. — Во-первых, вы же читали статью. Там есть отлично оборудованный лазарет. Во-вторых, он мне не понадобится. Мне там станет лучше. — Откуда такая уверенность? Папа настроен скептически, и я его понимаю. Не каждый день дети заявляют, что будут жить отдельно. Тем более дети, которые отдельно до сих пор разве что в туалет выходили. Да и то не всегда. Откидываюсь на спинку сиденья и, глядя в окно, говорю: — Просто я это знаю. Рано или поздно любая дорога подходит к концу. Я уверена, что сегодня мой путь тоже закончится. Тот, что постоянно толкал вперёд, заставляя идти против ветра. Он уже почти завершился, но остались вопросы. Сомнения. Что теперь? Что будет дальше? Конец бессмертию? Или, наоборот, начало? Вот он, высится передо мной — трёхэтажный серый дом. Древний, как сама вселенная. Хотя, казалось бы, откуда мне знать его возраст? Я читаю приветствие на стене, и мурашки бегут по коже. Точно ли я здесь нужна? Я не выкидыш, не переносок. Не уронена и не зашиблена. Я так долго стремилась к нему, а сейчас в страхе мнусь на пороге. Что ты готовишь мне, Дом, в котором живет тот, кого я искала всю жизнь? Волнение закладывает уши ватой, становится трудно дышать. Я сижу в приёмной и молюсь своему сердцу: «Пожалуйста, не подведи». Только не сейчас, не сегодня. Оно молодец — трудится, стучит. Работает. В комнату то и дело кто-то заглядывает. Мы ждём, пока директор освободится, папа и мама стоят у окна и тихонько о чём-то переговариваются. Йорик в соседнем кресле читает какую-то книгу. Только мне одной нечего делать. И я занимаюсь, чем могу: грызу губы, кручу волосы на пальце, ковыряю дырку в стене. Нервничаю. В один момент чувствую чей-то взгляд и вскидываю голову, чтобы встретиться глазами с худым мальчишкой с ирокезом на голове. Он смотрит на меня совершенно ошалевшим взглядом, глаза круглые, как монеты. Кто он такой? Я не помню его, он мне не снился. Опускаю голову и снова погружаюсь в созерцание собственных колен. Очень странное ощущение. Будто под кожей роятся чьи-то чужие мысли. Время идёт, директор всё занят. Шёпот в голове становится громче. Я всё сильнее волнуюсь и начинаю кусать ногти, хотя никогда такой привычки не имела. Неожиданно появляется очень странное желание, с которым все труднее бороться. Отковырнуть и съесть кусок штукатурки. Я трясу головой, гоню прочь сумасшедшие мысли. Сердце учащает свой ритм и вдруг замирает. Я пугаюсь, что это мой семнадцатый подкрался невовремя, хватаю ртом воздух, но сердце, «зависнув» всего на мгновение, начинает биться гораздо тише и уверенней, чем прежде. И я понимаю, что теперь совершенно спокойна. Будто колесо повернулось, с щелчком соединив пазы. И всё сразу встало на свои места. Громко ахает мама, роняя сумку, и наступает тишина. Поднимаю голову и вижу… Он стоит в дверном проёме с таким непроницаемым лицом, будто не зная, как он тут оказался и что теперь дальше делать. Из меня рвётся возглас, мол, я же говорила!!! Он стоит, не двигаясь, олицетворение покоя и расслабленности, даже завидно. Ну, а я так не могу. Встаю с кресла, иду… И мама вслед раненой птицей: — Лия, тебе нельзя волноваться!!! Я не волнуюсь, мамочка. Теперь уже нет. Подхожу и смотрю: вот он, передо мной, часть меня, цель моих поисков. В растянутом дырявом свитере, худой до невозможности, с обкусанными, потрескавшимися губами. С чем-то белым на щеке. И кажется: разговоры не нужны. Больше вообще ничего на свете не нужно. Но может, это только я так думаю? Делаю надо собой усилие и говорю: — Понятия не имею откуда, но я тебя знаю. Всегда знала. Голос хриплый и ломкий. Перехожу на шёпот: — А ты? Он молчит. Почему он молчит? Думаю: «Дура, ведь он же не видит!» Спрашиваю: — А так? Беру его руку, кладу себе на лицо. Пальцы двигаются сверху вниз, холодные, как у мертвеца. Это ерунда, у меня обычно такие же. Главное другое — от прикосновения мир сжимается и остаёмся только мы вдвоём. Нет, даже не так, двух больше нет, остаётся одно, разделённое по разным телам. «Это невозможно», — думаю я, но чувствую, знаю, почему он сейчас вот такой — всё видимость, ширма. Это не чтение мыслей — у нас нет никаких разных мыслей сейчас. Мы думаем одно, и отвечаем себе же: »…больше года всю жизнь теперь всё наконец-то…» Ноги дрожат. Непонятно, чьи именно, лучше сесть обоим. Садимся прямо там, где стоим, держась за руки, оставаясь в том же состоянии единения. Я помню — так уже было, но не помню, где и когда. «Лес. Там был лес». «Мы пойдём туда снова. Ты вспомнишь». А дальше всё какими-то рваными кадрами. Вот мы стоим с родителями у окна. Слепой сидит всё в той же расслабленной позе на полу у двери. Мы смотрим на него, и мама говорит: — Лия, послушай. Послушай меня. Не оставайся тут. Ну хочешь, давай заберём мальчика с собой. Если у него нет родных, мы можем ими стать. Не знаю, что вас связывает, но эта связь очевидна. Но мы не хотим потерять тебя… — Мамуль, — перебиваю я, — нельзя этого делать. Мы останемся здесь, оба. Пойми. Мама беспомощно смотрит на папу, и я думаю, что сейчас атака