В другой плоскости

      На обеде Валю ждала первая неприятная новость. Авдеев, встав из-за стола, хриплым голосом сообщил, что финансирование урезают по причине крайней неэффективности исследований. И это после того, как всего полтора месяца назад он, чуть ли не подпрыгивая, рассказывал об успехах проводимой работы. Он выглядел значительно постаревшим: на затылке у него постепенно начинала показываться лысина, бородка изрядно поредела, словно из неё повыдёргивали половину волос, и весь он стал всё чётче походить осанкой на знак вопроса, нежели на восклицание.       Столовая наводнилась недовольным гулом: у многих оборудование требовало дорогостоящего обслуживания, и резкое сокращение бюджета сильно отразилось бы на их работе. Валера был одним из таких.       — Пусть лучше х*й себе урежут, раз такие умные.       — Поскромнее в выражениях, — вкрадчиво посоветовал ему Дима.       — Но он же прав. Ректор сидит себе где-нибудь, пьёт себе боржоми и думает, что мы тут тоже хернёй маемся. А по факту — только он, — вступился Илья.       — Да просто поняли, что из них не получится сделать оружие. У нас ведь только такая «эффективность» может быть, — фыркнул Валера.       Валя сидел молча и смотрел то на них, то на ссутулившуюся фигурку Авдеева. И хотя с прошлого раза у него ещё не разошёлся осадок обиды и раздражения, теперь ему было жаль старичка, в которого за считанные недели превратился их прежде бодрый руководитель. Вале было тревожно. Он снова явственно ощутил то, о чём уже не раз задумывался до этого: он тут самый бесполезный. Следовательно, нужно было морально готовиться к отъезду. Да и про сессию со всей этой беготнёй до вокзала и обратно он совсем забыл и закрылся с такой натяжкой, что удивился даже, как его вовсе не отчислили.       В кармане завибрировал телефон. Валя вздрогнул, в голове промелькнуло: «Неужели отец уже знает?..» — но это был не он. На экране высветился номер Максима. Как же «вовремя» он решил о себе напомнить...       Отвлёкшись от разговора за столом, Валя прочитал сообщение. «Меня выгнали. Я возвращаюсь. Прости», — было написано в нём. Коротко и сухо — обычном стиле Максима. Было непохоже, что он переживает. Но Валя забеспокоился.       «Как выгнали? Почему? Что случилось? Куда возвращается? Неужели домой? Каким образом? Он совсем сбрендил? Или я настолько сильно облажался? — зашумели в голове вопросы. — Да, наверное я. Не стоило его вот так вот одного отсылать в нестабильном состоянии. Наверное, он что-то натворил… Надеюсь, он никому не навредил… Да что же всё-таки случилось?»       Валера толкнул Валю в плечо.       — Ты чего такой бледный, График? Испугался, что выкинут? Ну-ну, не бои-и-ись, я тебя в обиду не дам, — жизнерадостно сказал он, словно не материл только что руководство.       Валя помотал головой и постарался улыбнуться, всё ещё хмурясь. Максим не выходил у него из головы.       Остаток дня тёк невыносимо медленно. Валя носился по морозу с ключами, помогал перетаскивать коробки с инструментами в неотапливаемых корпусах, и делал это всё медленнее и медленее. К ужину он уже едва чувствовал пальцы на ногах.       Когда на улице стемнело, и время на экране почти разряженного телефона наконец показало половину седьмого, Валя зашёл в столовую и, как обычно, сел за свой стол. Девушка на раздаче теперь смотрела на него обиженно, чуть ли не с ненавистью. Он мысленно извинялся перед ней за то, что всё время её игнорировал. Недавно он всё же решился подойти к ней и объясниться, а она не стала его слушать и отвернулась, прошипев то ли ругательство, то ли проклятие. Валя никак не мог понять, что он, собственно, такого ей сделал.       