бестужев-рюмин меняет профессию

Заткнув ручку за ухо по давно сформировавшейся привычке заядлого курильщика, поправив лямку передника так, чтобы спрятать пятно на белоснежной рубашке, и стиснув практически звенящие от такого с ними обращения зубы посильнее, Миша встряхнул головой, натянул улыбочку и вышел к третьему столику. С полностью невозмутимым лицом шествуя к очередным посетителям, он проклинал тот день, когда внезапно решил, что карьера официанта — то, что ему было необходимо, и пел в голове песенку про ослика, суслика и кого-то там ещё, чтобы не сойти с ума в конце долгой смены. Сегодня опять Гебель на ковёр вызвал: так-то и так-то, на тебя жалуются, слишком долго подавал счёт, слишком быстро принёс десерт, слишком неприветливо, слишком хмурый, слишком улыбчивый, то да сё, так и сяк, тоси-боси — хер на тросе, премии лишиться хочешь? И Миша слушал, слушал, слушал вот это вот всё, считал в голове то количество жоп, в которые послал начальника, и всё думал, возместят ли ему по страховке потерянные нервные клетки. В конце концов, пропесочив Бестужева за всё: от неопрятно длинных волос до чересчур длинной фамилии, — босс вытолкал его работать дальше, пригрозил, что потраченные на выговор полчаса вычтет из зарплаты и выгонит к чертям, если Рюмин ещё хоть раз опростоволосится. А Миша-то что? Миша всего лишь уронил поднос, и то потому, что ему ребёнок под ноги выбежал, и вообще, Миша был ценным сотрудником и трудолюбивейшим из всех, и бесило его такое к себе несправедливое обращение. Платили, правда, знатно — гинзовский, всё-таки, "Баклажан", — так что Бестужев своё безмерное эго пихал подальше, обращался в терпилу и стоически выдерживал каждый день, как адскую муку. — Здравствуйте, меня зовут Мишель, я ваш официант на сегодня, — протянул меню, улыбнулся сидящей паре наполовину сдержанно, наполовину приветливо, и в среднем получился какой-то презрительный оскал. Всё, как Гебель завещал. — Есть какие-нибудь пожелания? — Будьте добры, позвольте нам спокойно сделать выбор. Сноб. — Да, конечно, — Миша кивнул, на каблуках развернулся и отправился обслуживать столик в другом конце зала. Острый взгляд напыщенного клиента преследовал Бестужева, как бы тот ни пытался вытряхнуть всё это дерьмо из головы. Пиджак его бордовый прямо по фигуре, галстук, сорочка выглаженная, и волосы прилизанные — фу, петух очередной. Именно такие Рюмина большего всего бесили: высокомерные засранцы в дорогущих костюмах и наверняка с любовницей. Не то чтобы Мишу прямо сильно волновала любовная жизнь посетителей, нет, это было скорее самое последнее, о чём он когда-либо задумывался в аврале собственной занятости, но попромывать косточки богатеньким сынулям в подсобке на пару с Тохой Арбузовым — самое милое дело. Чем ещё было заняться, кроме как обслуживать клиентов в поисках себе богатенького папочки, если не косточки промывать. Впрочем, Миша себе никого не искал — он был сам себе и папочка, и сынок, и всё остальное. Все потуги на себя дорогого Бестужев пресекал, жил на крупные чаевые и неплохую зарплату, номер не давал и преследований не допускал, пусть некоторые и пытались. Отпугивал то ли перцовый баллончик, то ли наглющий характер — Рюмин не интересовался. — Вы уже готовы сделать заказ? — как можно более вежливо, но не скрывая усталости и пренебрежения в голосе, спросил Миша скорее у девушки и проигнорировал колкий взгляд посетителя. — Я мог бы и позвать вас, когда мы определимся, Мишель, — в ответ Бестужев едва-едва не закатил глаза. Хотелось взять да оттяпать острый нос щипцами для льда. — Тише, дорогой, — пассия коснулась рукой ладони мужчины и улыбнулась Рюмину с явным намёком, что лучше ему было ушуршать по-хорошему. Миша вообще не понимал, как она терпела такой неприкрытый снобизм своего спутника, но комментировать ничего не собирался, да и сил не было вступать в перепалки. Хотелось просто закрыть смену, сдёрнуть с себя победно передник и уснуть в метро на пути в своё Девяткино, но нужно было носиться между тремя столиками и следить, чтобы за третьим не скопытились