Глава 2. Пальцы пианистки
18 августа 2020 г., 14:40
Они случайно встретились на светофоре. Точно так же, как и сотни раз до этого. Какие там квадраты — даже если на город рухнет метеорит, простояв у светофора достаточно долго, он обязательно её увидит.
Лена подскочила сзади и, положив руку Максиму на плечо, весело пожелала доброго утра. Он, сощурившись, вгляделся в тёмный горизонт и ответил:
— Не такое уж оно и доброе. Не такое уж и утро.
В субботу в половину восьмого людей на улицах почти не было. Если выйти из дома немного пораньше, то можно решить, что город и вовсе вымер. Пустая дорога, облетевшие деревья, под ногами грязь вперемешку со стёртыми в труху листьями, вокруг сумрачно и тихо — на следующий день после исчезновения человечества мир выглядел бы именно таким. Но нет, конца света ночью не произошло, и им по-прежнему нужно было идти в школу к первому уроку.
Лена стояла рядом молча. Максим тоже не спешил заводить беседу. О чём вообще можно разговаривать субботним утром? Сетовать на то, что профильные предметы нельзя просто так прогулять? Обсуждать домашку? Поливать грязью систему образования? Нет уж, если животрепещущих тем найти не получается, то лучше рта не открывать совсем. Их отношения с Леной были хороши тем, что даже продолжительное молчание никто из них не принимал за грубость.
Светодиодное табло лениво считало секунды, и красный человечек казался спросонья раздражающе ярким. Мимо с надрывным завыванием проехал полупустой автобус, освещая фарами влажную дорогу перед собой. Минута длилась ужасно долго. Максим уже прикрыл глаза и понадеялся на свой внутренний метроном, но Лена почти сразу же пихнула его в бок локтем. Он бездумно шагнул на дорогу, но она дёрнула его назад.
— Ты видел?! — воскликнула она.
— Что я должен был увидеть? — спросил Максим, приоткрывая один глаз.
— Там, около общаги, как будто мелькнуло что-то. Кажется, опять квадрат. Видел?
— Не-а. Ты уверена?
— Да как-то не поняла, — пробормотала Лена и одёрнула шапку. Максим вдруг подумал, что это она так пыталась почесать за ухом. — Как будто рояль пронесли. Только не плашмя, а странно как-то, вертикально…
— Это ж какую силу надо иметь, чтобы рояли вертикально таскать, — усмехнулся он. — Самое занятное, что глядя на него, веса не ощущаешь. Слишком уж изящная штуковина. Но ты представь, какой он на деле тяжеленный.
Загорелся зелёный. Они тронулись с места.
— Все музыкальные инструменты выглядят изящно. Им так положено, — Ленино лицо заметно оживилось и посвежело, она заговорила чуть громче. — …Ну, все, кроме ханга.
— Ханга? — переспросил Максим, поворачивая во дворы. Лена толкнулась в него плечом, не успев сменить курс, но тут же выправилась. Бывает.
— Неужели не видел ни разу? Ммм… Это что-то вроде металлического барабана. Представь себе две суповые тарелки диаметром в полметра, сложенные вот так, — Лена сложила ладони рыбкой. — При этом на верхней — вмятины, а на нижней — дырка. Выглядит ужасно неказисто, но звуки издаёт просто космические!
— Это какие?
Она пожала плечами. Когда речь заходила о музыке, она внезапно терялась в словах, и на ум приходили одни термины. Жертва музыкального образования. Ходила на фортепиано с пяти лет (потому что любила, а не потому что заставляли), в музыкальной школе тащила за собой ворох побочных дисциплин, а на выходе что? Не может по-человечески описать звук.
— Похоже на инопланетный корабль или нечто вроде.
— Ты знаешь, как звучит инопланетный корабль? — усмехнулся Максим.
— Ааа! — завопила Лена, вознося руки к небу. — Я просто не могу придумать, как тебе объяснить!
Её крик отразился эхом от окружавших их домов. Может быть, он даже кого-то разбудил. Но стены, хоть и смыкались вокруг неполным кольцом, отдалённо напоминающим колодец, не позволили ему просуществовать слишком долго. В наступившей тишине отчётливо было слышно лай где-то вдалеке.
— Потише, на тебя сейчас все собаки с округи сбегутся, — сказал Максим и тихонько зарычал. Лена пихнула его кулаком в бок и рассмеялась. Он посмотрел на её лицо, поплывшее красными пятнами, не удержался и тоже прыснул.
