Феникс

Процедура учёта не шла ни в какое сравнение с тем, как считали умерших на Горхоне — там тела сваливали без разбору в общую могилу, мортусы прошлым покойников не интересовались. А на войне достаточно вскрыть капсулу с личными данными солдата и заполнить бланк с датой и причиной смерти. Так узнаёшь имя, возраст умершего. Где был призван и на какой адрес высылать похоронку. Данковский старался не задумываться о тех, кто ждал погибших дома. Из мертвецкой, обустроенной в подвале крепости, трупы вывозила другая санитарная команда, обычно прибывающая с регулярным составом. Идентифицированных покойников отправляли к родным и близким для дальнейших похоронных мероприятий. Сколь бы Данковский ни строил из себя хладнокровного учёного, а всё равно при одном взгляде на ровные ряды укутанных мертвецов его прошибал холодный пот. Даниил сел на койку, закрыл лицо руками и приподнял плечи, которые болели после долгого пребывания в одной позе. Накатило всепоглощающее бессилие. Думать о том, что тело Александра Блока может оказаться в крепостном подвале, не хотелось, но безрадостные мысли вопреки всему продолжали лезть в голову. Когда человек обращается в идею, в символ, трудно представить его смерть, что ознаменует неизбежное. В шахматы он хотел сыграть, надо же. Даниил улыбнулся, отнял руки от лица и глубоко вздохнул. Это прозвучало так нелепо, так наивно. Данковскому временами тоже хотелось пообщаться с Блоком на отвлечённые темы — тот казался человеком умным, рассудительным, смелым. Такому не грех излить душу в полной уверенности, что секреты не выйдут за рамки скромного разговора и пары бокалов полусухого. Верилось в подобный исход с трудом. Глупости. Данковский заставил себя лечь. Сон упрямо не шёл, мысли роились в голове и мешали сосредоточиться. Сердце, до сего момента отсутствовавшее, молчаливое, гулко стучало в груди, отдаваясь в кончиках пальцев и висках. Страх, что Блок умрёт, что Даниил совершил ошибку во время операции, что очередная смерть ярмом повиснет на его совести, сдавливал горло в необъяснимой панике. Неужели он успел привязаться к Александру? Так Даниил волновался за Артемия после посещения Боен, с теми же мыслями бросался защищать Еву, возомнившую, будто Собор просил её душу в обмен на спасение Города, так же самоотверженно умолял Виктора Каина не выходить из дома, пока не схлынет Чума. Вдруг он не борец со смертью, а её Вестник? Так ведь Клара говорила? Придёт человек из холодного, злого мира. И погубит этот Город, попав во власть несуществующей утопии. Даниил зажал уши руками и зажмурился. Дыхание участилось, но он усилием необоримой воли прогнал непрошенную паническую атаку и погрузился в беспокойный сон, где бродил по улочкам Города в поисках Мраморного Гнезда. Степь звала его по имени. Воды Горхона бурлили. Уклад захлёбывался в собственной крови, и чудотворный Многогранник вновь и вновь осколками разбитых надежд обрушивался вниз, уничтоженный артиллерийским снарядом, не знающим жалости. И после наступала тишина. «Поедете со мной на фронт? Нам бы не помешал опытный медик. Артемий Бурах говорил, что вы отличный врач». Было достаточно одного слова Александра, чтобы Даниил согласился. Ну, а ещё отчаяния. Отчаяние двигало им с того момента, как он приехал в Город. Пора уже отсечь и отбросить пустые грёзы о мире, где возможно победить смерть. Навсегда. Вместе со всеми этими экзистенциальными размышлениями.

***

— Даниил? Где вас черти носили, мы уже успели испугаться! Санитар Молочай преградил Данковскому дорогу, когда тот наконец вернулся в госпиталь. Стах, услышав недовольный возглас, вышел из-за ширмы и, отодвинув в сторону готовящегося разразиться гневной тирадой коллегу, отвёл Даниила к процедурному столику. — Налетят сейчас, как коршуны на свежее мясо. Ты внимания не обращай. Всю ночь ребята работали, вот и осатанели. — Умер кто? Прости, я не думал, что всё так затянется. Данковский нацепил маску, чтобы скрыть следы недосыпа, и отмахнулся от пролетевшей мимо мухи. Насекомые к зиме уже должны были исчезнуть, но нет, всё равно летели на запах крови и гнилья. — Четверо в тяжёлом состоянии. У одного черепно-мозговая, — коротко отчитался Рубин и уже хотел задать следующий вопрос, но Даниил его перебил: — Иди отдохни. Я перехвачу тяжёлых. — Стой! Стах ухватил Даниила за рукав. — Где ты был? — шёпотом поинтересовался он. — Что случилось? — Чибис не передавал? Я в личном составе. Прибыли два лейтенанта с пулевыми, — отчеканил Данковский заготовленную ранее версию, однако от Рубина оказалось не так уж легко скрыть очевидное. — Генерал ранен? — Какой генерал? — Не придуривайся, Данковский, — фыркнул Станислав и сложил на груди руки. — Не стали бы тебя звать на простых лейтенантов. Да ещё и секретно. Чибис что, за идиотов нас держит? — Это тебе лучше держать язык за зубами, Стах. Данковский хлопнул по груди коллеги ладонью, нервно расправил перчатки