бестужев-рюмин меняет профессию

Ровно три дня Миша Бестужев-Рюмин ждал начала войны за своё рабочее место со Снобом и его замашками, но война так и не наступала, а часики тикали, и Миша уже грешным делом подумал, что тот сдох своей безрадостной смертью, но вот лицо его мелькало в коридорах и на призрака не походило, так что приходилось бояться подвоха. В подобном нервяке и работать было сложно, и идеи не приходили, но Бестужев умудрился даже, слава богам, сдать свою чёртову "Сафу" — видишь, Ань, и никакие там твои уроки маркетологии у бога нашего Апостола не нужны, — и теперь капал на мозги всему рабочему составу своим желанием работать над мероприятием по РомБАНКУ. Паша пока что слал его пить энергетики и любить ментальное здоровье, коллектив провожал взглядами такими, словно он шёл в последний путь, а Анна Серговна отмалчивалась и всё никак на уговоры не отвечала. Чатик рабочий забомбить претензиями тоже не удалось, так что Миша ждал у моря погоды и рисовал в помощь Коленьке Панову визитки для швейной мастерской. Ещё пил водку, мастерил из лего дома в форме пенисов и досматривал последние десять серий "Великолепного Века", но это дома, а дома он бывал редко. Не потому что работа — точнее, не только она, — а потому что вот один раз прогулялся с Арбузовым по набережной, что аж на метро опоздал, другой раз пошароёбился в поисках новых кроссовок, и так каждый чёртов день. А дом — а что дом, он никуда не денется, по крайней мере, пока арендодательницу не хватит старческий маразм. Ей, правда, лет сорок стукнуло, так что ещё долго хватить не должно было. Короче, жил Миша не тужил, выдумывал речи, с которыми будет себя защищать от нападок Сноба перед Пашей и Трубецким, а в итоге не пригодилось из этого ровным счётом ничего. В телеге прилетело одним прохладным вечером: Serge Fourmi Я извиняюсь за своё неподобающее поведение, в дальнейшем подобного не повторится, предлагаю с этого момента соблюдать рабочий регламент и субординацию. 19:43 Миша, как жевал бутерброд, так бутербродом и подавился, потому что охуеть новости, заебись, спасибо папаша. Пришлось проверить юзерпик, имя и наличие сего индивида в рабочем чатике, потому что поверить, что Сноб сам соизволил написать и извиниться, было, мягко говоря, сложно, а честно говоря — что за хуйня, блять, это пранк какой-то? room call what key nice tall yeah тебя Аня заставила? 19:45 это во-первых во-вторых я её соблюдал это ты у нас ебать какой суровый недоступный снобяра 19:46 за мат можешь не извинять потому что я не извиняюсь 19:46 Не то чтобы Мише сильно хотелось этого, но Серёжа, судя по галочкам, прочитал и ничего не ответил, и даже пёрышко с тремя точками не появилось, и из сети он не пропал. Просто проигнорил. Просто, сука, проигнорил, как будто Миша был никто и звать его никак, и извинения его ни гроша не стоили, и вообще, Бестужев был возмущён. Думал, отправлять ли три злобных смайлика, он недолго — это на деле Сноб не стоил и выеденного яйца, посему, простите-извините, тратить драгоценные калории на движения пальцев ради какого-то там Серёженьки Муравьёва-Апостола не хотелось и не моглось. Поборов желание отправить аккаунт Сержа Муравья в путешествия по благоухающим краям чёрного списка, Миша закрыл телегу, открыл ютуб и продолжил смотреть блоги Коленьки Панова про разведение кактусов с момента, где остановился. И ничего не важно, и зачем вообще внешний мир. Нервотрёпки придумал бог антипрокрастинации, а Миша был атеист и в богов не верил, так что, увы и ах, тут же на всю ситуацию забил и отрезал себе лишний кусок колбасы на бутерброд — в качестве вознаграждения за потраченные нервы в эти три дня. Впрочем, не то чтобы нервотрёпки не настигли его следующим же утром на рабочем месте. И не Коленька притащил похвастать новым цефалоцереусом, и даже не Сноб забыл свой псевдоништадский мир, — хуже. У Паши поехала крыша.

