Феникс

У солдатских сигарет горький привкус. Дым едкий, тяжёлый, от него глаза режет и в горле свербит, но выбирать не приходится. Когда выдаётся свободная минутка, Даниил Данковский смывает кровь, закатывает рукава рубашки и выходит на воздух, прочь от больничных ароматов. У него с собой спички и папироса, по доброте душевной выданная капитаном — тот курит исключительно самокрутки с дурным, смолистым табаком, который и кличут армейской махоркой за пределами военного лагеря в далёкой Столице. Уже не так страшно. Даниил сел на лавку у брезентового шатра, чиркнул спичкой и прикурил. Лабиринт из палаток простирался до самой железнодорожной станции. В отдалении послышался гул разорвавшейся мины, но Данковский даже не вздрогнул. Привык. Доберись до них разрушительная линия фронта, они не заметят подмены: ни выстрелам, ни взрывам не сравниться с ужасом повального мора, что остался далеко позади не то на севере, не то на юге разорённой войной страны. Данковский курит. Перерыв. За его спиной в шатре тридцать раненых, и с каждым днём их становится всё больше. Артиллерия разила врага издалека, иногда сдвигая батареи на указанные точки, поэтому в самое пекло их не пускали. Санитарная рота принимала тех, кому посчастливилось выжить, и отступала в запас, когда пламя войны подбиралось слишком близко. Выдохнув дым, Даниил устало потёр висок. Совсем рядом зашуршали чьи-то шаги по примятой траве — высокая фигура заслонила собой яркий свет станционного прожектора. Подошедший постоял секунды три. Вздохнул. — Завтра вторая дивизия снова в наступление идёт. Чибис сказал. — Рубин покосился в сторону Даниила, присел рядом на скамейку и отмахнулся от дыма, струящегося с кончика тлеющей сигареты. — Пробьют оцепление, а там хоть в пекло. Данковский отстранённо кивнул и затянулся. Заметил на запястье свежий порез, нахмурился, легонько поскрёб его пальцем и цыкнул, в который раз напомнив себе об осторожности. Блуждающий взгляд Даниила зацепился за ржавый вагон армейского состава и скользнул вдоль него до наглухо закрытых дверей. Масляный фонарь над входом тоскливо поскрипывал от каждого порыва ветра. — Генерала высматриваешь? — Стах провёл широкой ладонью по отросшему ёжику волос на затылке. — Вернулся он, говорят. — Когда? — Даниил сглотнул и, закинув ногу на ногу, стряхнул пепел в сторону. — Почему не объявили? — Чёрт его знает. Может, дело плохо. Может, Дроздов с той стороны отказался принимать условия. Нам-то почём знать? Данковский хмыкнул. Пальцы, сжимающие сигарету, мелко задрожали. — Так когда приехал? Ты не ответил, — напомнил он Рубину. Тот прикрыл рукой глаза и цыкнул: всегда так делал, когда был раздражён. Это Даниил ещё на Горхоне заметил. — Вчера ночью вроде. Тихо было. Даже постовые не встревожились. — Странно. Данковский сверлил взглядом вагон. Он в генеральском был трижды: один раз на оформлении, второй раз за инструкциями, а на третий в шахматы играли. Смешно вспоминать. Знакомы без года неделю, а смеялись, как старые знакомые, так и не скажешь, что стальной Блок улыбаться умеет. Умеет. Улыбка у генерала грустная. Смиренники так выглядят перед казнью, Клара сравнивала подобную с христовой. Мол, всепрощающая такая, мягкая, приятная на ощупь. А присмотришься — жутко становится. — Как думаешь… Он вообще жив? — Рубин тоже приковал взгляд к вагону, будто заворожённый. — Ходят слухи, что командующего застрелили под Сосновниками, а нам врут. — Чушь, — отмахнулся Данковский, затушив бычок. — Умри Блок, тут бы уже пепелище образовалось. Есть птицы такие — фениксы… — Да, знаю, — фыркнул Стах. — Генерал по-твоему феникс? Даниил послушал своё сердце и кивнул. Склонность к подобным патетичным сравнениям у него появилась в студенчестве. Что на войне, что в чумных кварталах она помогала ему сохранять здравый рассудок. — Похож. Умрёт — оставит после себя выжженную пустошь. Потом восстанет, как в сказке. Такие, как он, не умирают. — Чибис также считает. Они своего командира любят. Уж не знаю, за что… Стах опустил голову и тяжело вздохнул, наблюдая за мерно опускающимся предрассветным туманом. — Ты спал? — Данковский опустил руку на напряжённое плечо Рубина и несильно сжал. — Иди передохни. — Капитан сказал, что трое в тяжёлом состоянии, — он потёр пальцами переносицу и хмыкнул. — Не хотелось бы их в ночь оставлять. — Помочь? — Не помешало бы. Из санитаров помощники так себе. Они поднялись со скамейки и вернулись внутрь санитарной палатки, где сонм стонущих раненых напомнил Данковскому об эпидемии глубоко в степи. Каждый день в госпиталь поступали новые пациенты: кого-то зашить, кого-то перевязать. Даниилу было страшно представлять, что будет, если линия фронта приблизится к ним вплотную, как на Бронниках. Поговаривали, будто Блок уехал за кордон на мирные переговоры. Это случилось в среду, а вернулся он в воскресенье, никому ничего не сообщив. Стало быть, плохо дело. Данковский