от долгого ожидания. Не скопытились: Бестужев по первому же щелчку поднятых пальцев, поправив передник снова, был как столб рядом и уже готовился записывать любую прихоть клиента, где-то в подсознании проклиная его на латыни. Латынь Рюмин, если что, не знал, и было это больше похоже на нечленораздельную последовательность звуков, чем на что-либо ещё. Заказали немного, девушка даже больше, чем сноб (петухом Мише его даже деревенское воспитание называть не позволяло, уж извините). Пришлось предупредить, что золотистые мчади придётся подождать, и слава богу, Бестужеву в ответ на это не довелось выслушивать долгое и бессмысленное негодование — если бы пришлось, те самые золотистые мчади да с конвертиками из сулугуни Миша бы засунул клиенту в одно, наверняка очень дорогое ему, место. — Напитки сразу? — Да, молодой человек. Сказано было так, будто Рюмин снобу этому вашему что-то задолжал — а они, между прочим, в первый раз виделись, и никаких таких претензий в свою сторону Миша никоим образом не заслуживал. Или, может, уставший под конец смены Бестужев просто себя накручивал, но подобных опусов ранее за собой он не замечал, так что подозревал, что клиент и правда был заносчивым манерным мудилой. Таким, типичным представителем класса мажоров, чтоб и часы золотые, и виниры с шестнадцати, и собственный майбах. Миша таких не любил, а такие очень не любили Мишу. Вот, по дедукции, и с этим снобом у Бестужева сразу не сложилось — потому что клиент был полнейший бубун, не видящий ничего дальше лобовухи своего дорогого авто. Рюмина аж перекорёжило от всех этих мыслей: таких только гнать за три версты метлой и орать в спину дурниной, чтобы не возвращались. Справедливости ради, это по мишиной вине они чуть в итоге не подрались. — Мишель, — прозвучало недовольно в спину Бестужева, что уже радовался предпоследнему отданному заказу и собирался ускакать гордо в закат, заслуженно отдыхать. Пришлось обернуться и натолкнуться на почти разъярённый взгляд (тут, ладно, и правда накручивал). — Это не тот заказ. — Боже... — Миша выдохнул, собрал себя по кусочкам, чтобы сдержать матерный поезд в депо, и вернулся к столику. — Прошу меня простить, сейчас же всё исправлю. — Вы всегда такой нерасторопный, или просто хотите испортить нам вечер? Рюмин, по объективнейшим причинам, вспыхнул. — А вы всегда такой надменный, или просто не считаете меня за человека? — в секунду нарушил весь кодекс чести официанта и наставления начальства, а говорил ему Тоха: пропей пустырнику, чтобы вот такого не случалось. — Послушайте, Мишель, — девушка попыталась разрядить обстановку, перебив своего ухажёра, пока Миша, прожигая его взглядом, составлял все тарелки на поднос. — Мы всё понимаем, вы тоже имеете право ошибиться, да? — Это вы понимаете, а он, — Рюмин недвусмысленно кивнул головой влево, — просто козёл. Просто козёл терпеть не стал, вскочил, но не по лицу бить-пинать, а позвал администрацию. Миша, администрации своей сегодня уже навидавшийся, громко и чётко сообщил, что, вообще-то, мужик сам нарвался, Бестужев устал от такого к себе отношения всяких пусть даже волнующихся из-за свидания снобов, и больше он тут оставаться не намерен. Тут же стянул с себя фартук с бейджем, швырнул на стол и хотел было гордым орлом удалиться, но со строгим: — Стоять, — его потянули назад. Споткнувшись о свои же ноги, Миша чуть не упал и снёс стоявший на краю стола поднос, облив и себя, и клиента; ни секунды не мешкая, как заправский джедай, Бестужев зарычал злостно и хотел было прописать хук справа прямиком в нос снобу, но был остановлен крепкой хваткой босса, услышавшего всю ругань. От бедного мужчины, который, наверное, и правда всего лишь волновался и хотел себе лучшего вечера, что в глазах Миши его ничуть не оправдывало, Бестужева оттащили буквально за шкирку, затем плеснули в лицо холодной воды, чтобы остыл, и усадили на стул в кабинете начальника, как нашкодившего детсадовца, чтобы через пять минут без лишних разбирательств выгнать к чёртовой матери. Как-то защищаться Рюмин не собирался, только молчал