на меня удвоится. Но он говорит не мне, а ей: — Мы ведь знали, что этот день наступит. Мы согласились. Нужно отпустить. И мама беспомощно опускает голову, а я понимаю — у родителей тоже есть свои тайны. Следующий кадр: мы со Слепым сидим рядом, вместе слушаем доносящиеся из кабинета директора разговоры. Вернее, их обрывки. — До выпуска… месяца. Мы не… новых детей… — Поймите, ситуация… — У неё слишком сложные диагнозы, вы… риски? — У вас ведь неплохой лазарет… —… мы всё-таки не больница… Они говорят и говорят, но результат волнует только меня-Лию, я-Слепой совершенно уверен в исходе. Второй Я вообще гораздо во всём увереннее. То, что больше всего его волновало — наша встреча — уже случилось, и теперь он совершенно спокоен. Дальше объятия, мама начинает плакать, мне очень неловко, и я говорю, что мы ведь не прощаемся, что это не конец света, что ничего страшного не происходит. Говорю, но сама себе не верю. Я люблю маму, очень люблю, но меня не отпускает ощущение, что этот этап жизни пройден до конца. Она спохватывается, лезет в сумочку и достаёт оттуда письмо. Немного смущаясь, засовывает мне в карман, говорит: «Прочитаешь как-нибудь потом. Когда соскучишься». Снова начинает плакать, и папа, наскоро меня обняв, уводит её на улицу. Остаётся Йорик. — Береги себя, Призрак, — говорит мой слишком умный младший брат и растворяется за дверью. Мы остаёмся вдвоём, не считая мужчины с моими сумками в руках. И вот он — Дом. Длинный коридор и вселенная на его стенах. Шёпот в ушах — это он рассказывает последние новости Слепому. Мы идём не спеша, держась за руки, на каждом шагу наталкиваясь на недоумённо-опасливые взгляды их, домовцев. Я смело встречаю эти взгляды, с любопытством рассматриваю их в ответ. Сначала не понимаю, что не так, а потом вдруг доходит: среди них нет ни одного зяблика. Они другие. Так же переломанные жизнью, перемолотые судьбой, они смотрят свободно, и в глазах их неведомая глубина. Внутри каждого тайное знание, недоступное никому из места, что они называют Наружностью. Они те, что с гордостью зовут себя выкидышами и недоносками. Они Дети Стеблей. ЭПИЛОГ Если свернуть за кустом бузины и пролезть под низко нависающими ветвями старой ели, можно выйти на древнюю звериную тропу. Для человека она не подходит: слишком дикая, слишком колючая, слишком узкая. Но если вам очень захочется, то пройти по ней всё-таки можно. Двигайтесь медленно, не торопитесь, сразу за зарослями камыша растёт куст ядовитого старого шиповника, не наткнитесь на колючки. Умереть, конечно, не умрёте, но от места укола по сторонам кожа покроется синими пятнами, которые будут жутко чесаться и пройдут не меньше, чем через месяц. Дальше вон туда, прямо через лужу. Не бойтесь, проходите спокойно, в это время года пиявки-алести крепко спят, до отвала напившись чужих снов, а Шуя, хотя и воет жутким голосом почём зря с утра до вечера, на деле совершенно безопасна. Теперь поднырнуть под тяжёлые лапы пихты, два шага вперёд — и там, видите? Среди густого Леса маленький оазис — полянка, заросшая травой, чуть приподнимающаяся к центру небольшим холмом. На верху этого холма бок о бок сидят двое — почти неотличимые на первый взгляд. Оба в штанах, свитерах и с длинными чёрными волосами. Кажется, о чём-то говорят. Не будем им мешать, послушаем отсюда. — Ну как тебе мой талисман? — посмеиваясь, говорит один из них. — Я его практически ненавижу, — с отвращением отвечает второй. — Он испортился от слишком частого использования. Первого нисколько не обижает такое заявление, и он заливисто хохочет, откидывая голову. — Вечно ты над всем ржёшь, — ворчит второй и ложится на землю головой на колени первому. — Я же не виновата, что при делении Вселенная всё чувство юмора оставила мне, — первый, который оказывается на самом деле первАЯ, нежно смотрит в лицо лежащему. Какое-то время оба молчат, но почему-то кажется, что разговор продолжается, просто его не слышно. — Нам нужно чаще пользоваться голосом, если не хотим забыть, как это делается, — говорит девушка, и оба синхронно откидывают волосы. — Ладно, давай, — соглашается парень и спрашивает: — И что теперь? — Что угодно, — пожимает плечами его спутница. — Вся вселенная открыта перед нами. После недолгих раздумий парень предлагает: — Останемся пока здесь? — Запросто. Он улыбается, пальцами автоматически выводя на земле какие-то узоры. Прежде ясное небо затягивает тучами, и Лес начинает шуметь. — Ой, — говорит парень, — я нечаянно. Ему на лоб приземляется первая капля. За ней — ещё целый рой. — Эй, — перекрикивая шум дождя, спрашивает он, — мне кажется, или дождь золотой? — Не кажется, — девушка поднимает руку, и вода струится через пальцы, блестя на ладони. — Это баллен-раш-би, священные воды Единых. Они проливаются только над двумя Тенями. Так я тебя и узнала тогда, в первую встречу. Помнишь, брат по дождю? Ложится рядом, они соединяют руки и поднимают их вверх. Капли стекают по ним, переливаясь, отражаясь золотом на их коже. И больше нет ничего невозможного. КОНЕЦ.