никогда не был патриотом, всё казалось ему, что сдайся Столица, и он встретит неприятеля с кружкой кофе в руках, спокойно принимая чужие порядки. Осточертели ему Власти и новая военная доктрина, но тем не менее Даниил согласился на предложение генерала вступить в санитарную роту. Ему некуда было идти. Дома больше нет: по приезду сразу отведут на эшафот примерять пеньковый галстук. Предложение уехать на войну хоть как-то нивелировало риски, ведь сам Блок вступился за него, клятвенно заверив, что после войны Данковский получит амнистию. — Надо ампутировать. Даниил поправил медицинскую маску и аккуратно коснулся руки молодого солдата, которому разрывной пулей раскрошило локтевой сустав. Рубин вколол пострадавшему мерадорм и нетерпеливым жестом попросил санитара Ложку подкатить нужную тележку с инструментами. Данковский же в который раз играл роль прилежного врача, не учёного и не первооткрывателя. Чума позади, но здесь казалось, будто она стоит за его правым плечом и дышит в затылок, насмехается. Ещё каких-то пару месяцев назад она виделась ему настоящим врагом, а теперь — соратником. Вечной тенью того, что осталось в прошлом. Город этот проклятый. Уклад. — Держите его, — строго попросил Рубин, и санитар перехватил подрагивающие руки солдата. Данковский крепко затянул жгут выше локтя после чего жестом скомандовал, мол — приступай, — и поторопился к следующему пациенту. Под аккомпанемент сдавленных воплей Даниил склонился к хрипящему мужчине, укрытому грязным одеялом. Изолировать бы его, с пробитым-то лёгким, да некуда: санитарные палатки забиты теми, кому нужны койки и постоянное наблюдение. А ещё медикаменты, которых катастрофически не хватало. Данковский неиронично хмыкнул, возвращаясь к безрадостным мыслям о том, что случится, когда линия фронта доберётся до крепости Раген. Что гарью дышать, что чумной сажей, всё одно — смерть. И смерть на войне победила. — Доктор? Даниил обернулся. Капитан Чибис имел обыкновение приближаться бесшумно, отчего во время эпидемии в степном городе умудрялся пугать не только врачей, но и других солдат. Данковский до сих пор не привык к этой дурацкой манере материализовываться из воздуха. Чибис высокий, мундир сидит идеально, одним словом — личный состав. Даниил не раз шутил, что Блок отбирал себе помощников по принципу: «у кого мордашка подобрее да помилее». Сейчас уже не смешно. Под глазами у Чибиса залегли тени, он не спал которые сутки, того и гляди свалится прямо здесь, а положить негде. Забавно, что Данковского заботило только это, а не общее состояние давнего знакомого. — Новый приказ, доктор. Капитан покосился в сторону выхода и сжал губы. — Возьмите инструменты, бинты, что осталось. И за мной. Рубин невольно прислушался к разговору, но промолчал. Нахмурился. Данковский опустил взгляд на свою карминовую форму сплошь в кровавых разводах и отложил на стол перчатки. — Я могу помыть руки? — спросил он. Чибис кивнул. Дело срочное, откладывать нельзя — это читалось в бегающем взгляде раскосых карих глаз, в дрогнувшем уголке губ, в лёгкой нервозности. Даниил подозвал к себе санитара Молочая — длинный, как палочник, горхонский фабричный спешно собрал по импровизированной палате аптечку. Чем дольше возился санитар, тем бледнее становился капитан, и Данковский, разгадав его намерение сорваться на грубость, вымыл руки и деликатно поинтересовался: — С чем мне предстоит иметь дело? Что брать? Чибис задумчиво пощупал козырёк фуражки, шагнул к Даниилу и прошептал: — Огнестрельное. Не похоже на рядовую ситуацию. Секретность происходящего вызвала в голове Данковского непрошенные сомнения, кончики пальцев мгновенно похолодели. Отобрав у Молочая докторский чемоданчик, Даниил раздал последние указания и вышел вслед за капитаном. В лагере было непривычно тихо. За мрачной заброшенной крепостью с заколоченными окнами спряталась огромная, похожая на глаз, луна. В воздухе пахло палёным деревом и немного — зимой. Зарево пожара вырисовывало на горизонте исполинские кроны деревьев, до слуха всё ещё доносился гул разрывающихся снарядов. Совсем близко подошли, но вторая дивизия, поговаривали, держалась. Перетерпеть бы до зимы, а там и мир не за горами. Верно же? — Куда мы? — спросил Данковский, когда Чибис свернул к поезду. — Сейчас, отойдём подальше, при ребятах не хочу говорить, — чуть запинаясь, ответил капитан. — Секретность. Они сделали крюк за железнодорожную станцию. По пути Чибис нетерпеливо прикурил, пробурчал себе что-то под нос, потом воровато осмотрелся и встал у стены, часто постукивая пальцами по отсыревшей кирпичной кладке. Даниил недоумённо нахмурился, ведь его поведение никак не укладывалось в понятие срочности. — Генерал Блок вернулся сегодня утром, — неохотно признался он, чем подтвердил опасения Данковского. — Вроде гляжу на него, всё в порядке. А оказывается, ранен он. — Капитан поднял глаза и вновь кашлянул в кулак, но