и, чертыхаясь, натянул на замёрзшие руки. — Сейчас я передам смену и вернусь на станцию. Потом всё объясню. Рубин понимающе кивнул. — Дело дрянь? — Нет. Просто пока не до разговоров. Иди спать. Даниил развернулся, отодвинул ширму и внезапно вспомнил: — Вызови в госпиталь медиков из девятой. Стах буднично вздохнул, махнул рукой и направился к выходу, бросив напоследок короткое: — Понял. Небо затянуло тучами, над лесом вдалеке сгустился молочный туман, закрывающий обзор на бушующие за границей подконтрольных территорий пожары. Подобный пейзаж никак не вязался с тем, о чем Даниилу сообщил генерал. Это затишье перед бурей, и интуиция подсказывала, что подписание мирного договора вот-вот могло сорваться. Проведав тяжёлых пациентов, Данковский пополнил запасы на складе и заглянул к Чибису в палатку, чтобы доложить о том, что снова направляется к генералу. Капитан предупредил, что Блок не один. Значит, очнулся. От сердца у Даниила отлегло. Стараясь никому не попадаться на глаза, он добрался до железнодорожной станции. При дневном свете та казалась заброшенной, выбитые стёкла зияли тёмными провалами, а станционные часы давно остановились. Вероятно, раньше здесь было не лучше — место захолустное, ближайшие деревни опустели десять лет назад, а сам Раген использовали, как временный гарнизон. Удивительно, что за него так яростно бились. Данковский прикурил и подошёл к генеральскому вагону. Из переоборудованного под телеграфный пункт здания выбежал взволнованный связист. Заметив Даниила, он рассеянно махнул рукой и запрыгнул на откидную ступеньку. Постучался. — Товарищ генерал, я со срочным донесением! Данковский стряхнул с кончика сигареты пепел, склонил голову и невольно прислушался. С того момента, как приказом высшего командования был расстрелян капитан Лонгин, Блок старался не держать рядом с собой верных фронтовых псов. Практика показала, что фанатично преданные зачастую первыми попадают в порочные сети подкупов и убедительных подковёрных игр. Совершённое Лонгином невозможно оправдать, неудивительно, что после этого вопросы доверия для Александра стали гораздо строже и многослойнее. Как в эту всю армейскую картину вписался репрессированный учёный? Даниил мельком заглянул в вагон, стоило связисту отодвинуть в сторону тяжёлую дверь. Чибис сказал, что его ждали, но лучше притвориться невидимкой — кто знает, с какими вестями с раннего утра у Блока обивают пороги. — … с Кремниевки докладывают, что враг отступил вглубь Дзержинского леса. Дивизия Фогеля отбила Крестцы. Кавалерия доложила об обрушении защитных укреплений у Южного узла, планируется отступление. Данковский затоптал бычок и забрался в вагон, оставив дверь чуть приоткрытой: внутри всё ещё пахло антисептиками. Блок сидел у стола в расстёгнутой рубашке и немигающим взглядом сверлил стоящих напротив ротного и напуганного связиста. Последний, запинаясь, зачитывал поступившие ночью сообщения с фронта. Краем глаза заметив вошедшего учёного, Александр указал в сторону ящика, на котором стояли коробка армейского пайка и бутылка воды. — Среди союзных войск распространяют слухи, что вы погибли на перегоне между Угольниками и Рагеном. — Связист поднял глаза на Блока, но тот никак не отреагировал на сказанное. — Генерал Шоин получил сообщение, что вы живы, от капитана Чибиса. Отдал приказ не опровергать вашу… вашу смерть. — Товарищ генерал, — начал ротный. — С позиций тоже ползут эти слухи. Что им передать? Командующий Швейц требует доказательств. Просит выдать тело. Блок поднял руку, призывая к тишине. Даниил замер над аптечкой и в немой задумчивости поглядел на зажатые в пальцах бинты. — Передайте на места, что я мёртв. — Александр придвинул сводку данных ближе и, не дрогнув, продолжил: — Если в генштабе будут думать о моей смерти, вычислить предателя будет гораздо проще. — Простите моё любопытство, товарищ генерал, но почему вы считаете, что нас предали? — поинтересовался ротный. — Стреляли свои. Допросите Войчича и Карлова, они были на перегоне. Следите за сообщениями с границ: если какая-то из дивизий перестанет отвечать на запросы, сообщите в штаб лично Шоину и узнайте, где находится командующий умолкнувшего взвода. По всем остальным вопросам докладывайте мне. — Блок прикусил щёку и цыкнул. — Данковский оформит свидетельство о смерти. Чем больше доказательств у них будет, тем лучше. — Но товарищ генерал... — Выполнять. Александр выглядел пугающе серьёзным. Ротный, не сумев возразить против этой безумной затеи, отсалютовал Блоку и покинул вагон вместе со связистом. Оставшись наедине с генералом, Даниил громко выдохнул, наконец вспомнив, как дышать, и воздержался от глупых вопросов. Услышанное не стало сюрпризом — ещё на Горхоне поговаривали про то, будто знаменитого полководца хотят убрать с доски. Лонгин с упоением распространял слухи о смерти командующего, юлил, сочинял сказки про повешение, а сам собственноручно запер