Эта суббота ничем не отличалась от других таких же суббот. Да и от пятниц тоже. Хотя, конечно, уроков было поменьше. Утренняя сонливость часам к одиннадцати сбежала, и в голове значительно прояснилось. И всё же, сидя за второй партой, Максим без зазрения совести продолжал бездумно просматривать новостную ленту. Музыкальные подборки, сюрреалистичные картинки и мемы, мемы, мемы.
— Жердин, отвлекись хоть на секунду от своего гаджета, — недовольным тоном обратилась к нему учительница. Даже проучившись у неё пять лет, Максим с трудом мог вспомнить её имя. То ли Елена, то ли Евгения Владимировна…
— Жердин! — повторила она, повышая голос.
Он вздохнул и отложил телефон в сторону экраном вниз.
— И не нужны мне твои горестные вздохи! Тебе через год писать итоговое сочинение. Всем вам, — обратилась она к классу, — его писать! И с таким отношением к предмету вы едва ли сможете привести хоть один аргумент!
Максиму хватило ума не возражать ей на тему того, что «аргументы», которые требуют в сочинениях, в большинстве случаев вовсе ими не являются, поскольку ничего в полной мере не доказывают. Хотя, конечно, можно было и возразить. Но тогда бы урок скатился в препирательства, которых и так хватало сполна. Очень уж сильно учителям не нравился их десятый “В”, они же «сборище балбесов», «позор школы» и «будущие дворники». Особенно они не любили Максима, который ничего не делал на уроках и тем не менее всегда набирал оценок на твёрдую четвёрку. Они были уверены, что он списывает. Но на самом деле он как бывший ботаник просто пользовался остаточными знаниями. Поэтому, наверное, «бывших» ботаников не бывает.
Елена — или всё же Евгения? — Владимировна хорошо разбиралась в материале, но преподносить его совершенно не умела. Она могла дважды провести урок на одну и ту же тему, говоря одни и те же фразы, а потом для закрепления повторить их ещё дважды. Максим подозревал, что она сильно недооценивает умственные способности своих учеников. Хотя в прошлом сочинении по творчеству Лермонтова кто-то из класса умудрился написать «Печорин» через «ё». Так что, возможно, это Максим их переоценивает.
После литературы их класс вместе с парочкой одиннадцатых погнали на субботник в оранжерею (так высокопарно называлась пристроенная к школе теплица, в которую изредка водили малышню на уроках естествознания). Первый субботник на его памяти, который действительно проходил в субботу. Погода с утра значительно ухудшилась: ветер свистел в трещинах стёкол, в теплице стоял дубак.
Они выдирали высохшую траву, меняли подвязки засыхающим кустикам, выгребали опавшие листья (просто по традиции и полностью игнорируя тот факт, что они могли бы стать прекрасным удобрением). Одним словом, субботник. Максим заметил, что Лена раз в пару минут отставляет грабли и дышит на руки. Порылся в карманах и отыскал зимние перчатки, которые никогда не надевал, но зачем-то таскал с собой. Он оторвался от вбивания колышков в мёрзлый грунт, вручил их ей и снова направился в свой угол.
Где-то спустя пять минут свет в теплице померк. Знакомая ситуация, Максим в такой уже побывал. Но теперь под громкие ахи девчонок послышался треск. Стеклянная крошка посыпалась на грядки. Очень хотелось сказать: и грянул гром. …Но нет, это был не гром, а крик. Крик самого молчаливого парнишки в классе. Звук падения и крик, с которым он провалился в черноту.
В воздухе запахло кровью и ужасом. Квадрат напирал вперёд, стены теплицы трещали, а выход, который вёл напрямую в школу, как Максим хорошо помнил, который год был заперт изнутри на древний навесной замок, который, казалось, давно сросся с дверью. От стены, в который всего минуту назад был проход на улицу, уже практически ничего не осталось. Одноклассники отступили в противоположный угол. Кто-то заорал и разбил рукой одну из стеклянных вставок. Максим обернулся на звук, а когда снова взглянул на квадрат, то увидел Лену.
Она стояла перед ним, как зачарованная. Словно пыталась разглядеть внутри него ответ на вселенские вопросы. Её как будто затягивало. Она даже протянула к нему руку. Максим рванул вперёд, запнулся о бортик грядки, врезался в Лену, ухватил её за шиворот и оттолкнул к остальным. От близости бездны вся его сущность сжалась в один тугой комок чуть ниже солнечного сплетения. Он сделал пару неловких шагов назад и остановился. Именно в этот момент неустойчивая конструкция из осколков, ржавых пазов и деревянных опор покосилась. Все закричали.
Получив падающим столбом по хребтине, Максим не сумел издать ни звука, и просто широко раскрыл рот, выпуская наружу тихий сип и клубы пара.