уже от горького дыма. — Вот, велели вас звать. С жёстким условием никому не говорить. — Меня? Почему меня? — Голос у Даниила чуть охрип от волнения. — И почему…? — Узнают остальные, решат, что хана нам. — Чибис глубоко затянулся, выглянул из-за угла и вздохнул. — Пепла пуля не брала сколько лет? Пять? Шесть? А тут того гляди откинется, и что нам делать? Тишину нарушил отдалённый хохот из палатки. Ветер бросил в лицо Данковскому пыль вперемешку с золой, пришлось прикрыть глаза ладонью. Докурив в две спешные затяжки, Чибис бросил бычок на землю и затоптал его потёртым сапогом. — Генерал считает, что вы никому не расскажете, вот и… Отдал мне приказ вас привести. Он в вагоне у себя. Выглядит как «фитиль». Ну, помните? — попытался улыбнуться он. — Почти заболевший, но ещё в здравом рассудке. — Помню, да, — Даниил несколько секунд тупо смотрел перед собой, прикидывая, сколько сможет продержать в тайне ранение народного героя. — На ваш взгляд, насколько плохо дело? — Плохо. Глупый вопрос. Если «фитиль», значит придётся тащить человека с того света. В условии дефицита медикаментов и бинтов это невыполнимая задача. Чибис снял фуражку, стряхнул с неё пыль и водрузил обратно на голову. Поджал губы, помолчал. Он не врач, зато за время боевых действий на Бронниках насмотрелся на раненых и контуженных солдат. Тогда многих спасли, но и потери были равнозначными. Данковский прекрасно помнил бледное уставшее лицо Блока, отдающего приказ к наступлению. Глаза были полны решимости покончить с этой позорной войной и пугающе блестели от еле сдерживаемого праведного гнева. Теперь они стояли рядом с Рагеном в абсолютном неведении, что их всех ждёт дальше. — Куда он ездил? К командованию? — задал Данковский мучивший его вопрос. — Подробности известны? — Слушай, — Чибис сжал пальцами переносицу и резко выдохнул. — Я рассказал всё, что знаю. Стреляли в него. Там за лесом сейчас словить шальную проще простого. Привезли, он на своих двоих в вагон, и всё. Думал поди, что справится, не в первый раз стало быть. А эвона как получилось. — Понял. Даниил кивнул. Не думал не гадал, что однажды главнокомандующий станет тем единственным пациентом, жизнь которого важнее любого офицера высшего ранга. Второго такого генерала нет и не будет. Вдруг подумалось: что если Власти отдали приказ избавиться от Блока? Он фыркнул, поудобнее перехватил медицинский чемоданчик и поправил повязку с красным крестом на плече. — Ладно, хватит, — нахмурился капитан. — Пошли, а то в госпитале начнут задавать неудобные вопросы. — Они всё равно их зададут. Что отвечать-то? — Даниил проследовал за Чибисом к железнодорожным путям. — Соври. Или скажи полуправду. Прибыл офицерский состав, двоим нужна срочная медицинская помощь. Если решат проверить, сошлись на меня. — Капитан притормозил у вагона снабжения, отрешённо провёл рукой по ржавым дверям и вздохнул. — Я буду думать за тебя. Даниил ненавидел, когда так говорили. На Горхоне он думал за всех, проводил параллели, обращался к науке в поисках ответов, а оказалось, что всё это время Бурах был на шаг впереди. Глядя на себя в зеркало после резни в доме у Равель, после всех тех ужасов, что им удалось пережить, Данковский осознал, что на самом деле ничем не помог ни бедным жителям, ни щедрым покровителям, ни чудотворной Башне. Стало горько. В Столице дома больше нет, на Горхоне он чужой и никогда бы не почувствовал себя своим. Даниил стиснул зубы и резко вдохнул. Медленно выдохнул. Спокойно. — Если что-то понадобится, стучите, я открою. — Чибис опустил откидную лесенку. — Он вас ждёт. Постарайтесь… — Не задерживаться? — мрачно закончил Данковский и прислушался. Ничего не слышно. Вдруг генерал уже умер, а они опоздали? — Да. И ещё, — капитан положил руку на плечо Даниила и несильно сжал, бегая взглядом по пустынной железнодорожной станции. — Если констатируешь смерть, ты… — Подумаю за тебя, да, — раздражённо огрызнулся он, схватился за поручень и приоткрыл вагонную дверь. — Не изволь беспокоиться. Забравшись внутрь, Данковский первым делом услышал тоскливый, болезненный вздох. Не стон, не хрип, а полный разочарования вздох, сорвавшийся с губ человека, который уже отчаялся что-либо изменить. В нос ударил резкий запах спирта, на полу блестела осколками разбитая ампула. Вагон был погружён в полумрак. Когда Даниил вошёл, фигура на солдатской кушетке даже не пошевелилась. Сломленная фигура. Чуть сгорбленная. Рука лежала на забинтованном боку, рубашка небрежно наброшена на опущенные плечи. Не этого человека Даниил видел издалека в ставке командования и не с ним играл в шахматы, когда грохот орудий умолкал. Данковский видел то, что скрывалось за легендой, за военным подвигом, за ответственностью, которую взвалил на свои плечи этот невероятный командир. Таким ставят памятники при жизни, совершенно не задумываясь о том, чего им стоило добиться таких высот. Высоко заберешься — больно