Глава 8. Домой
24 августа 2020 г., 14:00
— И всё-таки это самое нелепое совпадение в моей жизни, — вздохнул Валя. — Чтобы она жила ровно в том городе, через который проезжает состав. Да чтобы ещё связи с железнодорожниками были.
— Почему совпадение-то? — парировал Валера и заворочался внизу. — Вполне ожидаемо, что людей эвакуировали в ближайший крупный город. А крупный он почему? Потому что лежит на Транссибе. Отсюда только туда наша ветка и ведёт. Стыдно не знать. Так что это тебе не слепая случайность, а следствия из одной и той же посылки.
— Да ну тебя. Лучше скажи, как мне Картоху за содействие благодарить.
— Выйди за него на смену разок, делов-то.
— Смерти моей хочешь?! — возмутился Валя. — Я же не разогнусь потом.
Из темноты до него донёсся сдавленный смех.
— Тогда скажи спасибо и забей. И не строй из себя. Я так понял, ты не слишком-то заморачиваешься с раздачей долгов.
— Я же говорил, что бросил писать стихи!
— Ой, какие мы принципиальные… Да не дуйся ты, школьница. Ты мне и такой всё ещё нравишься. Глупый, но до-о-обрый. Но на твоём месте я бы с девчонкой из столовой поговорил, а то она в последнее время совсем поникла. Не разбивай сердце красавице, а то кого она ещё себе найдёт среди нас-то, старых и поме-е-шанных?..
Валя недовольно фыркнул и повернулся на другой бок. Валера ещё раз тихонько гоготнул и пожелал спокойной ночи. Валя в ответ промолчал.
Утро настало морозное, это ощущалось даже в помещении. Подвал худо-бедно отапливался, но с самого первого дня никто из сотрудников и студентов не спал раздетым. А кафель на полу в туалете, частично переоборудованном под душевой, и вовсе круглосуточно был ледяной, да и чистоты сомнительной, поэтому душ Валя всегда принимал исключительно в шлёпках. Выйдя из сооружённый из обрезков сайдинга импровизированной кабинки, он тотчас ухватился за полотенце и закутался так плотно, как только мог. Минуя растянувшуюся вдоль коридора очередь, он пронёсся к своей каморке и, нырнув в неё, начал спешно натягивать одежду на ещё влажное тело.
— У тебя телефон звякал, — зевая и потягиваясь, сообщил Валера. Он никогда не ходил в душ по утрам.
— Понял, — ответил Валя и, взъерошив полотенцем мокрые волосы, потянулся к телефону на кровати. На тускло светящемся экране, разделённом на три части тонкой трещиной, значилось следующее:
«Приехал. Дина дважды чуть не спрыгнула с поезда на полной скорости. Стрёмно на товарнике ездить, кстати. На вокзале вроде не спалили, встретился с Леной. Хмурая какая-то. Отец у неё клёвый, приветливый. Потом ещё напишу. Спасибо, да».
— Чего расплылся? — подал голос Валера.
— Максим добрался, — ответил Валя и запихнул телефон в карман. — Всё хорошо.
— Ну и замечательно. Шуруй на завтрак. Я потом подойду.
Максим действительно писал ещё. Сообщения были скомканные, иногда вовсе оторванные от контекста, но Валя, читая их, тешил себя мыслью, что у него действительно всё сложилось хорошо. Однако девочка эта, Лена, судя по ним же, была явно не в порядке. Наверное, дуется из-за того, что за последнюю неделю ей и её семье Валя изрядно потрепал нервы. Чего стоил один только часовой разговор с её отцом, в котором Вале пришлось использовать всё своё красноречие, которого у него отродясь не было. В паре моментов тот уже был готов сбросить, однако передумывал (почему — так и осталось для Вали тайной). Целую неделю вместо обеда они с Картохой ходили на вокзал к его знакомому, выпрашивать разрешение вместе с брёвнами отправить из города и Максима. Два захода окончились руганью, криками и чуть ли не потасовкой, в следующие разы к ним прислушивались чуть спокойнее. Когда машинист за небольшую мзду согласился подсадить к себе Максима вместе с собакой, Валя был готов наброситься на того с объятиями. Теперь, после всего этого, его переполняло чувство выполненного долга. Он видел в себе чуть ли не самого добродетельного человека на планете. Такого с ним ещё никогда не случалось, и тем не менее, это ощущение… захватывало. Он словно был способен на всё. И мир казался таким прекрасным...