В последний раз он переживал подобное, когда ему было года три. Родители (мать с отцом тогда ещё не развелись) купили новый телевизор — огромный, с лучевой трубкой внутри, — а коробку оставили в гостиной. Максим сидел на её крае и болтал ногами. Слишком сильно раскачавшись, он грохнулся в коробку спиной назад: наружу только пятки торчали. Ему было очень больно, на глазах выступили слёзы, но он не мог позвать на помощь, прокричать: «Мама!» Мама разговаривала по телефону всего в паре метров от него и даже не обернулась. Он так и пролежал в коробке, казалось, целую вечность, пока она не повесила трубку.
…Скорая ехала молча, без визга сирены. Максим безуспешно пытался дозвониться до матери в третий раз. Наверное, пошла на свидание с очередным коллегой. Или сидит дома, пьёт вино с подругами. Кто-нибудь из них обязательно бренчит на отцовской гитаре, и она попросту не слышит рингтон.
«Эх, мама…» — подумал Максим и отправил СМС.
***
Внутренний синоптик подсказывал: скоро снег. И он не просто выпадет, а ляжет и останется лежать до середины апреля. Это успокаивало. Пожалуй, единственное, что осталось неизменным, пока Валина привычная жизнь расходилась по швам, — это приход зимы. Закончиться она могла и в марте, и даже в мае, но начиналась всегда в одно и то же время. И всегда ночью, тайком. Город засыпал осенью, а просыпался уже зимой. Мимо с невозмутимым видом протрусил пёс красивого песчано-жёлтого окраса и задел Валю своим мохнатым боком. Валя остановился. Первую неделю после «посещения» он прожил механически. Относился ко всему, кроме квадратов, с каким-то нездоровым пренебрежением. Ходил с пустой головой, перемалывая мысли руками: писал, печатал, конспектировал. А теперь, у больничных ворот, он словно вновь ожил. Захотелось вспомнить старое и снова засесть за стихи: Открытые двери скорых — Меняют детей на новых. Так бы и стоял там, но его ждали внутри. В холле было немноголюдно. Очереди в регистратуру не было, и Вале даже ничего не вменили за то, что он подошёл без талона. На вопрос сидевшей за стеклом женщины он задрал повыше спортивную сумку и покачал в руке, мол, вещи принёс. У него спросили фамилию, протараторили список запрещённых для передачи предметов и отправили восвояси, толком не объяснив дорогу. Валя оставил в гардеробе куртку, получив взамен круглый алюминиевый номерок, и пошёл по стрелкам. Пару минут спустя указатели (которые представляли собой просто приклеенные на скотч листы бумаги) привели его в какой-то подвал, хотя должны были — на третий этаж. Над головой шумно бурлили трубы, и единственная рабочая газовая лампа на потолке тускло освещала неровно окрашенные салатово-зелёные стены. Пахло хлоркой и почему-то соленьями. Валя неуверенно переступил с ноги на ногу и зашагал вперёд по коридору. Он и не знал, что в детских больницах такое бывает. Возможно, потому, что сам в них никогда не лежал. Железная дверь в середине коридора открылась (к запаху солений добавилась аммиачная вонь), и оттуда, посмеиваясь, вывалились три парня в белых халатах. Вероятно, практиканты. Валя остановил одного из них и спросил, как ему подняться на третий. Указующим жестом его снова послали по стрелкам. В конце коридора за дешёвой пластиковой дверью действительно оказалась лестница наверх. Поднявшись, Валя оказался в травматологическом отделении, и вот тут-то уже ощутил: теперь больница началась по-настоящему. На медсестринском посту ему вручили помятый белый халат, который немного жал в плечах, и тщательно досмотрели сумку. Поспешно протянули вторую пару бахил, потому что массивные Валины ботики прошлую успешно порвали в труху, и только затем плотного сложения медсестра провела его к нужной палате. Она два раза стукнула в дверь, громогласно предупредила о посетителе и отправилась обратно к себе. Валя вошёл на фразе: — Зато хоть левая, переучиваться не придётся. А про перчатки — забей. Жердь лежал на застеленной койке у левой стены прямо напротив двери, в мутно-серой футболке с длинными рукавами, выпачканными в чём-то тёмном. Валя ни разу не видел, чтобы Жердь носил что-то кроме неё. Он упирался пятками в бортик кровати (они явно не были рассчитаны на детей такого роста) и разговаривал с какой-то девушкой. Невысокая, с русыми вьющимися волосами, она сидела на стуле лицом к Вале и смотрела куда-то вниз, на край кровати. У неё были восхитительно милые щёчки и острый подбородок, но