***

— Две недели! — вещал он в мегафон, стоя наверху лестницы у дверей кабинета Трубецкого. Сам Трубецкой закатывал глаза за его плечом, отставив попытки угомонить разбушевавшегося учредителя. — Две недели, обосранцы и обосранки, дано нам с барской руки на то, чтобы поджать ягодичные мышцы, включить остатки мозгов и выдать самые запоминающиеся и качественные материалы по заказу РомБАНКа! Дело жизни и смерти, возможно студии, возможно вашей, сопли подбираем и идём создавать лучший проект в грёбанной Вселенной! — Чего это он? — уточнил Бестужев у Рылеева, что беззаботно помешивал кофе чайной ложечкой. — Да ТЗ прилетело и сроки согласовали. — И как? Кондратий оглядел Мишу с ног до головы, вздохнул аристократично и пожал плечами, дескать, если не упало на твою почту, то попроси чтиво документа у Коленьки, а там оценишь масштабы катастрофы. — Атас, веселей, рабочий класс, — невозмутимо ответил он и отхлебнул кофе, заставляя Бестужева завидовать по-чёрному. — За две недели-то справимся. — Сумасшедший и влюблённый руководитель проекта и его семнадцать чилипиздриков? — Рылеев хмыкнул, глядя на Пестеля, который, аки Ленин с броневика, заряжал своих коллег по цеху рабочим настроем, не пустив в начале дня разойтись по норкам кабинетов. Миша нашёл взглядом Сноба: тот усиленно печатал что-то и на Пашу внимания не обращал, спрятавшись за колонну. Вот тварь, руки у него отсохли вчера ответить. — Сильно сомневаюсь. В общем-то, прав был Кондратий Фёдорович: в документе, который к девяти часам оказался в рабочем чатике, на тридцати шести страницах подробно и ёмко было описано такое количество работы, которое пашина "элитная каста просвещённых" не выполнила бы и за месяц. Возможно, Паша надеялся, что своей бодрой речью зарядит народ на работу, а может, полагал, что вся шобла обосранцев подключится к реализации его грандиозных задумок. Потому и кинул всё в чатик — знакомьтесь, дети, это ваша судьба на четырнадцать суток. А о том, что Пестель был не только сумасшедшим, но и влюблённым, можно, было, конечно, поспорить, но Мише не хотелось. Тут как бы и Кондратий умением определять чувства амурные раньше не щеголял, и Бестужев с Пашей дружил-миловался и о таких вещах явно бы начал догадываться раньше. Ситуация, короче, и правда атас, так что Мишелю пришлось подключить всю свою компетентность и вчитаться в буковки, чтобы проникнуться духом энтузиазма и концептуальности, а там и лишние мысли из головы — вжух — выскочили. — Мишутка! — тот самый на голову больной лидер "двадцать пятой", слава богу, спрятавший свой рупор куда подальше, ворвался в кабинет в девять часов восемнадцать минут. — Мишутка, вот ты где. — Доброе утро, — Миша надкусил сникерс, которым завтракал. — Да. Здесь. На своём рабочем месте. — Я пришёл позвать тебя на срочное совещание, — хитро подмигнув, Паша жестом позвал Бестужева выйти. — Шнеле, Мишнявский, шнеле. Совещанием оказались ты, я и наша общая шиза на диванчике в фойе. Непритязательно, конечно, но Рюмин, сайгаком метнувшийся следом за Пестелем, ожидал чего-то более захватывающего. Ну, там, круглый стол с начальниками, или хотя бы беседу с Трубецким — а то они разговаривали всего раз, когда Миша приходил договор трудовой подписывать. А оказалось, что Паша просто вызволил его из плена тяжелого чтения ТЗ от Романова, с которым днём ранее окончательно подписал все предварительные соглашения и обговорил концепты, чтобы лично вручить в руки символическое право участия в этом проекте. Не то чтобы Миша не догадался, но было приятно, и даже ладошки зачесались порисовать что-нибудь в редакторах. Да, не хотел Пестель такого, и вообще собирался работать только с самыми крутыми сливками всей студии, но задач было настолько много, что хотелось привлечь к работе даже подзаборную крысу, которую привлекал запах трудолюбия и энтузиазма. Миша был, конечно, круче подзаборной крысы — как минимум, у него были руки и деньги на графический планшет. — Мир тебе и твоему дому! — дав указания, над каким конкретно фрагментом работы трудиться, отправил его Паша в пучину дум и вдохновений. — И тебе не хворать. Как-то так эпопея бессонных ночей и снов об Adobe Illustrator под саундтреки французских мюзиклов и взяла своё многообещающее начало.