горделиво и на своём стоял, затем всё так же горделиво сдал бейдж, поймал трудовую книжку и подписал заявление об увольнении, особо не думая о том, что с таким послужным списком ему дальше дорога закрыта на любую более-менее оплачиваемую работу. С тем же непробиваемым выражением лица вышел, ногой пнул дверь на всякий, чтоб пусто было этому вашему Гебелю, и уплыл подальше от этого гнилого места величественным орлом. И вообще, плевать Миша хотел на ваш этот ресторан, ему на съём своей однушки отложенных хватит ещё на полгода, а за полгода-то он, в армию негодный из универа отчисленный, явно себе источник заработка найдёт. Да на ту же трассу — пожалуйста! Лишь бы рожи эти людские поганые не видеть, Бестужеву вообще противопоказано было в сфере обслуживания горбатиться, у него патологическая ненависть к тупорылым мудачилам вытесняла любую субординацию. Да даже если логики в рассуждениях злого Миши, шествующего прочь из пригретого рабочего местечка, не было, Рюмину было плевать и хотелось только, наконец, вдохнуть аромат свободы от графика пять на два и восьмичасовых смен. И срать он хотел, что, наверное, испортил свидание людям, или, может даже, предложение, и вообще, ему вот испортили жизнь вот такие дебилы — что он, жалуется? Не жалуется и жаловаться не будет. Только пойдёт, купит горiлочки, лучка замаринует в уксусе и с хлебушком, с хлебушком. Отметит, так скажем, свободу. План был — на все сто, и Миша его безукоризненно придерживался, делая круг по Мурино, чтобы забежать в ларёк, где продавали спиртное и после десяти вечера. Вообще-то, не юношеский алкоголизм, а праздник — вот, как это называлось.

***

Проснулся Миша под аккомпанемент стучащего пульса в висках и Нервов на колонке из-за двери, весь разбитый от похмелья и готовый убивать за каплю воды. Потом, чуть подсобравшись, понял, что стучал не только пульс — кто-то упорно долбился во входную и орал "Батареи" мимо нот и отставая от музыки. Прикрывая рот, чтобы потом не пришлось отмывать от пола содержимое собственного желудка, Миша добрался еле-еле до двери, не глядя даже в глазок — ну и зря, а вдруг воры или, не дай боже, свидетели Иеговы, — открыл и предстал вот такой красивый, тощий, в трусах и с похмельем, перед отчего-то неправдоподобно весёлым другом, который пританцовывал в такт и с вида Бестужева нагло рассмеялся. — Доброе утро, страна, Миша Бестужев проснулся! — почти прокричал он в лицо Рюмину, явно не вспоминая всего кодекса похмельного этикета, пятая статья которого гласила "не ори на ближнего своего". — Впущай в пенаты, воробушек, я ссать хочу. — Ты чё тут делаешь? — Миша попытался уклониться от руки, что тянулась потрепать его и без того взъерошенные будто после взрыва волосы, но его только затошнило сильнее. — Спасаю союзника своего. — От чего? — От смерти из-за собственного незнания меры, воробушек, — и перед лицом вдруг возникла полторашка ессентуков, которую Миша, право, видел нектаром небесным в тот момент. — Считай это платой за вход, я реально хочу ссать, Миш. — Паша, блять, — не сумев увернуться от вездесущей лапы друга, взвыл Бестужев и кое-как подвинулся, впуская Пестеля внутрь и забирая из его рук спасительную минералочку. В ответ прилетел только средний палец и хлопок туалетной двери. Миша, чиркнув взглядом по зеркалу, поморщился своему ублюдскому выражению лица и тому, что он реально встретил друга в одних старых кельвинах. Очень гостеприимно, очень по-человечески. Почти половина выпитой бутылки привела Бестужева в какое-никакое чувство; он, игнорируя тупую боль в голове, отыскал в мусоре на столе телефон и решил пролистать открытый диалог с Пашей на предмет компромата и непристойностей, которые он, пьяный, мог бы и натворить. В итоге не нашлось ни раскрытых секретов, ни дикпиков, только сплошные опечатки и кое-где голосовые на три-четыре минуты. Слушать Миша не стал — хватило прочитанных собой же отправленных жалоб на жизнь, на то, как всё осточертело и заебало, как хотелось свалить в Кызыл и начать жить с нуля, как хотелось чистой человеческой любви и не в плане