упадёшь. Так маменька говорила. Заметив Даниила, Александр склонил голову в молчаливом приветствии и упрямо выпрямился. В свете походной лампы мелькнул его вскрывающий нутро взгляд, острый, как ледяной осколок. Зрачки расширены — больно. На лбу испарина — терпит. — Командор. Данковский положил на стол чемоданчик и мельком глянул на карту военных действий, исчерканную линиями и стрелками. Потом подхватил стоящий в стороне табурет, сел рядом с кушеткой и неловко улыбнулся, скрывая искреннее сочувствие. Ему не хотелось, чтобы Александр решил, будто его жалеют. Блок никогда раньше не снимал маску вымуштрованной непоколебимости. Разве что однажды, когда они пересеклись в госпитале — голова, мол, болела. — Я рад вам, — Александр попытался сесть прямо и отклонился в сторону, опершись на правую руку. — Доктор. — Вы позволите осмотреть вас? — задал очевидный вопрос Даниил, чтобы заполнить тишину. — Мне доложили, что в вас стреляли. — Да чтоб им в аду гореть! — в сердцах бросил Блок и поморщился, сдёргивая с плеч рубашку. — Сам виноват, что подставился. Взгляд его стал предостерегающим, когда он поднял на Данковского наполненные невысказанной горечью глаза. Повязка на боку у Блока недавняя, накладывали в спешке. Даниил надел перчатки и с некоторой опаской протянул руку, будто собрался погладить раненую собаку, но вскоре понял, что предосторожности излишни. Данковскому было неожиданно приятно осознавать, что ему доверяли. — Кто наложил бинт? — спросил он, ножницами перерезая тугой узел. — С вами был медик? — Ротный Войчич раньше… — Блок схватился правой рукой за стену и сделал короткую паузу, прежде чем продолжить: — Раньше учился где-то в ваших университетах. Не окажись он рядом, я бы тут не сидел. — Хорошо учился ваш Войчич. Перевязал правильно, туго, чтобы кровь остановить. Пулю вытащили? — Да. — Александр мрачно ухмыльнулся. — Только не помню этого. Говорили, что да. — Хорошо… Отрадно это слышать. Пальцы Даниила задрожали, когда он осторожно размотал перевязь. Под слоем бинтов красовалась едва затянувшаяся рана, прихваченная хирургическими нитками. Рядовое ранение. Трудно найти человека, который на войне от пули спасся. Даже фениксам это не под силу. Главное, чтобы потом из пепла появился новый птенец. — Беру свои слова назад — Войчич идиот. Кто же зашивает пулевое? Любят дилетанты всё усложнять. Данковский скривился, положил ладонь на шею Александра и почувствовал под пальцами, как напряглись его мышцы. — Можете лечь? Не бойтесь. — Не боюсь, — прикрыл глаза Блок и осторожно опустился на койку. — Просто руки у вас холодные. Даниил поставил ближе походную лампу и нахмурился. Уже не разглядеть, насколько глубока полученная рана, да и вряд ли у Войчича была возможность проверить. Уезжали наверняка в спешке. — Сначала мне придётся, — осторожно проговорил он, — убрать швы. Прочищу раневой канал и зашью заново. — Делайте, что должно. Вы тут врач. В тишине раздался ироничный смешок. Блок поморщился, устало выдохнул и протянул Данковскому руку. Без перчатки. Доверительный жест вызвал дурные мысли и эмоции, о которых Даниил ранее не задумывался в силу различных причин. Этических, моральных, даже политических. А теперь глядел на раскрытую ладонь, обычно сжатую в кулак, подрагивающую, и под пристальным взглядом замер, как приговорённый к смерти. Александр не выглядел испуганным, но голос его выдавал лёгкую нервозность. — Мерадорм дадите? Вряд ли человеку под силу пережить операцию наживую. — Пожалуй, — кивнул Даниил. — Хотя, признаться, мне всегда казалось, что вы… Данковский потянулся за чемоданчиком и, порывшись в нём, нашёл необходимую ампулу. Раньше он и сам засыпал под воздействием мерадорма, чтобы хоть немного притупить боль, поэтому легко рассчитал дозировку и набрал шприц. — Что я? — договорил за него Блок, вытаскивая из профессиональной задумчивости. — Знаете, есть выражение такое, очень поэтическое. — Даниил щёлкнул по колбе шприца. — Легенды не чувствуют боль. Я это хотел сказать. Александр недоумённо дёрнул бровью. Слегка поморщился, когда на его плече был затянут жгут, и отвёл взгляд в сторону. Даниил нисколько не смутился подобному поведению, хотя и почувствовал на секунду укол вины за сказанное. Нащупав вену на сгибе локтя Блока, он осторожно ввёл иглу и, перехватив шприц поудобнее, нажал на поршень. — Последний вопрос, командор. — Данковский не смог сдержать своего праздного любопытства. — Почему вы позвали именно меня? Мерадорм действовал быстро, но Александр успел уловить его слова. — Потому что верю вам. Пожалуй, вы один из немногих, кому сейчас я могу искренне верить. Взгляд Блока расфокусировался. Исчез налёт ледяной отрешённости, стекли с век усталость и злоба, еле сдерживаемая, и оттого — мучительная. Когда тот впал в забытие, Даниил сжал его руку в своей и незаметно надавил на запястье, чтобы прощупать пульс. Живой. Время доставать скальпель.