генерала в тюрьме под Управой, готовясь устроить спектакль для Властей. Предатели, небожители и прочие псы, которым выгодна вечная война, готовы разорвать любого, кто заикнётся о мире, и Александр был главной целью. Даниил разобрал аптечку, поглядел на бутылку воды, на свёрток с сухим пайком и поджал губы. Артемий говорил, будто гражданскую войну развязало не сопротивление, уставшее от гнета государства, а сами Власти, чтобы уничтожить проклюнувшиеся зачатки человеческой воли. Аглая упоминала о гонениях, которые устроила Инквизиция в Столице. Кто знает, на что готовы пойти правительственные палачи, чтобы вымазать грязью неугодных. А сам Данковский в погоне за смертью просто не замечал очевидного. Ладно, пустое. — Как ваше самочувствие, генерал? Важно, чтобы феникс в нужный момент восстал из пепла. Тогда война обязательно подойдёт к концу. — Не могу есть. По вашему настоянию пью воду, — мрачно отозвался Блок. — Я такого не говорил. Лишь попросил вас не перенапрягаться. Данковский приблизился и снова невольно провёл аналогию с раненым псом. Александр выглядел измученным, хотя при ротном подобного впечатления не производил. — Так значит вы не в перестрелку попали? — выдохнул Даниил. — Кто-то целенаправленно желал вашей смерти? — Есть такое предположение. Небезосновательное. Генерал поднял взгляд. — Хочу вот узнать виновника. — А если такового нет? Блок послушно повернулся к Данковскому и не отстранился от возложенной на лоб ладони. Глаза ещё сильнее потемнели, уголок губ дрогнул — на учёного смотрел человек, который привык к просчётам и понял, каково это — ошибаться. — Жар, озноб, тошнота? — меняя тему, спросил Даниил. — Знобило ночью. Слабость. — Блок мягко перехватил руку Данковского и отвёл от лица. — Послушайте… — Если вы вздумали оправдываться, то не надо. Новость о вашей смерти может как навредить, так и помочь общему делу. Лишь бы война наконец закончилась. Александр удивлённо вскинул брови и внезапно тихо рассмеялся. Данковский поймал себя на мысли, что ему нравится улыбка Блока, но быстро приостановил непрошенные размышления. — Оправдываться я не намерен. Просто хотел попросить щадящее обезболивающее. Не уверен, что готов к морфиновой артиллерии. — Александр покачал головой и отпустил руку Даниила. — Но меня позабавило, как вы сделали вид, будто вам всё равно. Глядите на меня, а в зрачках явственно читается, что происходящее вас гложет. Не стесняйтесь, я готов прислушаться. Вы ведь, — он умолк на секунду, — не просто человек науки. Что стояло за этим утверждением, Данковский не пожелал узнать, однако Блок всё равно продолжил: — Вами руководит сильная воля. — С чего вы взяли? — хмыкнул Даниил и вернулся к аптечке. — Впрочем, ответ мне не столь важен. Я польщён. Но моё мнение вряд ли повлияет на ваши решения. — Откуда такая уверенность? Данковский достал из коробки с медикаментами обезболивающее, налил в гранёный стакан воды и нашёл в свёртке армейского пайка вяленое мясо. Шагнув обратно, он протянул Блоку таблетку. — Вы человек твёрдых убеждений. Да и кто я такой, чтобы советовать вам, как поступить. — Даниил подал ему стакан. — Но если хотите рекомендацию, то для начала вам лучше поесть. Он присел на корточки и отогнул в сторону край солдатской рубашки. Бинт под ней был чистым. — Капитан Чибис говорил, что если солдаты узнают о вашей смерти, может подняться паника, — справедливо заметил Данковский и пересел на табурет, с ночи оставленный у стола. — Почему вы изменили решение? Блок нахмурился, выказывая недовольство действиями капитана, но воздержался от чтения нотаций: — Если у противника есть план, значит, надо позволить ему сделать следующий шаг. Решит, будто я мёртв, непременно оступится. — Вы подозреваете кого-то? Даниил стоически выдержал посланный в ответ тяжёлый взгляд. Александр немного помолчал, заставил себя съесть кусочек вяленого мяса и, прожевав, очень уверенно ответил: — Фогель или Швейц. Эти имена Данковскому были знакомы только по рассказам. — Почему они? — Оба любят войну. Она приносит им некоторое… удовольствие. Я на переговорах выступал за немедленное прекращение боевых действий, а они наоборот желали закончить начатое и отбить независимые территории. Поползли слухи о моей смерти — Швейц потребовал выдать тело, а Фогель пошёл в атаку без согласования с генштабом. Блок поморщился, неудачно повернувшись. Даниил инстинктивно дёрнулся помочь, но генерал отверг протянутую руку. — Хотели ограничиться Рагеном? — Данковский не чувствовал себя компетентным в вопросах войны, поэтому просто позволял Александру высказывать мысли так, как тот посчитает нужным. — Это было одно из условий. Крепость наша, но дальше не идём. Всё, что за ней — автономные территории, подчиняющиеся временному правительству. Блок покачал головой. — Но что-то мне подсказывает, что Власти на это не пойдут. Одна у нас надежда на Германа Орфа. Данковский вскинул брови. — Орф? Сюда