За столом уже сидел Илья, а вскоре подошёл и Дима. Валеры не было. Как и, впрочем, половины исследовательского состава. Военные же сидели в полном составе и негромко переговаривались.       — Чего они все опаздывают? — озвучил наклёвывающийся вопрос Илья.       — Не знаю, — ответил Дима, вертя головой из стороны в сторону. — Коршуна нет, Авдеева нет, Коровина тоже, даже Лидии Михайловны… Где они, чёрт возьми? Неужто Авдеев решил сразу же всех поувольнять?       — Ага, а самому стыдно, вот и не идёт, — поддакнул Илья.       Валя пожал плечами и тоже огляделся. За аспирантским столом сидело только трое, за преподавательским — и вовсе один. В столовой было слишком тихо для конца дня. Непривычно тихо. И вдруг, среди слабого поскрипывания стульев, звона вилок и редкого стука стаканов послышалось шипение рации. Затем ещё одно. И ещё. И завертелось.       Эхом зазвучали в полупустом зале команды. Военные повскакивали с мест и почти бегом ломанулись к выходу. Валя и Илья подорвались с мест вслед за ними. Они сумели перехватить замешкавшегося в дверях Картоху и спросили его, почти прокричали:       — Что случилось?!       — Семёрка обвалилась. Задавило кого-то. Оставайтесь здесь и не мешайтесь, — скомканно ответил он и вышел.       Валя встал у прохода и не шевелился. Сердце заходилось, что есть мочи, хотелось бежать, смотреть, делать что-то, но это «не мешайтесь» словно пригвоздило его к полу. Уши и щёки полыхали, а всё остальное тело словно было заковано в лёд. Волна напряжения накрыла столовую, а он только слегка покачнулся, точно красно-белый буёк на её гребне.       Целый час они безвылазно сидели в столовой в столовой и ждали. Людей, новостей — чего угодно. Аспирантка Лизавета сидела, уронив голову на стол, упёршись локтями по обе стороны и сцепив руки в замок. Её пальцы аж побелели от напряжения. Валя понял бы, если бы она заплакала, но она молчала. Ни одного слова, ни одного всхлипа они от неё не услышали до самого конца.       Через час в столовую заглянул местный пожилой доктор, обычно улыбчивый, но теперь хмурый и раскрасневшийся. Валя не помнил его имени.       — Авдеев был? — спросил он, задыхаясь.       Всё замотали головами. Валя шевельнул губами, но звук застрял поперёк горла. Дима его опередил.       — Игорь Палыч, вы там были? — спросил он.       — Был, — кивнул Палыч, прошёл через зал и устало привалился к их столу. — Я передохну тут немного, не против? Старый уже, чтобы так бегать… Это должно было когда-нибудь случиться, но меня что-то подкосило. Хорошо там Вера есть, она военврачом работала, она поустойчивее, а мне… тяжко. И страшно, что снова вернутся эти твари чёрные. Наверное, они чем-то таким в них пальнули, что они разозлились, и вот… — он окинул их взглядом, провёл сморщенной дрожащей рукой по влажному от снега воротнику пальто и сказал, чуть понизив голос. — Помните историю с общежитием? Седьмой корпус сейчас точно так же обвалился. А мы ведь ждали… Но теперь у нас два трупа, ребятки, два трупа. И ещё одного потеряли, кажется.       — ...Кто?! — хором воскликнули все.       Игорь Палыч немного помолчал и нехотя ответил:       — Я уж не помню, как вас всех зовут, да и темно было. Один мелкий такой азиат, в чёрной куртке, который буянит вечно…       У Вали перед глазами всплыло лицо Коршуна. Маленькие чёрные глазёнки, вечно блестящие гладкие тёмные волосы, улыбка, больше напоминающая оскал. Он был откуда-то то ли из Бурятии, то ли из Якутии — Валя в подробности не вдавался. Но это был несомненно Коршун.       