***

— Да, спасибо, котёнок, и четыре ложки сахара, — не отвлекаясь от ноутбука, кинул Миша вслед уходящему за чаем Коленьке. — Конечно, зай. Лимончику? — Панов задницей подпирал тугую дверь, чтоб не захлопнулась, и пытался в двух руках удержать все восемь чашек из буфета, за три дня собранных их дуэтом любителей чае- и кофепития. — Три дольки, если тебе не трудно. — Только в радость. — Ты ж моя прелесть. Когда их коллегиально-идеальная дружба дошла до этой точки, ни один из них не смог бы сказать, но теперь они, некогда судьбой определённые в один кабинет, обращались друг к другу не иначе, как милыми прозвищами, приносили конфет на двоих и не скупились предложить помощь в организации чайку-кофейку-энергетику. И Мише было приятно работать в такой атмосфере, и Коленька был тем единственным, кого Бестужев буквально физически не мог послать на три весёлых буквы ввиду неиссякаемой милоты юного дизайнера. Устраивало всех, даже если по офису и ползли легенды, дескать, в кабинете номер восемь горе-дизайнеры устраивали любовь; Коленьку, как самого симпатичного кьютипая, любила вся студия, Миша ещё не успел начать всех раздражать, работа кипела так, что носа за дверь почти никто не совал, и в итоге получилось так, что дизайнерить оформление стендов для какого-то там обоссанного банка было лучшим занятием во вселенной. Никто не мешал, сосед был просто душкой всех душек, а начальнику всей операции Паше не было дела до их промежуточных прогрессов, ведь у самого случился аврал авральный. Райское место. И даже Сноб не бесил — но это потому, что старательно игнорировал. Миша поначалу хотел с этого побомбить, но потом понял, что раздражаться на едкие колкости, а потом беситься с игнора — последнее дело и какая-то нездоровая шиза в башке, так что забил железобетонный болт. Сергея не обнаруживалось ни в чатике, ни в коридорах, ну и, если честно, хрен с ним. Чего он о Снобе так много думал, Миша не понимал. Потом вспомнил, что, вообще-то, являлся пацаном взбалмошным и пылким, и на Муравьёва держал стойкую злую обиду. За снобизм, долбоебизм и другие измы. Обижаться и правда было на что: Сергей никак не отреагировал, когда Миша с третьего — последнего перед началом репрессий — приказа Анны Серговны прислал ему макеты на одобрение. Правда, уже опосля, от самой Ани Бестужев узнал, что Снобу понравилось; а то, что гордость придурку не дала самому сказать, ну это уже клиника. Возможно, эта обида была дурацкой и детской, но Мише, по факту, срать было. В его системе координат он имел полное право обижаться на любого за любую дичь, и поэтому Сноба он записал в разряд злейших врагов, поставил в ранг крайняя степень скудоумия и негласно назначил главным ублюдком всей своей жизни. Да, почестей много — но и на это Миша право тоже имел. — У, сука, как же он заебал, — жаловался он Ане за обедом, рассказывая, что целую неделю Сноб забирал последние дольки мишиного любимого лимонного мармелада прямо перед его носом. — Просто скажи Мише, он закупит больше лимонных пачек, потому что клубничный мало кто ест, — Бельскую сложно было удивить, и то ли она Сергея слишком хорошо откуда-то знала, то ли сама по себе была Мисс Невозмутимость. — Да это не главное. — Ну да, главное, это что Серёжа пытается тебе поднасрать, забирая мармелад, хотя даже не знает, что ты другой не ешь. — Он мстит! Судя по лицу Анны Серговны, ей больше казалось, что это ей судьба таким дураком подчинённым отомстила за какие-то прегрешения в прошлой жизни. Она отхлебнула кофе, закатила глаза и обернулась, чтобы посмотреть на Муравьёва, будто не смотрела фильмов и не знала, что так делать нельзя — палево же! — Ага, этот — и мстит, — хмыкнула Аня, помотав головой. — Это ты начинаешь бесить, Мишенька, сводя все разговоры к Серёже. — Я не свожу все разговоры к Серёже, — машинально ответил Бестужев, поморщившись. Серёжа. Имя непривычно обжигало язык, и казалось неправильным вообще называть его не Снобом, ублюдком или простым он. Не то чтобы это была правда, но это была правда. Миша, разве что, её не признавал, и вообще, вы не понимаете, это другое. Во-первых, не все, а почти все — иногда он сводил всё к желанию выпить, — а во-вторых, это просто потому, что Сергей его бесил до коликов в животе, а не почему-либо ещё, все его эти вот напыщенно-пафосные хвастанья интеллектом, умные словечки и вид типично мажористый. Фу, одним словом. Петух настоящий. Тут уже воспитание не поможет. — Конечно, Мишенька, — Бельская встала из-за стола, по-матерински поцеловала Рюмина в лохматые волосы и поправила складку на плече. — Как скажешь. Удалилась к себе, подмигнув напоследок. И взгляд у неё был хитрый-хитрый.