едет Орф? — Не сюда. На Угольники. Там должны поставить точку. Но пока мы не выясним, кто идёт против установленного плана, не видать нам мира. Комиссариат требует выдать виновника. С предателями у них, сами знаете, разговор короткий. Блок опустился на кушетку, кашлянул в кулак и накрыл ладонью место ранения. Даниил молчал. Мысли крутились вокруг прославленного Инквизитора, способного, по заверениям многих, остановить любой конфликт одним лишь сказанным вслух «Хватит». Люди из Комиссариата всегда отправлялись на передовую, когда сталкивались с проблемами неоднозначного толка. Аглаю, например, прислали на Горхон с целью сохранить город любой ценой, и что из этого вышло? Казнь. Уродливая, бессмысленная — Лилич была расстреляна военными преступниками, если не по приказу Лонгина, то уж точно по повестке сверху. Хотят ли также убрать Орфа, подбросив гению заведомо сложную головоломку? Данковский закрыл глаза и нахмурился. Политика всегда представлялась ему звериной клеткой в бродячем цирке человеческого существования. Внутри заперты фурии, которых надобно стравливать на потеху публики. Жаль, что иногда монстров натравливали на обычных людей. Он моргнул. — И что нам делать? Александр повернул к Даниилу голову. — Ждать. У Рагена выгодная позиция. Отсюда можно отбить любую атаку. — Вы думаете, что справитесь? — по-доброму хмыкнул Данковский. — Должен. Иначе никак. Блок умолк и устало прикрыл глаза. Прерывистый сон не шёл ему на пользу. — Полагаю, недолго вы просидите в мертвецах. — осторожно проронил Даниил и встал. — Слухи распространяются быстрее чумы. Знают здесь — узнают и там. — Времени хватит. Данковский прошёлся по вагону и остановился у приоткрытых дверей, за которыми зарядил дождь вперемешку со снегом. — Вы действительно хотите, чтобы я заполнил свидетельство о вашей смерти? — хрипло спросил Даниил. Со станции выбежал уже знакомый ему связист и, прикрываясь от снега кожаной папкой с телеграммами, торопливо направился к лагерю. Данковский почувствовал взгляд Александра, и от этого ощущения стало очень холодно. Непогода точно была не причём. — Да. Если Швейц потребует больше доказательств, придётся подсунуть ему бланк. Фогель тоже может запросить, слишком мнительный. Даниил сглотнул и понимающе кивнул. — В таком случае позвольте забрать ваш жетон. Александр вздохнул. Данковский обернулся и, когда генерал указал на висящую на стойке для оружия шинель, медленно приблизился. — Внутренний карман. Не ошибётесь, — пояснил Блок. — Вы нарушаете Устав? — Даниил смерил Александра встревоженным взглядом, но тот оставался несокрушимо спокойным и уверенным в том, что делает. — Жетоны — просто формальность. Сами понимаете, сколько таких именных капсул потеряно в ходе многолетней войны. Одним больше, одним меньше. — А бланк? — он отнял руки от шинели. — Разве это не официальный документ? — Вы зафиксируете дату смерти. Большего для бюрократов из Столицы не нужно, — невозмутимо ответил Блок. — Просто бумага. Не волнуйтесь, идея моя, значит и отвечать за подделку документов мне. Вас это никоим образом не коснётся. Данковский громко выдохнул и на секунду закрыл глаза. Ночью он представлял, как будет заполнять посмертный бланк взаправду, а теперь участвовал в авантюре, которая может добавить к делу Пепла ещё несколько отягчающих пунктов. Но он уже не раз нарушал правила, поэтому смело запустил руку в карман шинели, нащупал внутри жетон и крепко сжал его в кулаке. Сегодня ночью Блок умрёт. На бумаге. Чтобы вскоре воскреснуть из пепла.

***

Стало на порядок холоднее. Налетела метель, патрульные заступили на службу в зимней форме. В палатках разожгли походные печи. Тех раненых, кто оставался в полевом госпитале, капитан Чибис приказал перенести в крепость на верхние этажи, где незамедлительно обустроили палаты и заколотили разбитые окна. Формально медики должны были отправиться с ними — после небольшой перегруппировки смену приняли санитары из девятой санитарной роты. Под их руководством процедура переезда закончилась ещё до рассвета. Белая пелена на горизонте укрыла собой полыхающие леса. Снег шёл вперемешку с пеплом. Закрывшись от остальных, Данковский сел на скамью и вытащил из сумки карандаш. Жетон генерала весь день оттягивал карман шинели. Даниилу казалось, что ему выдали смертельное оружие, нож, который может в любой момент оборвать чужую жизнь, а он даже не заметит. Ознакомится с написанным и перенесёт данные на бумагу. Без единого колебания, как и прочих. Сообщит о фиктивной гибели командующего, когда поступит запрос. Вступит в сделку со смертью. Даниил сморгнул мелькнувший чумной морок и стиснул зубы. Аккуратно вскрыл капсулу, вытряхнул на ладонь содержимое и развернул, поднеся к лампе. Теперь он знал о генерале чуть больше, чем обычный солдат. Заглянул в самое нутро феникса и увидел обычного человека, попавшего в чудовищные обстоятельства. Где Блок родился, где был