Остальные притихли: видимо, тоже узнали. В общей тишине тихо шмынула носом Лизавета и снова притихла. Дима положил ей руку на плечо.       — А второй? — спросил он.       — Второй… этот, крашеный, фамилия как-то на “ч”… то ли Чёрный, то ли Черных…       Валино сердце ухнуло вниз и там и осталось. Он оглянулся на Илью. Тот сидел, не шелохнувшись, положив руки на стол. Он был похож на каменную статую.       — Чернов, — только и сказал он.       — Да-да, точно, Чернов! — спешно поправился Игорь Палыч. — Валентин… Нет Валерий, кажется? Помню его, он себе недавно кирпич на ногу уронил — компресс делал. Такой весёлый парнишка… Там сейчас, знаете, такой завал! Только самый верх разобрали, а там они, придавленные, Господи боже...       На этих словах Валя грохнул столешницей и чуть ли не бегом направился вон из столовой. Ему стало тошно. Не вытерпел.       В подвале никого не было, только эхо шагов бежало вслед за Валей по коридору. Он ввалился в комнату, запер за собой дверь и сел прямо на пол, на холодный кафель. Даже свет включать не стал. Из-за приоткрытой дверцы шкафа, из самой темноты, на него, щурясь, глядел Валера и улыбался.       — Дурында, ты куртку в столовой оставил, — сказал он, как ни в чём не бывало.       — Знаю, — просипел Валя.       Лохматая голова Валеры расплывалась в сумраке комнаты, шла рябью и разноцветными пятнами. Валя поймал себя на том, что не может представить себе его лицо в деталях. Он помнит только улыбку, но ничего выше рта: ни формы носа, ни цвета глаз — ничего.       — Валя… — зашевелил он губами и не мог избавиться от ощущения, что обращается сам к себе. — Валя, какие у тебя глаза?       — Не знаю, — ответил Валера. — Это ты должен мне сказать.       — Я не помню, не по-мню, — прошептал Валя, но на последнем слоге сорвался и всхлипнул. От этого звука ему стало ещё противнее.       — Тише, школьница, — донеслось откуда-то сверху. Валя изо всех сил сжал челюсти и зажмурился.       ...Ему было холодно. Его разбудил холод. Он чувствовал щекой ледяной пол и едва ощущал пальцы. Он попытался пошевелиться, но не смог, его словно что-то держало. Сверху послышался какой-то шорох и смутно прозвучал чей-то голос, кажется, детский. Валя открыл глаза, но ничего не увидел — вокруг было темно и тихо. Тишина звенела в ушах, затекала в голову, выворачивая наизнанку мозги. Скрутило живот. Сдавило рёбра. Стало трудно дышать. Воздух словно исчез. Он словно оказался в открытом космосе: его раздирала изнутри разность давлений. И тут Валя почувствовал, что падает: куда-то вниз, сквозь пол, к центру Земли. Там холодно, там очень холодно. Сверху на него посыпался гравий, затем полетели какие-то мелкие железки и бетонное крошево. Лёгкие наполнились колючей пылью. Было тяжко, тяжко, тяжко и холодно. И Валя всё падал и падал куда-то вниз с бешеной скоростью. Остывшее ядро пахло железом. Нет. Кровью. Кровью и бензином.       Валя проснулся от собственной дрожи. Он лежал на полу у двери, свернувшись калачиком, и трясся от холода. Едва-едва приоткрыв слипающиеся глаза, он дополз до кровати, скрюченными пальцами отодрал заправленное одеяло, скинул с задубевших ног ботинки и лёг, поджав к животу колени. Вскоре стало теплее.       — Эй, это моя кровать, — пробурчал голос в подсознании. Валя не слушал. Он снова падал.       Наутро он уже не помнил, как оказался на кровати. И где оставил пуховик. Спросонья не вспомнил, где Валера. А когда сообразил, то снова рухнул на кровать без сил. В голове завертелась, закружилась пляска смерти. Он не следил за временем, но, вероятно, пролежал без движение ещё довольно долго.       