само лицо было каким-то серым и безжизненным. Подойдя ближе, Валя невольно глянул ей на руки и поспешил отвести взгляд: на перебинтованной руке вместо четырех пальцев торчали какие-то невразумительные обрубки. В голове мельком пронеслась ассоциация с «Раковым корпусом» и девушкой, которой отрезали одну грудь. Валя даже обрадовался, когда Жердь обратил на него внимание. — Принёс? — живо поинтересовался он. — Естественно, — Валя протянул ему сумку, из которой Жердь, немного покопавшись, достал одну из его футболок. — Надеюсь, не малы будут. — Да мне бы хоть что-нибудь. Не всё ж в кровавых шмотках сидеть, — ответил Жердь, тут же переодеваясь и совершенно не обращая внимания на девушку. — Мать, чёрт бы её побрал, до сих пор не ответила. Знать бы ещё, где она. Надеюсь, с ней всё в порядке. Валя заметил местами порозовевшие бинты на тощих руках Жерди и слегка прикусил щёку — неуловимое выражение сочувствия. Присев на край кровати, он спросил: — А чего вообще случилось? — Да по рёбрам столбом опорным прилетело. Плюс осколки. Слышал ведь, что квадрат нашу теплицу разворотил? Последние полтора часа Валя в спешке искал нужные вещи по просьбе Жерди и прокладывал оптимальный маршрут, чтобы успеть в часы посещений, пока больница не закрылась на воскресенье. Так что он физически не успел ничего узнать. Жердь выслушал оправдание, хмыкнул и вкратце обрисовал ему случившееся. В конце своего рассказа непринуждённой отмашкой кисти он указал на девушку, которая всё это время сидела молча и только жалобно сопела: — Это Лена, я тебе о ней рассказывал. Ей пальцы сожрало. Валя снова перевёл взгляд на девушку. Ему внезапно захотелось погладить её по голове и приголубить, но он не стал. Вряд ли жалость незнакомого человека хоть как-то ей помогла бы. Жердь коснулся пальцем её локтя и тоном, которого Вале ещё не доводилось от него слышать, позвал: — Ну Лен… Она промолчала и даже не шелохнулась. За дверью вновь взревела медсестра: — Екимова! Родители! Лена привстала — её локоть ускользнул из-под руки Жерди — склонилась над ним, холодно приобняла правой рукой и молча ушла. Они остались вдвоём, если не считать пары играющих в углу детей и полного подростка, увлечённого книгой. Жердь вздохнул: — Её можно понять. Она ведь девушка. К тому же, пианистка. Вале этого уточнения не требовалось.***
Лена, выйдя из палаты, увидела мать и сестру. Соня с любопытством косилась на больничный интерьер, и Лену вовсе не замечала. Она самозабвенно водила пальцем по орнаменту на кафеле и оттого казалась года на три-четыре младше, почти что первоклассницей. Мама же, стоило двери в палату открыться, сразу бросилась к Лене. В этот момент ей вдруг подумалось, что мамины глаза голубые именно от слова «блюз»: такой тоской и таким волнением они сквозили. Лена поспешно спрятала перебинтованную руку за спину и шагнула навстречу маминым объятиям. — Милая моя, хорошая моя, — причитала мама, и каждое её слово отдавалось жжением в Лениной груди. Ей мучительно хотелось заплакать. Соня встрепенулась, но всё равно избегала смотреть на неё. Видимо, мама притащила её с собой насильно. — Как ты, зайка? — спросила мама дрогнувшим голосом. Лена открыла рот и тут же снова сжала губы до побеления. Глаза защипало. Она шевельнула обрубками пальцев за спиной и накрыла их для верности второй ладонью. — …Всё хорошо, — только и сумела выдавить она. Ей не хотелось никого тревожить. Пусть всё действительно будет хорошо хотя бы ещё минуту. Отец ждал в машине у больничных ворот. Маму он встретил уже рыдающей. Лена стояла поодаль и наблюдала, как хрупкая мамина фигурка вздрагивает в его объятиях. Отец гладил маму по спине, а сам смотрел Лене в глаза. Лена отметила, что морщин на его лице стало как будто больше. Ей было больно видеть их, но она не могла отвести взгляд. Она почувствовала, как Соня осторожно — даже немного боязливо — берёт её за руку. Она всё ещё могла ощутить кончики своих пальцев, почти что пошевелить ими, хотя знала: их там уже нет. И понимала, что больше не сумеет сыграть ничего сложнее какой-нибудь гаммы. Лена вжалась большим пальцем в Сонино запястье и застыла ледяной фигуркой посреди больничного двора. Соня дрожала от холода. Или не от него, но дрожала. На головы родителей падал снег. Первый настоящий снег за эту осень. «Интересно, — подумала Лена, — сколько мы должны так простоять, чтобы начало казаться, будто они поседели?»