***

Данковский закончил операцию, когда в лагере пробили отбой. Получившийся после обработки раневого канала разрез был аккуратно зашит. Даниил медленно поднялся с табурета, чтобы размять ноги, и в глазах ненадолго потемнело — выдохся. Не спал сутки, вот и шатало, как чумного, и глупо было надеяться на то, что в ближайшее время ему дадут поспать. Блок тихо застонал и сжал зубы — на этот звук Даниил стремительно обернулся и взволнованно нахмурился, тут же, впрочем, одёрнув себя. Почувствовал, что обязан этому человеку, ведь тогда, в Бойнях, именно Александр вытащил его из пасти Уклада, готового наброситься на любого чужака и разорвать во имя Бодхо-Матери. Даже спустя год воспоминания ещё были свежи, они забрались под кожу и выжгли на его костях слова о Чудесах и земле, о мире, которого никогда не достичь ему подобным. К чёрту этот город. Данковский убрал использованные бинты и марлевые салфетки, собрал осколки разбитой ампулы и, услышав стон со стороны кушетки, присел рядом с Блоком. — Досталось вам, да? — спросил он и усмехнулся. — Понимаю. Вы ведь тоже сражаетесь за тех, кому безразличны ваши стремления. Данковский понимал, что погружённый в сон Александр не сможет ответить, но всё равно говорил. Сейчас Блок был единственным, кому хотелось рассказывать обо всём хотя бы потому, что к утру ему будет не до чужих откровений. Он о них даже не вспомнит. — Будь у нас выбор, быть может, и победили бы. Я — смерть. А вы… Всегда было интересно, с кем вы воюете на самом деле. — Данковский повернул голову к двери. — С такими же, как мы? Отчаявшимися мечтателями? Блок ответил тихим разочарованным вздохом. Стало быть, слышал? Даниил снял перчатки, бросил их к остальному мусору, склонился к Александру и прислушался к дыханию. Грудь вздымалась свободно вверх и вниз, не было ни хрипов, ни свиста. Он спал. Охватившее беспокойство мгновенно улеглось. Удовлетворённо кивнув, Данковский накрыл прохладной ладонью лоб Александра и, ищущим взглядом очертив вагон, обнаружил на ящике с припасами бутыль с водой. Чибис сказал не задерживаться рядом с генералом, но как врач может бросить своего пациента? Тем более такого… Умрёт, и война развеет в костную пыль и пепел всё, ради чего они боролись. Данковский порылся в кармане, вытащил платок и, дотянувшись до бутылки, намочил его. Вода прохладная, подойдёт для того, чтобы облегчить жар. Потребуются антибиотики из запасников, возможно даже помощь Стаха — всё это Даниил прокручивал в голове, будто заученные термины из учебников. Чем быстрее он вытравит любые воспоминания о Городе, тем лучше. Он уже далеко и вряд ли вернётся погостить даже к тем, кто осмелился назвать приезжего чудака своим другом. — Рана неглубокая, — задумчиво прошептал Данковский, приблизился к Блоку и накрыл его лоб сложенным вдвое платком. — Мне даже интересно стало. Такое ощущение, словно кто-то закрыл вас собой. Кто-то, кому вы доверяли. Возможно даже дорожили. Есть ли у вас такой человек? Он провёл пальцем по переносице Александра, когда тот нахмурился во сне. Это случилось машинально, и Даниил быстро отпрянул, как если бы кто-то мог наблюдать. — Любопытно, а смог бы я поступить также? Закрыть собой того, кто меня в стократ важнее? Данковский выжидательно посмотрел на Блока в глупой надежде на реакцию, но пациент сохранял молчание. Затем закрепил временную повязку, бережно укрыл Александра рубашкой и взял его ладонь в свою. — Вы будете жить. Даже если не хотите этого, — продолжил он бессмысленную речь. — Потому что кто, если не вы, положит войне конец. Как считаете? Даниил покачал головой. — А меня пускай черти крючьями в ад волокут, — иронично усмехнулся он в пустоту. — За всё сделанное и несделанное. Монолог Даниила прервал настойчивый стук в двери вагона. Встрепенувшись, он нахмурился и поспешно отпрянул в сторону. Ржавые петли натужно заскрипели, Блок вздрогнул, но, слава богу, не проснулся. Ворвавшийся в полутёмный вагон прохладный ветер заставил неуютно поёжиться. — Данковский? Чибис замер на нижней ступеньке откидной лесенки и порывисто снял с головы фуражку. Видно было — испуган. Пальцы дрожат — нервничал. — Что-то долго вы. Как командующий? Данковский приложил палец к губам и кивнул: — Спит. — Жить будет? — вполголоса спросил капитан. Даниил бросил долгий взгляд на бледное лицо Александра и ответил: — Стабилен, но ничего обещать не могу. Я могу остаться с ним? — он приподнялся, но Чибис жестом приказал сесть обратно. — В госпитале скажу, что вас временно забирают в запас. Лишь бы генерал наш на ногах был. — Приятно, когда думают за тебя. Оба улыбнулись. Чибис натянуто, устало, а Даниил — искренне, благодарно. Впервые за проведенное в лагере время. Данковский вновь остался наедине со своим пациентом, и на него обрушилась пугающая давящая тишина. После пробуждения Блоку может стать хуже, и если Даниил покинет его сейчас… нет, лучше не представлять, к чему это приведёт. Бороться за жизнь легче, когда ты не один.