призван. Как звали его отца. Сколько ему лет. Забавно, так и не скажешь, что они почти ровесники. Постучав грифелем по столу, Данковский нахмурился, взял бланк учёта и аккуратно вписал полученные данные, следуя указаниям Александра. Эта бумага ведь всего лишь формальность, говорил он, возможно не понадобится. Если поступит запрос, следует выдать за подлинник. Любопытство — вероятная ошибка потенциального предателя, иным достаточно обычных слухов. — В крепости, говорят, теплее. Не хочешь перебраться туда? Стах перенял дурацкую манеру Чибиса подкрадываться бесшумно. Он заметил жетон и нахмурился. — Чьё это? Поспешно убрав бланк и капсулу, Даниил вздохнул и поднял на Рубина взгляд, говорящий о том, что сейчас лучше ничего не спрашивать. Тот, к счастью, не стал устраивать допрос. Стах молча сел рядом и поправил колючий шарф. — Ты обещал объяснить, что происходит. На тебе лица нет который день, — шепнул он. — Или секретность вынуждает молчать? — Да нет. — Данковский побарабанил пальцами по столу. — Уже бессмысленно скрываться. Ты, главное, не говори никому. Рубину повторять дважды не требовалось. Кивнул. Значит, понял. Даниил удостоверился, что никто не подслушивает и тихо произнёс: — На Угольных Бродах будут переговоры. Дело идёт к миру. Это если вкратце. — Врёшь, — выпрямился Стах. — Насчёт такого я бы не стал врать. Они обменялись долгими взглядами. Лицо Рубина не часто выражало эмоции, но Данковский сделал вывод, что тот был рад полученным новостям. Сцепив руки в замок, он усмехнулся, толкнул Стаха плечом и спросил: — Отпустят с миром, вернёшься домой? Или продолжишь службу в корпусе? Обескураженный вопросом, Рубин растерянно оглядел палатку, проследил глазами за вошедшим санитаром и поморщился. — Честно сказать… Думал в Столицу уехать. Посмотреть город, возможно, найти работу. Чибис намедни разоткровенничался, будто в Университете вашем местечко найдётся. Данковский многозначительно фыркнул и махнул рукой. — Делать тебе больше нечего. Как в коробку с ядовитыми гадами лезть — так сразу Стах. Побереги себя, — цокнул он языком, опустил голову и усмехнулся. — А как же Артемий? — А что Артемий? Чай не маленький уже, без меня управится. Слова про Бураха Рубина задели. Данковский услышал это и заглянул ему в лицо. Глаза потемнели, губы Стаха скривились в некоем подобии болезненной гримасы. Читать эмоции по лицам Даниил не умел, но на подсознательном уровне почувствовал, что Артемий для них обоих был непростой темой. Только если Данковский видел в угрюмом знахаре соратника, то для Рубина Бурах являлся семьёй. Иначе как объяснить эту грустную усмешку и горечь, возникшую на кончике языка. — Мне казалось, вы близки, — бережно подбирая слова, сказал Даниил. — Близки. Просто немного не так, как близок с ним, например, ты. Или как Лара. Это сложно объяснить. — Стах глубоко вздохнул. — Не то оградить его хочу, не то семьёй стать настоящей, чёрт разберёт. Даниил не имел права судить. Чужая душа потёмки, но его обожгло раскаянием — то был хлёсткий удар вины по нутру натянутой тетивой. Он даже отпрянул на секунду и занервничал, не перегнул ли. — Я думаю, что Артемий был бы рад твоему возвращению. Сам посуди, — начал Данковский. — Иначе стал бы он тебя тогда на Станции отговаривать? Это верно. В день отъезда Бурах прибежал на платформу вместе с Ларой, накинулся на Рубина с просьбой остаться, практиковать вместе, как Учитель завещал. Данковский, помнится, отошёл в сторонку, поближе к сержанту, что оформлял новобранцев, и уже хотел присоединиться с собственными доводами, но не двинулся с места. Не смог. Не его это были друзья, не его Город, не его общее прошлое. Пустое. Его — это сожжённая лаборатория в Столице и совершенные преступления. Интересно, а почему генерал Блок выбрал войну призванием? — Есть в твоих словах правда, Даниил, — Рубин согласно качнул головой. — Да только бы самому в неё поверить. Стах хлопнул Данковского по плечу и встал, бросив взгляд на лежащий на столе карандаш. Он хотел спросить про бланк, про жетон, но молчал, потому что пообещал не вмешиваться в дела коллеги. — Перебирайся в крепость. Там всяко теплее, чем здесь, — указал на выход Рубин. — Придётся пройти через поле, и лучше уж сделать это сейчас, пока не выключили фонари. — Хорошо, Стах. Спасибо. Стоило Стаху скрыться из виду, Данковский снова развернул бланк. В графе даты смерти стояла вчерашняя дата, в строке причины — огнестрельное ранение в живот. Даниил перепроверил несколько раз, прежде чем спрятать бумагу в сумке. Блок был мёртв. Руки задрожали, и Даниил не понимал, почему. Ведь это всего лишь формальность, верно? Не предсказание какой-то полоумной ясновидящей, не знаки грядущей катастрофы и не привязанность на грани с симпатией. Данковский мотнул головой, выглянул из-за ширмы и услышал, что в лагере уже били отбой. В крепость идти совершенно не хотелось, но он всё равно принялся собирать вещи.