того, что его денно и нощно будет любить во все щели очередной батя-начальник. Паша всю ночь присылал ему в ответ ржущие смайлики и картиночки с фейспалмом, а в конце концов сбросил ссылку на эскорт-агентство и отправился спать, и Бестужеву вдруг стало стыдно это перечитывать и вспоминать, потому что, кажется, он на том сайте даже какую-то анкету заполнил. Стыд, правда, прошёл быстрее, чем Миша сделал следующий вдох, и это было одной из его главных проблем — отсутствие какой-либо совести. Добавьте туда безграничную наглость, вот и возникнет формула, по которой в итоге получалось, что у Бестужева был ровно один хороший друг и куча недоброжелателей, и менять что-либо в планы Рюмина особо не входило. — Ну, чё, живой? — Паша, вытирая руки, вошёл на кухню и плюхнулся на диван рядом с Мишей, что прижимал ко лбу ледяную минералку и выстанывал ля-минор. — А говорил тебе, водку не пей, козлёночком станешь. — Иди в жопу, — буркнул Бестужев в подушку и зарылся носом в пододеяльник. — Неблагодарная ты птица, воробушек. — Да ты бесишь. — Я тебя тоже очень люблю. В итоге Миша, конечно, пробурчал неразборчивую благодарность, принял из рук Пестеля парацетамол и даже ожил немного, до того уровня, чтобы можно было пройти два шага без поддержки стены. Всё ещё отрицая одежду, как таковую, возился за завтраком и старался не реагировать на подколы Паши, который явно не собирался спускать ему с рук такую красивую историю увольнения. Стебал его Пестель знатно, уклонялся от попыток пнуть и в отместку цитировал сообщения Миши из ночного диалога, сопровождая нелестными комментариями, а Бестужев вопрошал господа, как удалить чат из памяти Паши и Пашу из этой реальности, и старался пережарить ту яичницу, которую делал не для себя. Получилось, конечно, так, что пережарил обе, но есть хотелось жутко, так что зажевали за милую душу. Паша — ещё и ножиком резал, аки аристократов сын, и Бестужев не мог никак сопоставить в голове его образ и подобные манеры. Где вообще вы в последний раз видели столовый нож в пальцах до локтя забитой татуировками руки? — Пахен, — Миша вдруг посмотрел в окно на пустые улицы. — А чё по времени? — По моим расчётам, около семи тридцати, — невозмутимо отозвался Пестель, жуя бородинский хлебушек с помидоркой. У Бестужева аж уши вспыхнули от негодования. — Ты чё меня так рано поднял? — Мне ещё на работу сегодня, воробушек, — Паша хмыкнул за то, как Миша демонстративно закатил глаза. — Тебе, надеюсь, тоже. — У тебя Альцгеймер, что ли, меня уволили вчера. — Я имел в виду, со мной. Миша практически подавился чаем, но вовремя додумался не глотать. — Чё? — спросил, не поняв поначалу. Оказалось, Паша на Бестужева уже огромные планы построил, включавшие в себя заключение Мишу в добровольное дизайнерское рабство, благо, что именно на дизайн Рюмин в своё время поступал и с него же был вытурен годик назад за забастовку против администрации и систематические попадания в автозаки. Выбора, как такового, у Бестужева не было — согласиться заменить канувшего в лету переезда работника дизайнерского отдела пашкиной арт-студии или остаться у разбитого корыта, растратить последние сбережения на попойки и серые бадлоны, никуда не быть принятым и в итоге погибнуть от голодомора в свои двадцать один. Мише казалось, что это поэтично — почти как Лил Пип, только без наркоты и всемирной известности, — а Паше казалось, что Бестужев — дебил. Талантливый, но дебил — и Пестель даже жалел немного, что предложил, но от слов не отказывался. В конце концов, дружили они с самого детства, когда Мишелька ходил под стол, а Паша посуду полоскал в рукомойнике, помогая матерям-подружкам после очередного совместного ужина. И как не давал Пестель Бестужева в обиду двадцать лет, так и не собирался, посему на распутье дорог не пустил бы и в беде не бросил. Протянул, так сказать, руку помощи. А Рюмин за руку эту мёртвой хваткой уцепился и возможностей терять был не намерен — когда ему ещё предложат в арт-студии стать дизайнером с неоконченным высшим? Это ему повезло, что Паша его работы видел и