***

Александру снилось бескрайнее ледяное озеро. Он стоял, окружённый белоснежной безмятежностью, не чувствуя ни лица, ни рук в одеревеневших от холода перчатках. Морозный ветер пронизывал до костей, поэтому Блоку пришлось запахнуться в шинель, но теплее не стало. Над озером темнели фиолетово-серые тучи, издалека до слуха доносилась канонада артиллерийских выстрелов: отголоски войны не отпускали Александра даже в глубинах подсознания. Пепел сожжённых городов падал с низких небес вместо январского снега — Блок растёр его между пальцами, чтобы убедиться, что это не игры разума и не простая ассоциация. — Почему я здесь? Он сделал один неосторожный шаг, и лёд под его ногами угрожающе загудел. Холод бил в спину, а каждый вдох давался с трудом — ветер сковывал движения неразрушимой цепью. Прикрыв ладонью обветренные губы, Александр закашлялся и внезапно почувствовал привкус крови на кончике языка. — Что со мной? — спросил он у пустоты. — Ты умираешь, генерал, — тут же ответил знакомый голос. — Ведь я говорила тебе: бойся пули не вражеской, но дружеской. Стрелять будут, но имени не вспомнишь. Братом был тебе, но обернулся предателем. — Клара? — Александр попытался найти источник голоса, но рядом с ним не было других следов, кроме его собственных, и от давящего изнутри чувства одиночества резко стало нечем дышать. — Как же так вышло? Я не могу умереть… — Можешь. Даже легенды смертны, генерал. И будь Господь милостивее, он бы давно тебя забрал, — горько усмехнулась Клара, эхом донося свой голос вместе с ветром. — Надо было поехать с тобой, но ты отверг меня. Не уберегла. — Не мог я пойти на это, вестница, сколь бы чудесны ни были твои дела. Цена за помощь больно высока. Блок попытался согреть руки. Лёд под ним всё гудел и гудел, когда он медленно отступал в сторону берега, к которому ему так хотелось возвратиться. Но не видать за пепельной метелью суши. — Вес грехов, генерал, тянет тебя на дно. Не отпустила их, хотя хотела. Прости меня. — Клара коснулась его плеча, и это прикосновение причинило Александру боль даже во сне. — Но не бойся. Смерть, она, знаешь… Ласковая. Не бьёт, а обнимает. Целует, как самая желанная в мире невеста. Прощает, как Господь прощает своих детей. — Замолчи, — прошептал Блок. — Не так я хотел умереть, не так. Столько всего не сделано, мы ведь почти победили, почти добились мира между нашими народами… Где я ошибся? Невидимая рука Клары легонько подтолкнула Александра вперёд. Иди, герой. Озеро только на вид холодное, но когда на дно камнем пойдёшь, так теплее станет: это Блок услышал в шёпоте северного ветра, что доносил до него запах гари и палёного мяса. — Да не ошибался ты. Никогда не ошибался, генерал. За тебя ошибались, вешали на шею собственные провалы, боль на твою голову сваливали, — пальцы Вестницы больно впились в его плечо подобно когтям полярной совы. — Теперь ты за них каешься. Полно сопротивляться. Ледяная корка ощутимо подрагивала в такт бьющегося сердца. С каждым шагом Александр чувствовал, как слабеют его колени, как холод сменяется уютным теплом, как нестерпимо тянет лечь на этот обжигающе холодный лёд и уснуть, забыться. Слова Клары убаюкивали, тлеющий в груди огонёк решимости стремительно угасал. Не будет больше ничего, говорила Вестница, ты наконец ощутишь покой. Покой. Что такое покой? — Будь я внимательнее, смог бы… Смог бы заподозрить предательство? — спросил Блок и коснулся пальцами плеча, но не почувствовал чужой руки. — Зачем думать об этом сейчас, генерал? Всё уже кончено. Нарастающий гул обрушился на него оглушительной какофонией. Отзвук разорвавшейся бомбы, свист пуль, крики умирающих солдат — всё смешалось и обратилось в погребальный звон сигнального колокола на Рагенской башне. Зажав ладонями уши, Александр упал на колени, в боку болезненно закололо, он схватил ртом воздух, но захлебнулся бьющим в лицо ветром. Рука Клары придавила к земле. — Плыви к безмятежности. Твои солдаты заждались тебя на том свете. Лёд треснул. Морозная вода парализовала каждую мышцу. Наступила благоговейная тишина, и покой, о котором Александру говорили, наконец принял его в объятия. Он шёл на дно и радовался этому. Искренне. Даже немного по-детски. Веки тяжелели. Наружу прорвался последний отчаянный крик, но не расслышать его в обители смерти, что правила благодатной тишиной. Ласковая. Клара права была, подумал Блок. Он закрыл глаза, как вдруг сквозь толщу воды донёсся другой голос, резкий, мужской. Так знакомо. Они встречались раньше? Безмятежность завибрировала, возвращая Александру ощущение причастности к чему-то большему, воспоминания, стремления