***

Известие о том, что полководец Александр Блок был застрелен на перегоне у Сосновников, быстро облетело все полки. С границ то и дело поступали тревожные сигналы о ренегатах и дезертирах. Пехота не рассчитывала на помощь артиллерии, спешно занимала оборонительные позиции и напряжённо ожидала дальнейших указаний. Молчание трепало нервы солдатам, уставшим от постоянной ненависти. Притаившийся за рекой враг, готовый пойти на переговоры с союзниками, внезапно прекратил огонь, будто в механизм их слаженных маневров просунули палку, и шестерёнки посыпались, слетев с болтов. Не паниковала только семнадцатая дивизия. Пятая спешно отступала к Рагену. Командующий Шоин, поддержавший безумную авантюру Пепла, сообщил, что в генштабе началось непонятное движение: все начали подозревать друг друга в измене. Объяснением служили противоречивые показания редких свидетелей нападения на Блока и его сопровождающих — разведка докладывала, что у Сосновников базировались только союзные войска. Предательство? Инквизиция непременно заинтересуется. Спланированная диверсия? Тогда весь генштаб под прицелом. Новые раненые перестали поступать через два дня после сообщения. Война замерла, неся немой траур, и наступающая зима перекрасила горящие леса из красного в грязно-серый. — Вы уверены, что мы не сделали хуже? Блок сидел на подножке вагона, не спуская взгляда с Рагенской сторожевой башни. В самом начале войны там несли вахту солдаты из вражеского гарнизона. Потом — повстанцы. Крепость стала ключевой позицией на пути к заявившим о полной автономности территориям, все хотели захватить аванпост и присвоить себе. Если предатель действительно существовал, ему непременно захочется занять выгодную позицию и от стен Рагена повести войска прямиком в сердце неприятеля. Лонгин упоминал о тех, кому выгодна война. Блок не послушал. Стало быть, зря. Он поднял воротник шинели, тронул козырёк фуражки и нахмурился, подняв глаза на стоящего напротив офицера. — Даже если так, назад во времени не воротиться. За Сосновниками неприятеля нет. Командующий Дроздов, что приезжал на переговоры, потерял в ходе битвы за Бронники две дивизии, но вряд ли он решит, будто моя смерть — дело рук его людей. — Как знать, товарищ генерал. Хочется верить, что вы правы. Александр говорил навскидку. Солдаты были напуганы. Ещё вчера сражались плечом к плечу с товарищами, а теперь вынуждены искать крыс. Мало приятного. Многих переполняла ненависть к врагу. Иных — усталость. Смена направления дезориентировала даже тех, кто привык к постоянным изменениям в планах командования — даже передислокация на Горхон их не сломила. Сложнее пережить абсолютное неведение. Будущее было сокрыто густым дымом тлеющих пожаров. — Генерал? — офицер неловко вскинул брови. — Как вы думаете, предатель действует по приказу или по собственной воле? Блок сощурился, вглядываясь в полумрак за станцией. Из-за снега стало так тихо, что мёртвое безмолвие давило на уши. Он вздохнул. — У каждого свои причины совершать те или иные поступки. Разбираться будет Инквизиция, — стиснул зубы Александр. — Они протолкнут идею перемирия выше. Народ будет доволен, а Власти получат контроль. Несколько поучительных казней, и всё стихнет. Офицер смутился и приподнял плечи, настолько странно было обсуждать подобное с командующим. Александр упрямо сверлил взглядом пустую станцию. Показалось на долю секунды, будто Клара стояла там и глядела с укоризной. Мол, не забрал меня на войну. Я бы повела тебя. Показала бы, как вершить божье правосудие. Блок моргнул и иллюзия рассеялась. Чем дальше он находился от Города-на-Горхоне, тем лучше. Тлетворное влияние этой юродивой могло погубить быстрее выпущенной пули. Снова заныл бок. Поморщившись, Александр вцепился в ржавый поручень и осторожно слез со ступеньки. — Доктор Данковский перебрался в крепость? Офицер согласно кивнул и выпрямился. — Занимается уходом за ранеными по приказу капитана Чибиса. — Сколько артиллерийских батарей сейчас рядом с Рагеном? Блок надел перчатки. На краю зрения показался силуэт Клары, но он не придал значения. — Миномётчики на первой линии. В арсенале крепости средний калибр и Береговой. — Офицер поднял глаза к огромному железнодорожному орудию на путях и нахмурился. — В обороне он нам не помощник? — Ты не первый год в семнадцатой, а задаёшь такие вопросы? Александр улыбнулся, отметив замешательство собеседника, и медленно направился к ровным рядам опустевших палаток. Спустился с холма по свежему снежному покрову, козырнул солдату из отряда снабжения и целенаправленно двинул к крепости. Офицер едва поспевал за ним. — Мне нужна последняя сводка с фронта. Пусть соберут сведения о передвижениях войск. Если поступят странные или выходящие за рамки обычных маневров приказы, рапортуете Шоину, а затем мне. Ясно? — обернулся Блок. Офицер согласно закивал, придерживая фуражку. — Никакой самодеятельности. Формально вы сейчас без командования. Санитарный батальон тоже может перейти под контроль генштаба. Проболтаются о том, что я жив — мы потеряем след. Свободен. Александр замедлил шаг. Из-за метели видимость упала. Дымовая завеса тлеющего леса скрыла Раген от дальних наблюдательных пунктов, и Блок мысленно отметил: если напасть на крепость сейчас, они не выстоят. Александр рисковал, неоправданно, глупо, и люди верили. Уберечь их от смерти — первостепенная задача любого командира, нельзя облажаться. На войне не бывает репетиций, нельзя сыграть партию для пробы, а потом повернуть время вспять и сделать новый ход на старых условиях. Кто это сказал? Опять поди какой-то провидец. Блок чертыхнулся. Вспомнил тот осознанный сон. Под ботинком хрустнула тонкая наледь на образовавшейся луже, и слова Клары всплыли в голове, будто страшное