знает, какой Миша был первоклассный специалист в этой теме, просто без опыта — а опытом Пестель был готов его наделить по самые оттопыренные уши. — Полетели, воробушек, — нетерпеливо глядел на часы Паша, ожидая, когда Бестужев всё-таки закончит собирать своё уже даже отошедшее от похмелья тельце и выйдет с ним навстречу своей судьбе. В каждом из смыслов. — А ты случаем на почте не работал? — Чё? Почему? — спросил Миша, путаясь в штанинах. — Ну, там медлительных любят. — Иди. Блять. В жопу, — Бестужев, в итоге, всё-таки не упал, надевая джинсы, поэтому быстренько забрался в излюбленную толстовку и, зло на Пашу зыркая, принялся обуваться. Пестель, к его чести, ничего не ответил, только прокомментировал, когда они оба порог квартиры переступили, что Мише понадобилось двадцать три минуты для того, чтобы умыться, одеться и вообразить на голове что-нибудь хотя бы отдалённо напоминающее человеческую причёску, а не голубиное гнёздышко. Точнее, воробьиное, но Бестужева это прозвище слишком бесило, чтобы пользоваться. Комментарий был оставлен без внимания и почестями реакции не удостоен. Запирая входную дверь, Рюмин с грустью оглядел соседскую, коричневой кожей обитую, и недовольно буркнул: — Ты когда Нервы орал в семь утра, хоть бы о соседях подумал. — Так не меня же потом ругать будут, — Паша выглядел так, словно говорил общеизвестные истины. — А вроде взрослый мужик, тридцатилетний уже почти жбан, — наигранно вздохнул Миша, закидывая ключи в мелкий карман рюкзака. — С кем только дружу. — С мелкими вожусь, вот никак и не вырасту. Лимит посылания в жопу у Бестужева закончился, так что он лишь ткнул Пашу локтем под рёбра и помчался вниз по лестнице через ступеньку, планируя, как всегда, в негласной гонке Пестеля обойти. Это был, конечно, не спор лыжника и сноубордиста, но тоже вполне себе важное соревнование — на кону стояло мишино эго. И суждено ему было снова обрушиться, потому что Пашка нечестным, конечно же, путём его обогнал по внутренней траектории возле почтовых ящиков. Вслед ему Миша ругался, что, дескать, жулик, но сам смеялся, как дурак распоследний. С Пашей, всё-таки, было хорошо — как ни с кем другим.

***

Неловкость было понятие Мише Бестужеву чуждое, поэтому он совершенно не понимал реакции своего новоиспечённого коллеги на неформальное приветствие знаком виктории и удобнейшую позу, в которой Рюмин расселся там же на диване — ноги под себя, подошвами друг на друга, чтобы не испачкать кожзам. Представился коллега Кондратием и на Мишу смотрел с явным недоверием, но, впрочем, непосредственной начальницей отдела был всё равно не он, а стоявшая тут же красивая статная барышня без признаков смущения; она явно не чуралась и руку пожать, и сходу завести беседу любой степени конфиденциальности, так что Мише сразу понравилась. Звали начальницу дизайнерского отдела Аней, Паша обзывал Белочкой, а для всех вокруг она была Анна Серговна. Бестужев решил, что ему такое обращение по вкусу, так что упорно с Аней разговаривал и каждый раз звал по имени отчеству; девушку не раздражало, наоборот, кажется, забавляло, и она даже завела Мишу в кофейный уголок во время экскурсии по офису студии, выражая благодарность за приятно проведённые полчаса обычно рутинного рассказа. Кофе Рюмину не зашёл сразу, но зато он присмотрел полку с чаем и планировал в ближайшее время устроить на неё набег. Аня, заметив недовольство Миши, усмехнулась, дескать, через пару недель напряжённой творческой деятельности он точно сменит своё мнение, а сам Миша расценил это как вызов и поставил виртуальную галочку продержаться хотя бы месяц. В отличие от кофе, рабочее место было приятное, возле окна, кресло вертелось и жалюзи опускались исправно. Можно было бы, если приспичит, с ноутбуком под мышкой пойти работать на пуфики в общий лаундж, но Бельская настоятельно советовала воздержаться от кажущегося удобства кресел-капель ввиду того, что оттуда слышно было каждый писк и даже стук клавиш самого последнего сисадмина. На Мишу в замену испытательного срока сбагрили жизнь и здоровье фикуса по имени