и надежду в, казалось, навсегда заледеневшем сердце. Кто это? — Нет уж, генерал. Умереть я вам не позволю. Не сейчас. Не здесь, чёрт побери. Сильные пальцы схватили за воротник и потянули наверх, обратно к холоду и свету. Блок поймал ртом воздух, и реальность набросилась на него голодным волком, разрывая на части внутренности от тянущей боли и тошноты. Он очнулся в полутёмном генеральском вагоне в окружении запахов антисептика, крови и металла. — Смотрите на меня. Дышите. Всё хорошо. Затуманенным взглядом Александр окинул склонившегося над ним человека. Лицо скрыто за медицинской маской, но глаза, да, глаза Блок узнал. — Кивните, если слышите. Данковский. Верно. Блок почувствовал, как в горле пересохло, и закашлялся. Под пристальным взглядом Даниила он слабо кивнул и, попытавшись произнести хоть слово, поморщился. — Пить хотите? — Данковский просунул холодную руку ему под шею. — Сейчас я помогу вам сесть. Не спешите, а то швы разойдутся. Швы? Александр опустил взгляд вниз и увидел на месте раны чистую марлевую салфетку. — Потерпите немного. Голова будет кружиться. — Как вы уверены в своих словах, — с лёгкой иронией отозвался Блок, и Даниил строго нахмурился. Так отцы глядят на детей, когда те не хотят есть овощи. Забавный. Вроде и не скажешь, что врач. — Пожалуйста, слушайте меня. Всё, что я сейчас говорю, спасёт вашу жизнь. Данковский перехватил руку Александра и, продолжая придерживать за шею, усадил его на кушетке. Голова была тяжёлая, предметы раздваивались, и к горлу мгновенно подступила желчь — он очень давно не ел. Чёртова рана сковала болью всю левую сторону тела, и Александр увидился самому себе: как в таком состоянии ему вообще удалось добраться до станции. Спасибо Войчичу, его заслуга. А ещё сильного обезболивающего. — Держите. Даниил не суетился, всё делал так чётко и выверено, что взгляд не улавливал нервозности или волнения. Тот испуганный врач, которого Александр впервые встретил на Горхоне, теперь предстал перед ним в ином свете и это, по правде говоря, завораживало. Данковский передал стакан и тактично подхватил под локоть — сидеть прямо Блоку было очень сложно. После двух глотков тошнота временно отступила, и дышать стало гораздо легче. — Не двигайтесь. Я сейчас наложу перевязь. Даниил вернулся к столу и вытащил из чемоданчика широкий бинт. Забрал стакан, припал на колено у ног Блока и туго замотал прикрытую марлевой салфеткой рану. — В ближайшие несколько дней вам лучше не геройствовать, — предупредил Данковский. — Понимаю, время неподходящее, но это вынужденная мера. — Вы многих моих солдат спасли тогда, в Бронниках, — заметил Александр и сглотнул. — Я доверяю вам и буду следовать указаниям. — Это не только моя заслуга, командор. Даниил поднял на него спокойный взгляд. — Стойкий человек выдержит любую операцию. Безрассудный не переживёт и обычной контузии. — Говорите очень уверенно. Это мне в вас и понравилось. Данковский не смутился, но задумался на секунду и ответил: — Уверенность — не главное. Опыт важнее. Перекинув бинт через плечо Александра, Даниил закрепил повязку, оценивающе оглядел результат и накрыл прохладной ладонью лоб пациента. От немого созерцания мгновенно стало не по себе, фокусироваться было больно, и Блок зажмурился, крепко стиснув зубы. — Спокойно. Дышите ровно. Не слишком глубоко. — Насколько… плохи мои дела, Данковский? — спросил Александр. — Сложно сказать. Жизненно важные органы не задеты, но сантиметром вправо, и приехали бы в ставку уже при смерти, — честно сказал Даниил и как-то неловко замялся, опустив ладонь на его шею. — Вам повезло. — Повезло… С помощью Данковского Александр вернулся на кушетку и не воспротивился, когда был по пояс укрыт шерстяным одеялом. Запах антисептика стал невыносимо сильным, в горле появилась горечь, и Блок снова закашлялся. Таким слабым и беспомощным он последний раз ощущал себя в окопах у стен Рагена в начале войны. Тогда казалось, что войска победоносно пройдут по территории врага, вешая на флагштоки союзные знамёна, но у Властей духу не хватило отдать приказ о внедрении внутрь страны. Сейчас, спустя четыре долгих года, Блок понимал причину подобного решения. Неизвестно, кто продвинул его, но спасибо. Мир сейчас как никогда нужен тем солдатам, что опалены ненавистью и сгорают, пепельным пологом устилая поля сражений. Хватит. Александр попытался вдохнуть и зажмурился, когда боль уколола в бок. — Не расскажете, что случилось? Говорят, подобные беседы успокаивают. Данковский отошёл к столу и принялся рыться в своих вещах. Нашёл морфин, осмотрел иглы для шприца и постучал по ампуле с