пророчество. Он кается за чужие ошибки. Что бы случилось, если бы тогда Данковский не вытащил его? Рагенская крепость, встретившая пугающим молчанием, со стороны ворот напоминала Блоку родной гарнизон. Высотой в четыре этажа, она простояла здесь много лет — возведённые предками стены выдержали не одно сражение, казармы во внутреннем дворе до сих пор были пригодны для проживания несмотря на необходимость ремонта. Были планы закрепиться здесь, восстановить оборонительные сооружения, но в начале войны Властям оказалось мало одного Рагена. Им хотелось большего. Будь их воля, наверняка выжгли бы всё от самых границ до южного побережья. Как поступили на Карстровых Бродах. Блока передёрнуло. Он отсалютовал патрулю, дежурящему у ворот, поглядел на лагерь у восточной стены, на еле виднеющуюся сквозь снег станцию и вошёл на территорию крепости, ловя на себе взгляды, преисполненные надеждой и совсем немного — страхом. Госпиталь разместили на верхних этажах, где сквозь заколоченные окна внутрь не задувал ветер. Силами инженеров удалось восстановить котельную, после последней бомбардировки она сильно пострадала, но, как выяснилось, не критично. Борясь с желанием плюнуть на всё и вернуться в вагон, Александр подошёл к массивной двери с проржавевшими петлями, толкнул, и тут же прикрыл нос от ударившего запаха влаги и нашатыря. На лестничном пролёте стоял длинный, похожий на богомола санитар. В руках у него была тара со звенящими пузырьками: одного не хватало, скорее всего разбился. Блок заметил осколки у подножия лестницы и подтвердил собственные догадки — именно поэтому так нестерпимо пахло спиртом. — Здравия желаю, товарищ генерал! Отсалютовал бы, да не могу, — выпрямился долговязый и щёлкнул каблуками. Блок коснулся фуражки в приветственном жесте. — Вольно. Данковский где? Я на перевязку. Санитар воодушевился, едва не выронил ещё одну бутылку из тары и кивнул наверх. — Пойдёмте, провожу вас. Я уж подумал, вы с инспекцией. Панибратский тон этого человека нисколько не смущал. То был бывший горхонский мортус, чудом выживший после эпидемии и присоединившийся к санитарной роте. Заводской рабочий, выучивший основы оказания первой помощи и решивший, что новоприобретённые навыки обязательно помогут регулярной армии. С таких, как он, спрос небольшой — меняй повязки да выноси мусор. Оттого и к званиям он не приглядывался, Для него что рядовой, что генерал — всё одно — попадёт в госпиталь. Обычный человек, плоть, кровь, мольбы. Блок прекрасно понимал: когда стоишь на пороге смерти, погоны уже не имеют значения. Он поднялся по лестнице вслед за санитаром. Появление командующего в пропахшем кровью и хлоркой помещении импровизированных палат было встречено бурно — некоторые солдаты даже приподнялись на койках. Гнетущее ощущение того, что всё это было излишне, навалилось на Александра, но спину он не согнул. Поинтересовался, как раненые себя чувствуют, кивнул сидящему у походной печки Рубину и, заметив Данковского у покосившегося шкафа с медицинскими запасами, целенаправленно ускорил шаг. Бок, казалось, заныл ещё сильнее от долгой прогулки. — Доктор Данковский? Даниил вздрогнул, обернулся и тотчас же нахмурился, оглядывая Блока с таким видом, словно тот нарушил какое-то непреложное правило. Затем смягчился. — Не сочтите за грубость, генерал, но мне кажется, что в прошлый раз я попросил вас соблюдать постельный режим. Молча поблагодарив санитара, Данковский забрал тару с запечатанными пузырьками и водрузил на стол. Блок усмехнулся. — Пришлось нарушить ваш приказ. Сделаете выговор? Даниил не выглядел смущённым таким предложением, а вот Александру подумалось, что ирония в этом разговоре была совершенно не к месту. Он кашлянул в кулак, огляделся, убедился, что никто не подслушивает, и прошёл за ширму к незаправленной койке. Когда он сел, пружины жалобно заскрипели. — Я бы сделал, да только вы же меня не послушаете, — вздохнул Данковский. Вымыв руки, он подошёл к шкафу и достал с полки распакованный бинт. — Раз вы сумели дойти сюда без посторонней помощи, стало быть, лучше себя чувствуете? Александр положил рядом шинель и поёжился. Несмотря на установленную печь, в помещении госпиталя было прохладно. Он отбросил фуражку в изголовье койки и расстегнул верхние пуговицы гимнастёрки. — Благодаря вам и вашему обезболивающему я стал нормально спать, — сказал Блок и внимательно посмотрел на подошедшего Даниила. — А вот вам бы не помешало выспаться. — После войны высплюсь. Пока, как видите, некогда. Он помог Александру снять рубашку и придирчиво осмотрел бинты. Срезав ножницами узел, Даниил задержал на лице генерала долгий неоднозначный взгляд и странно замешкался. В глазах промелькнуло нечто, что можно было расценить как растерянность. Пальцы задрожали. Секунда, и перестали. — Всё хорошо? — поинтересовался Блок с лёгкой тревогой. — Да, простите. Утомился. Даниил размотал перевязь и прикоснулся к багровой гематоме рядом со швами. Александр поморщился — неприятно, но терпимо. А вот к холодным пальцам привыкнуть было невозможно. — Шрам останется, — сообщил Данковский, — но я думаю, что вас это не сильно беспокоит. — Ваша правда, доктор. Даниил выглядел смущённым, не таким, как обычно. Возможно, сказывалось то, что за ширмой их могли подслушать солдаты. — Болит? — спросил он. — По вечерам, — с готовностью отчитался Блок. — Боль резкая или ноющая? — Второе. Данковский посмотрел с подозрением. — Врёте? — спросил с усмешкой. — Вам — никогда. Александр покачал головой и негромко рассмеялся. Его позабавило то, с каким спокойствием Даниил отвечал. Он вёл себя иначе: не как простой горхонский санитар и уж точно не как рядовой солдат. Данковский казался Блоку если не равным, то уж точно на голову выше. Не только из-за учёной