Феликс, обозначили рабочий график два через два со сдельной зарплатой — Бестужев услышал лишь "работай продуктивнее и пойдёшь домой раньше". Просьба не опаздывать прозвучала скорее как дружеский совет, да и Аня посетовала, что Паша, как учредитель, на такое не ругался, а некий страшный и ужасный Трубецкой, как арт-директор, до такого не снисходил. С Трубецким, местным богом-отцом, обещали познакомить позже, с апостолом его Серёжей, ответственным за пиар-отдел, посоветовали в ближайшие дни не контачить из-за его ужаснейшего настроения ввиду всё не кончавшихся социально-любовных неудач, Кондратий, самоназванный богом-сыном и утверждавший, что это не инцест, от Миши усиленно бегал, как от огня, а со святым духом Пашей Бестужева знакомить не было смысла ввиду их очевидной давней дружбы. Напоследок Аня (видимо, судя по логике, тамошняя Мария Магдалена), разъяснив всю иерархию и показав самое важное направление — в туалет, пожелала успехов и попросила не включать на рабочем месте Нервы и Зверей, чтобы Пашу не понесло на сольные концерты. Миша покивал, типа запомнил, полил ответственно фикус и принялся изучать софт на казённом ноутбуке. Сам себя решил обозвать архангелом Михаилом, чтобы вписаться кое-как в местные божественные замашки, и его не сильно заботило, что библейским рангом он себя поставил выше почти всех руководителей — сами себе должности выбирали. Называлась арт-студия гордо — "25!8", и по словам Паши, в этом был заложен глубочайший сакральный смысл с отсылками на революционные течения, ответственность исполнителя и ежедневную вседоступность. Бестужев же видел в этом три цифры и восклицательный знак, и, как дизайнер, решил, что местное лого срочно нуждалось в переосмыслении и улучшенном использовании негативного пространства для позитивного исхода, о чём тут же сообщил Анне Серговне и за что получил по лбу папкой с первыми порученными проектами и просьбой не распаляться так рано. Оскорблённый сим к себе снисхождением, Миша решил первый час своего рабочего дня посвятить прощупыванию почвы и догонялками с Кондратием, чтобы порасспросить его поподробнее. Аня была вне зоны досягаемости — на совещании руководителей, — а Рылеева, пусть и местную звезду-публициста, не позвали в силу того, что на собраниях его видеть и слышать уже попросту не могли, и всё затем ретранслировал ему лично сам Трубецкой. В итоге, прижатый к стенке, Кондратий был вынужден с Мишей поговорить за чашечкой пуэра и там же признать, что Бестужев был не столь страшен, как на первый взгляд казался. Занимались тут в основном креативными пространствами и концептуальными мероприятиями: организацией, рекламой и дизайном площадок. Иногда могли и помочь в развитии какой-нибудь сети инди-кофеен или эко-маркетов, по совсем праздникам — брали на себя подготовку и проведение крупных фестивалей. В общем, своему названию соответствовали — работа кипела и в котле креативности варились все. Мишу же усадили в итоге проектировать брендовый логотип и вывеску для нового магазина этичной обуви, и показалось ему, что к окончанию отведённого себе месяца он точно постигнет дзен и перейдёт в ряды борцов за экологию и всё остальное. — А чё у вас тут все на ушах будто? — напоследок поинтересовался он у Кондратия, споласкивая чашку. Хорошая была чашка, большая, с цыплёнком, Бестужев твёрдо вознамерился возложить на неё руки, на себя — исключительное право её пользования и владения. — Да эти, из РомБАНКа, проект предложили, вот скоро представителя пришлют на согласование условий и прочее, — будто что-то обыденное рассказал Рылеев, хотя, судя по внешнему виду пашиного отдела организации мероприятий, дело было серьёзное. Да и банк Александра Романова, извините, не каждый день сделки предлагает. — У Пестеля совсем шило в жопе взыграло, поднял всех своих, придумал себе, что это важнейший проект нашей студии в обозримом будущем и что нам безоговорочно нужно реализовать его наилучшим образом. — А на деле? — Миша провожал взглядом самого Пестеля, который бегал из одного кабинета в другой и выглядел достаточно