***
— Убирайся отсюда к чёртовой матери! — прокатился по квартире надрывистый крик. Максим возражать не стал. Он собрал вещи и ушёл. Он предчувствовал, что однажды это случится. Он с самого первого дня заметил, что Лена избегает на него смотреть и отвечает ему словно из-под палки. Даже её родители относились к нему гораздо мягче и доброжелательнее, чем она. Но он никак не мог понять, с чем это было связано; даже сейчас не понимал. Первые недели всё было мирно. Да, Лена выглядела угрюмой, но только и всего. С её сестрой Максим особо не конфликтовал и старался как можно меньше ей перечить, памятуя её вздорный характер. Он не был для их семьи обузой (по крайней мере он этого не чувствовал), скорее гостем или дальним-дальним родственником. С ним беседовали, за ним приглядывали, помогали найти работу. Максим не мог себе позволить просто сидеть у них на шее и бездельничать. Со второй попытки ему удалось устроиться курьером (первый работодатель отказался работать с несовершеннолетним), и он часами пропадал на улице, мало-помалу изучая незнакомый город. Теперь это знание ему пригодится. Может быть, Лену доконала теснота. Они впятером жили в небольшой двухкомнатной съёмной квартире, потому что только её Ленины родители и могли сейчас себе позволить. Родители спали в гостинной, а Соня с Леной — на двуспальной кровати в крохотной спальне. Максим ночевал вместе с ними, но на раскладушке, которая в разложенном состоянии перегораживала выход из комнаты. Соня, кажется, ещё упрекала его за то, что он храпит, но скорее просто хотела его выжить, потому что Максим за собой храпа раньше не замечал. Да и на кухне по утрам впятером было не протолкнуться. Максим старался занимать как можно меньше места, но получалось с трудом: он либо бился коленями о столешницу, либо светил пятками с противоположной стороны стола. Лену это, кажется, немного раздражало. А может, виной была Дина. Её всю жизнь растили на улице, и приучить её к жизни в тесной квартире оказалось делом нелёгким. Она постоянно скреблась во входную дверь, крутилась волчком от обилия новых запахов и сходила с ума, когда на кухне что-то готовили. А ещё постоянно скулила и лаяла. Максим предполагал, что она скучает скучает по родному дому, по маме… Максим её понимал как никогда раньше: его тоже изводила тоска. Иногда Максим просыпался посреди ночи от ощущения, что его кто-то гладит по руке. У мамы была такая привычка: когда случались сезонные обострения, она часто приходила проверить его ночью, садилась у изголовья и легонько поглаживала. Каждый раз, когда холодные прикосновения маминых пальцев его будили, Максим сперва вздрагивал, открывал в темноте глаза, цеплял взглядом силуэт матери и притворялся спящим. Теперь же во время ночных пробуждений он видел только темноту и слабый свет фонаря, пробивающийся из щели между шторами. И слышал, как жалобно поскуливает Дина за дверью. Когда он ночевал дома, такого не случалось. Но в какой-то момент Максим осознал, что он в этом доме лишний. Это выражалось не только в отношении, и в совершенно бытовых вещах: у него не было своих полок в шкафу — на них постоянно оказывались то Ленины, то Сонины вещи, если им не хватало места; раскладушка днём всегда была разобрана — он не мог долго на ней валяться, когда не чувствовал в себе сил встать; даже зубная щётка в ванной лежала отдельно. И если дома он тяготился воспоминаниями о матери, то тут на него давил груз стеснения и долга: он был должен этим людям за приют, но они не желали принимать ничего, кроме простого «спасибо». Отец Лены вёл себя с ним особенно доброжелательно, чуть ли не как с сыном, но ведь Максим не был его сыном, да и отчеческо-сыновьи отношения как концепт были для него чужды. Поэтому, когда Лена в ответ на его предложение помочь с мытьём посуды в очередной взвыла в истерике и