раствором для инъекций. — А вам до этого какое дело? На войне пулю словить просто. Достаточно выйти за пределы штаба. Блок прикрыл ладонью уставшие глаза. Лампа, даже приглушённая, светила слишком ярко. — Мне — никакого. Однако, как показала практика, пациентам становится легче переживать боль за разговорами. Скажите, вам когда-нибудь кололи морфий? — Нет. Не грейте себе голову. Переживу. Уснуть и мерадорм поможет. Блок почувствовал, как матрас рядом прогнулся, и вздрогнул, приоткрыв глаза. Данковский без маски выглядел ещё старше, чем в ней. Или же тусклое освещение старило его и без того осунувшееся лицо. — Учтите, что после мерадорма я едва не потерял вас. И если меня не будет рядом, вы можете умереть, не просыпаясь. Аллергия? — Нет, — покачал головой Александр и отвёл взгляд. — Я просто не хотел возвращаться. — Осознанные сны? Голос Даниила, до этого спокойный, дрогнул. Как если бы он на собственной шкуре ощутил ужас осознанного сна, ловушки, из которой не выбраться в одиночку. Блок отметил эту перемену, но не стал задавать лишних вопросов. Мало ли что пережил доктор за кулисами горхонской эпидемии. Там до сумасшествия было рукой подать, что уж говорить о снах. — Почти. Данковский немного помолчал, яростно делая вид, словно его очень заинтересовал рукав армейской рубашки. Это безмолвие, растягивающее секунды в бесконечность, тяготило Даниила также, как и Блока — невозможность выговориться. — Если вы не желали возвращаться, значит, плохи наши дела? Вы же ездили на переговоры? — Верно. Александр поднял глаза на собеседника и облизнул пересохшие губы. — Но дело не в них. Со станции донёсся ропот приглушённых голосов — это патрульные заступали на службу и занимали места на ключевых позициях вокруг станции. Блок серьёзно нахмурился и продолжил: — В течение недели на Угольники должна прибыть ещё одна переговорная группа. Возможно, если в штабе не сделают какую-нибудь глупость, мы беспрепятственно пересечём границу и встанем на опорном пункте близ перегонной станции. Там начнётся обмен военнопленными и, как следствие, перемирие. — Неужели? Вам удалось? — Даниил вскинул брови. — Да. Они выдвинули условия, с которыми ознакомился наш правительственный комиссар. Как только получим ответ из Столицы, приступим к исполнению договорённостей. Данковский отпрянул от Александра. Взгляд потемневших глаз заметался по вагону. — Инквизиция вмешалась? — опасливо спросил Даниил. — Да, но обсуждать я это не желаю. Просто держите в уме, что скоро всё закончится. Блок устало поморщился. Потом попытался повернуться, зашипел и упрямо сбросил ладонь Даниила, когда тот предостерегающе коснулся его плеча. Болевой синдром схлынул так же резко, как начался. — Я устал. Давайте перенесём этот разговор на завтра. — Александр несильно сжал пальцами запястье Даниила. — Вам бы поспать. — Сомневаюсь, что после услышанного смогу уснуть, — иронично усмехнулся Даниил. — В отличие от меня, вы звучите не очень уверенно. Блок отпустил руку Данковского и сглотнул вставшую поперёк горла горечь. Прохладная ладонь легла на лоб, успокаивая, напряжённый взгляд снова заметался по вагону. Вскоре морщинка меж бровей Даниила разгладилась, он поправил одеяло, встал и собрал с пола оставленный после операции медицинский мусор. — Я зайду к вам утром, — сообщил Даниил. — Постараюсь не умереть к тому моменту, — вымученно усмехнулся Александр. — Вы хороший человек, Данковский. Даниил замер. Блок прикрыл ладонью глаза и продолжил: — Хотел бы я снова сыграть с вами в шахматы. Невидимый собеседник тихо усмехнулся. — Если обещаете не поддаваться. Тогда, даст Бог, сыграем. Данковский коснулся плеча Александра, вернулся к столу и собрал медикаменты в аптечку. — Вы верующий? — внезапно спросил Блок, когда Даниил направился в сторону выхода. Вопрос, судя по всему, застал того врасплох. Повисла долгая, не самая приятная пауза. — Нет. Я агностик. Существование Бога для меня всего лишь очередная недоказанная теория, — наконец ответил он. — Спокойной ночи, генерал. Данковский сдвинул в сторону тяжёлую дверь и спустился по скрипучей откидной лесенке. Затем раздался хлопок: он закрыл вагон перед уходом, чтобы внутрь не проник промозглый ветер. Спать Блоку больше не хотелось. Перед глазами до сих пор стояла ледяная безмятежность мёртвого озера, что привиделось ему во сне. Если у перегона под Сосновниками стреляли свои, сомнений не оставалось — в генеральном штабе завёлся предатель. И если его не остановить, о мирном договоре уже никто не заикнётся. Пламя войны захлестнёт весь континент, и они будет погребены под пеплом сожжённых дотла городов.