нервным. — А на деле — хрен знает эти ваши банки. Может, и путное что выгорит и сразу топовой студией станем, а может, и предложат там очередную смену интерьера в главном офисе — а мы такой ерундой скучной не занимаемся. Приличия ради, Миша покивал, отбил Кондратию (на его месте Бестужев бы отрёкся от родителей за подобное оскорбление именем) кулачка и зарылся на новеньком месте в новенький ноутбук. Из любопытства отвлёкся от ботинок своих этичных на страничку Википедии про РомБАНК, а там уж, утопленный в омуте безграничного простора мирового знания, и зачитался. Выяснил, что банк позиционировал себя то ли молодёжным, то ли инновационным, правда в условиях вкладов, кредитов или открытия счёта ничего инновационного не нашёл и желанием перевыпустить карточку не загорелся. Да и для молодёжного у РомБанка был явно староватый председатель правления — Александру Романову, судя по вики, в декабре бы стукнуло сорок шесть, а на вид можно было и пятьдесят врубить. Короче, ничего особенно интересного Миша не отыскал — ни компромата, ни, опять же, дикпиков, — посему тактическим манёвром было принято решение передислоцироваться на злополучные кресла-капли, чтобы проверить хвалёную слышимость на предмет рентабельности всех угроз и возможности получить хоть немного информации, интерес которой превышал бы захватывающий сюжет инструкции к тостеру. Разлёгшись поудобнее, Бестужев искренне пытался продолжить свою работу и одновременно отделить ненужную болтовню от переговоров в мансарде кабинета арт-директора. Услышал он, в общем-то, ровным счётом ничего, потому что права была Анна Серговна и отвлекал Мишу именно стук клавиатуры откуда-то из конца коридора. Зато с самим Бестужевым то и дело порывались завести разговор ребята-пиарщики, у которых на весь отдел случился то ли обеденный перерыв, то ли всеобщая забастовка рабочих-пролетариев, и он уже сто раз пожалел о своём провальном тактическом решении. Новые знакомства — это, конечно, хорошо, но хотелось бы и одному побыть, а не рассказывать байки про то, что он дипломированный специалист и был принят без конкурса не за знакомство, но за заслуги перед Родиной. К тому же, утреннее похмелье давало о себе знать и к вечеру, провоцируя Мишу на вспыльчивость и язвительный сарказм, так что нет, это не Бестужев был наглый и неспособный к адекватной коммуникации, это внешние обстоятельства делали его таковым. Сто процентов, информация проверенная. Только к концу рабочего дня Рюмин, долгие часы боровшийся с проектом по этичным туфлям, понял, что позиция у него была самая что ни на есть выигрышная — он видел, как из кабинета, уставшие после долгих переговоров, но в целом довольные выходили их участники. Среди них не было замечено ни одного пятидесятилетнего любителя молодёжной политики, что Мишу знатно удивило, и он искренне пытался вычислить, кто из четверых был Трубецким, а кто — представителем банка. Аню с Пашей, понятное дело, Бестужев узнал сразу. А вот решить, кто больше походил на холодного, злого и ужасного арт-директора, а кто — на строгого и респектабельного бизнесмена, Миша с кондачка не сумел. Понятно стало, когда один из них попрощался и пошёл к выходу, а второй — на прощание ответил и удалился в собственный кабинет. Бестужев проводил взглядом высоченного, метра под два, молодого мужчину в строгом костюме, а потом вдруг увидел, что Паша, провожавший его физически, а не глазами, был совсем какой-то бледный и нервный. Руку пожал некрепко, улыбнулся совсем криво, не по-свойски, и застыл у дверей, когда бизнесмен уже ушёл даже. — Паш, ты норм? — спросил аккуратно Миша, подойдя сзади. Страшно было — мало ли заболел, или ещё что. — Всё в ажуре, — безэмоционально пробормотал Пестель, тряхнул головой и прокашлялся. Посмотрел на Бестужева как-то чересчур красноречиво, почесал затылок. И правда, бледный, но щёки — красные-красные. — Паш... — Рюмин отчего-то знал, что в ажуре было примерно нихера, но Пестель, казалось, ничего не знал уже совсем. Вдохнул, огляделся, плечами повёл. — Пойдём, покурим, — сказал. И Миша пошёл.