степени и проницательности изворотливого теоретика. Александр прищурился. Настала его очередь впадать в смятение. Он слишком долго разглядывал Даниила, дольше, чем полагается в рамках этикета. — Жить буду? — вскинул он брови. — Ну, — Данковский размотал бинт и приложил к шву самодельную марлевую салфетку, — в шахматы мы ещё сыграем. Так что не расслабляйтесь. Солдаты в палате приглушённо переговаривались. Не отвлекая Даниила, Блок невольно прислушивался к разговорам, но улавливал лишь обрывистые фразы. Что-то про мир, Столицу, письма от родных. Кто-то у окна вполголоса напевал солдатскую строевую, а гремящий ящиками санитар жаловался на то, что зима нынче ранняя, кости ломит, в двери скребётся сквозняками. Данковский заметил, как напрягся Блок, приостановился и вздохнул. — Переживаете? Разрезав бинт надвое, Данковский закрепил перевязь крепким узлом и провёл кончиками пальцев по краю повязки. Нахмурился. После протянул Александру гимнастёрку и присел на край койки. — А вы — нет? Блок оделся, но застёгиваться не стал. Не ожидавший ответа вопросом на вопрос Даниил пожал плечами и потёр висок ребром ладони. — Два дня тишины. Два дня без новых трупов. Стоило бы, наверное, сделать вид, что окончание войны меня действительно волнует, но, знаете, — он чуть повернул голову, — на самом деле мне это безразлично. — Вот как, — понизил голос Блок. — Могу ли я поинтересоваться, почему? — Работа в полевых условиях не позволяет думать о будущем. То мечтаешь пулю схватить и больше не мучиться, то внезапно решаешь, будто военная карьера — это то, чего на самом деле хотел от тебя отец, — поделился Данковский внезапным откровением, поднял руку и легкомысленно отмахнулся. — Все вокруг меня строят планы на мир «после», а я даже не знаю, чего бы мне хотелось сейчас. Блок кивнул. У самого мелькали мысли о том, что даже если перед ним откроется дорога в Консулат, он откажется. Управлять отрядами столичной жандармерии значило погрязнуть в круговороте коррупции. Преподавание? Бюро? Последнее закрылось год назад, выпустив в свет финальные разработки на военные нужды. Ловить там было нечего. — На Горхон не желаете вернуться? — полюбопытствовал Блок. — Не смешите, — фыркнул Данковский. — Сами бы вернулись туда после всего, что случилось? — Туше. Они сдержанно посмеялись. Помедлив секунду, Даниил внезапно зашарил по карманам и протянул Блоку жетон на раскрытой ладони. — Заметил, что, — хмыкнул он, — вы долгое время служили в Михайловском полку у Горного узла. — Да. Знакомое место? — воодушевлённо спросил Александр. — В паре километров от Горного было имение моих родителей. Они называли это место уютным захолустьем и вырастили там целую яблоневую рощу, — сконфузился Даниил. — Отец упоминал, что недалеко располагалась военная часть. Я тогда ещё по-детски мечтал вступить в регулярные войска. — Что же не вступили? Александр спрятал жетон обратно во внутренний карман шинели. — Маменька протестовала. Желала, чтобы я держался подальше от, по её словам, деструктивных занятий. Данковский закатил глаза, но по нему нельзя было сказать, что мать он не любил. — И в итоге вы избрали своим призванием медицину, — закончил за него Блок. — Науку, — поправил Даниил. — Но начинал с медицины, конечно. — Её тоже можно назвать деструктивной. Особенно в нашей стране. — Александр заметил, что собеседник немного встревожился. — Я что-то не так сказал? — Нет-нет. Просто… Данковский встретил его взгляд и поджал губы. — Вы даже не представляете, насколько у нас в стране всё плохо с наукой. Они замолчали. Смущённый долгим зрительным контактом, Данковский отряхнул штаны, поднялся с койки и сдвинул ширму в сторону, намекая на то, что они закончили с перевязкой. Блок торопливо застегнулся, накинул шинель и хотел было Даниила поблагодарить за службу, как в госпиталь вбежал отправленный к связистам офицер. — Товарищ генерал! Беда! — крикнул он, позабыв о формальностях. — Докладывай. Блок надел фуражку, поправил манжеты у перчаток и воззрился на офицера. Сердце укололо нехорошим предчувствием. Солдат отдышался, ошарашенно оглядел притихших санитаров, с болезненной гримасой поймал взгляды раненых и на выдохе произнёс: — Восьмая, восемнадцатая и двадцатая дивизии перестали отвечать на запросы. Командующий Шоин передал, что… — Эти дивизии подконтрольны Фогелю, — Александр кивнул. — Дальше. — Он просил предупредить, что стрелковый батальон выдвинулся в сторону Угольников, где закрепится в гарнизоне. В госпитале повисла удушливая тишина. Данковский, почувствовав себя неуютно, шагнул к окну и выглянул наружу. Офицер набрал в грудь воздуха и отчётливо проговорил: — Командующий также просил передать, что в обход Сосновников на подмогу движется его сороковой стрелковый батальон. — Ближе к сути, с ними свяжемся позже, — строго нахмурился Александр, завёл руки за спину и с силой сжал запястье. Боль в боку, до сего момента раздражающая, отступила на второй план. Офицер спрятал глаза под козырьком фуражки, шумно выдохнул и продолжил, не отвлекаясь на лишние подробности: — Генерал Фогель телеграфировал, что теперь, когда вы мертвы, семнадцатый артиллерийский полк вместе с дружественными дивизиями переходит под его единоличное командование. Просил подготовить составы и… — Так я и думал, — кивнул Блок. — От Сосновников сюда день пути. Времени в обрез. Александр стиснул зубы от гнева и громко скомандовал: — Объявите эвакуацию госпиталя. Остальные — на станцию. Живо! Он выпрямил спину, мельком глянул на стоящего в стороне Даниила и добавил, вложив в сказанное не просто пустое обещание: — Чёрта с два я сдам Фогелю Раген. Затем обошёл офицера, махнул рукой, приказывая идти следом, и направился к выходу из палаты, в которой ещё долго царило гробовое молчание.