Потом, поднявшись с постели, он выцепил из шкафа осеннюю куртку, в которой проходил вплоть до декабря, и вышел из корпуса. У него не было цели, не было поручения. Не то чтобы ему хотелось идти, просто он подсознательно понимал, что иначе не может. Не справится.       Снаружи до сих пор, казалось, была ночь. Тёмно серая, угрюмая, она растеклась по городу грязной лужей от одного края до другого, и не существовало на свете такого огромного полотенца, которым можно было бы её сходу вытереть.       Валя поёжился. Без пуховика на улице было значительно прохладнее, вчерашний мороз всё ещё чувствовался, но, ускорив шаг, Валя согрелся. Он обогнул по дуге надкушенное здание седьмого корпуса, вокруг которого до сих пор суетились военные и что-то кричали, надрывая прокуренные голоса. Валя поглядел на них издалека: развалины как развалины, даже и не скажешь, что там кто-то погиб. Интересно, куда они дели тело? И почему Палыч сбежал? Женщину-врачиху одну там бросил, трус. Это же его долг — спасать людей. Долг...       — ...Ты не слишком-то заморачиваешься с раздачей долгов, — надрывно прозвучало в голове эхо упрёка за невыполненную просьбу.       Неловким движением руки Валя сгрёб с головы шапку и упёрся взглядом в обвалившийся этаж, словно просил прощения. Словно прощался.       Дом разорван в лохмотья. Проплешины, дыры       Покрывают погибший его организм.       И любая душа на развалинах мира       Под земным притяженьем отправляется вниз.       — Столько хватит?..       На развалинах семёрки что-то со звоном разбилось. Валя счёл это за ответ. Он повернулся и пошёл прочь прямо по сугробам, игнорируя тропы и колеи. Иногда попадались широкие идеально ровные «дороги» — следы пребывания квадратов, которые, как гигантские инопланетные дворники, вычищали всё на своём пути. На «дороги» Валя ступал без опаски: молния не бьёт в одно место дважды, — но всё равно изредка проваливался ещё глубже. Боковым зрением он мельком зацепил что-то большое и чёрное, но не стал всматриваться. Если с ним что-нибудь случится, найдут по следам. А ему хотелось, чтобы что-нибудь случилось. Хотелось натворить каких угодно глупостей, чтобы его выперли из этого проклятого города как можно скорее. Хотя после урезания бюджета он и так — первый в очереди на вылет.       — ...Пусть лучше х*й себе урежут.       — А они и урежут когда-нибудь. Когда больше урезать станет нечего.       Ноги знакомыми проулками привели его к дому — не к родителям, а к съёмной квартире, в которой до сих пор лежали многие его вещи. Двор был весь завален снегом по окна, вокруг не было ни души. К подъезду было не подобраться, разве что только на лыжах. Валя ступил во двор и почти сразу провалился по бедро. Остаток пути до щели между домами он пересёк на коленях. За ней вдоль улицы шла узенькая тропка — видимо, кто-то тут всё же остался. Спустившись со снежного завала, Валя направился по ней.       Двухэтажные советские бараки на другой стороне улицы пребывали в запустении. Многие из них обрушились. Скорбные лица соседних хрущёвок и новостроек глядели на них тёмными глазницами. И ни одного человека, ни одной собаки, только чьи-то следы, уводящие к перекрёстку.       Раньше дорога до него занимала несколько минут, но теперь, то и дело проваливаясь в снег, Валя преодолел этот путь только за полчаса. Серо-жёлтая дымка наклёвывалась на востоке всё отчётливее, но солнца ещё не было видно. На перекрёстке раскурочено было всё. Окна ближайших домов щерились разбитыми стёклами, половины фонарных столбов попросту не было, как и большинства киосков, которые Валя помнил ещё с детства.       