крикнула, чтобы он «отстал от неё со своей паршивой жалостью» и уходил, он промолчал и повиновался. И теперь ему нужно было искать новый ночлег. Друзей в городе у него не было, а ночевать на улице в феврале звучало самоубийственно, и Максим занялся поиском приемлемого хостела, в который его бы пустили с собакой. Во многих местах ему отказывали сразу. От других он отказывался сам, когда видел, в каком клоповнике его пытаются поселить. Посетив, наверное, штук тридцать заведений подобного толка, он наконец нашёл себе подходящий приют. Маленькая комнатушка на четыре места, микроволновка, чайник, душ. Дину пришлось оставить в холле на привязи и в наморднике, но девушка, обслуживавшая Максима, проявила к ней такой по-детски наивный интерес, что он не беспокоился за её сохранность. С ним в комнате уже расположились двое мужчин, которые быстро завязали с ним беседу. Один был сухой и угловатый, лет сорока, другой чуть покруглее и помоложе, со слегка опухшим лицом. Выпытав у него, откуда он приехал, они заметно оживились и принялись засыпать его вопросами: — А ты их видел, квадраты эти? — А чё, они правда полностью чёрные? — Чё, правда всё сжирают? Угловатого звали Виталий (тот попросил звать его просто Витей), опухшего — Арсен. Максим не знал этих людей и, осознавая, что никогда больше с ними не встретится, необычно сильно для самого себя разоткровенничался. Он рассказал им и про рухнувшую оранжерею, и про то, как его выперли из больницы, про жизнь в опустевшем городе, про смерть мамы, про Валю и поезд, про Лену и про то, как она его выгнала — про всё. Мужики лишь сочувствующе покачали головами. — Ох уж эти «помощники», встречал таких в жизни. Пихают т’я куда ни попадя, самого не спрашивают, них*я не помогают при этом, а говно за ними сам потом разгребай. — Во-во, поддерживаю! Тоже бывало. Не, лучше самому над проблемами париться, чем таким доверять. — Да я на них, в общем-то, не злюсь… — начал было Максим. — А надо бы. — О, кстати, а дом-то ты так и бросил? — вдруг спросил Арсен. — Ну, запер его, конечно. В округе нет никого, все уехали. Если бы хотели разграбить, давно бы разграбили. — Это верно, да… Но всё-таки не дело просто имущество бросать. — Остальные же бросили. Эвакуировали же всех, умник, — возразил ему Витя. — Ну и дураки они. Нельзя же просто так брать и срываться… — А сам то? Уехал, гулющий, да ещё и на поезд опоздал. Слушая их споры, Максим незаметно для себя заснул и спал той ночью на удивление крепко. Арсен пробыл пробыл в хостеле ещё сутки и укатил к себе домой, куда-то в Красноярский край. Витя задержался подольше и ещё несколько вечеров расспрашивал Максима о жизни и рассказывал о себе. Его выгнала из дома жена, и он отсиживался здесь, пока она не остынет. Разговорившись с ним, Максим многое переосмыслил в своей жизни. Витя убедил его, что жизнь в одиночестве далеко не так плоха, да и на смерти родителей жизнь не заканчивается. У него самого очень рано умер отец, и он лет десять не мог его отпустить, продолжая беспробудно пить, но в конце концов примирился с той зудящей пустотой в груди и перенаправил силы в работу, но пить, увы, бросить никак не мог. Витя был открытым, общительным человеком и знал почти половину района. По его наводке Максим успел завести пару полезных знакомств и совсем скоро отыскал человека, который был причастен к поставкам мяса в захваченный квадратами город. Поговорив с ним по душам, Максим почти задаром выторговал себе место среди свиных туш. Когда же Витя выехал из хостела, Максим и сам не стал там долго задерживаться: дотерпел ровно до получки и сразу же съехал. В тот же день он зашёл к Лениным родителям, пока та была в школе, поблагодарил их за всё, оставил для Лены маленькую брошку в виде нотки, купленную тут же, в ближайшем супермаркете, и попрощался. Он возвращался домой.