Вон там он торговал луком вместе с бабушкой, там — разодрал себе колени, сверзившись с велосипеда, а вон там — прятался с приятелями от летнего ливня. Совсем давно в одном из киосков был видеопрокат, когда в ходу ещё были кассеты, а теперь на его месте не осталось ничего, кроме снега. Подхваченный волной ностальгии, Валя поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, позабыв о том, что замерзает. Там, за углом должен быть детский сад, в который он ходил (хотя ненавидел всей душой), и красноречивое граффити: «Сколько алкоголя делает тебя счастливым?» Валя мог поклясться, что такую надпись мог сделать только разочаровавшийся в себя пьяница. Он усмехнулся сам себе и обернулся, потирая друг о друга окоченевшие ладони. И увидел его.       Валя не боялся квадратов. Всё это время его скорее тревожило собственное любопытство к ним. Но он знал один верный способ начать бояться того, что никогда раньше не пугало. Нужно очень долго на это смотреть и не отворачиваться. Страх придёт сам собой. Однажды он так заставил себя испугаться ножки стола. Правда тогда он был изрядно пьян.       Квадрат навис над ним, заслоняя бледное светлеющее небо. Лучистый краешек солнца показался из-за горизонта и бликом от трестнутого стекла отскочил Вале на лицо, но Валя не обратил на него никакого внимания. Квадрат перед ним был огромен, шириной в улицу. Он перекрыл собою полнеба и придвинулся ближе. Половина мира перестала для Вали существовать, потому что её перегородил Квадрат. Абсолютно чёрный, пустой и невыносимо холодный.       Небо косо прошито огромной иголкой,       На разбитые стёкла снова падает свет.       Протираю глаза, но, похоже, без то́лку —       Я по-прежнему вижу только то, чего нет.       «Он меня сожрёт», — пронеслось у Вали в голове.       — Ну и пусть. Не беспокойся, не пода-а-авится, — ответил Валера.       Валя заглянул в пустоту, смутно отливающую синим, и увидел в нём сгорбленную фигуру Максима, мертвенно бледное лицо Лены, расплывшееся в серое пятно, и напуганный и в то же время строгий, непрощающий взгляд отца. Один только Валера улыбался и, казалось, был счастлив.       — Ну чего ты трусишь, школьница? — подначивал он.       Вале было их жаль, ужасно жаль, и от этой жалости сердце у него в груди скручивались в тугой пульсирующий узелок. Но сильнее всего ему было жаль себя, и от этого его норовило вырвать.       — Паршивый эгоист, вот кто я. Всё пытался помочь, помочь, а на деле тешил своё разрастающейся всепоглощающее эго. Лишь бы похвалили, лишь бы сказали спасибо, запомнили хоть ненадолго. Пытался заполнить дыру в себе мнимой пользой и строил из себя хрен пойми кого… А в итоге-то что? А ничего. Пустота. Тьма.       — ...Глупый, но до-о-обрый, — успокоил его Валера. — Не загоняйся ты так, всё ты делал правильно. Ну же, давай.       Квадрат висел совсем близко, почти касаясь лба. Он впитывал тепло. Нет, нарушая все мыслимые и немыслимые законы, он испускал холод. А на его фоне, прямо за его плоской гранью, стоял Валера, целый и невредимый, и улыбался так же ярко, как и прежде. Небывалым спокойствием веяло от него. Он тянул к нему руку открытой ладонью со шрамом-стигматом — страдалец, мессия. Валя моргнул и на мгновение увидел среди черноты собственную фигуру: сутулый белобрысый подросток в ржаво-оранжевой куртке следил за ним пустыми глазницами. Сердце от страха ухнуло вниз, к земле. Но Валя не согнулся, не накрыл голову руками, он выпрямился и расправил плечи. Он не струсил.       Тьма поглотила его. А потом… взошло солнце.