***

Одного Миша понять не мог, как у того придурка мог быть такой крутой младший брат. Ипполит Муравьёв-Апостол был настолько очарователен, что, только его увидев, Рюмин был готов разжаловать Коленьку из главного кьютипая в пользу младшего Муравьёва. Не хотелось звать его никак кроме Поленька, золотце, и улыбался он заразительно, и шутки травил смешные, и каждому был друг, брат и сват. Работать ему пока что было нельзя, но Трубецкой взял мелкого на фриланс, чтобы не заключать нелегальных трудовых договоров и не эксплуатировать детский труд. Поля кодил сайт с Димой-сисадмином и корешился со Стасом, чьи обязанности видоизменялись от съёмки видео до вёрстки буклетов. Энтузиазм мелкого бил ключом, особенно когда работа была с Кузьминым, и Миша сам бы не отказал такому классному подростку в принятии на хотя бы такую малую должность. И даже если работать нельзя было, приходить в студию никто не мог запретить, так что Муравьёв частенько навещал то ли старшего брата, то ли Стаську Кузьмина. У них там вообще какая-то особая ментальная связь была, Миша впервые такое видел, чтоб два человека чуть ли не мысли друг друга читали и настолько комфортно общались, несмотря на разницу в возрасте. В этот раз Поля принёс с собой свежие домашние кексы с шоколадом и клубникой, и Миша уже начал думать, что неправильных людей причисляют к лику святых. — Да он классный, просто думает слишком много, — Муравьёв сидел с ногами на мишином рабочем столе, жевал его же кекс, словно не сам угостил, и обсуждал своего брата. Как они до такого докатились — хрен его знает, но, пожалуй, это потому, что Поле жутко хотелось поболтать, а из всей "двадцать пятой" халатности филонить в такой важный период хватило только у Рюмина, вот и сошлись. — О себе? — В принципе, — хохотнул Апостол. — Но и о себе тоже. О старшем брате Полька рассказывал много и с восторгом, и о том, как тот с красным дипломом ВШЭ закончил, и как умело играл на фортепиано, и как делал невероятные фотки на плёнку — Миша в его инстаграме потом заценил, и правда, невероятные, — и как вообще был крутым пацаном и брательником. Образ надменного сноба Муравьёва никак не вязался у Бестужева с впечатлением о "крутом старшем брате Серёже", но Ипполит звучал искренне настолько, что Миша даже засомневался, а правда ли Сергей был настолько гандон. А потом вспомнил свой последний рабочий день в ресторане и сомневаться перестал. — Погоди, у вас семья насколько богатая? — уточнил Бестужев, услышав, что каждому из семерых детей на восемнадцать Муравьёвы-Апостолы-родители дарили квартиру в районе поближе к университету. — Достаточно, — пожал плечами Поля, словно это ничего не значило. — Папа дипломат, мама писательница, известная в своих кругах. Не так, конечно, шикуем, как чинуши с ворованными миллионами, но, сам понимаешь. — А чё он тогда тут работает? — удивился Миша тому, что Сергей вообще, при таком характере и таких родителях, на работу устроился. — Дак ему вся эта тема близка, а с Пашей он из вышки знаком, журналистику заканчивали. Просто ради интереса. — Как ты? — Ну, — Ипполит усмехнулся себе под нос. — Я и ради интереса, и ради Стаси. Тут от беззаботности Муравьёва у Миши отвалилась челюсть. — А вы типа?.. — Вместе? Не совсем, — он протянул Рюмину остатки кекса и запил остатками своей комбучи. — Ждёт, блин, пока мне восемнадцать стукнет, говорит, вдруг разлюблю, забуду, пожалею, бла-бла. А так мы вроде и больше, чем друзья, но меньше, чем пара, — Поля, казалось, не заметил совершенно, что перед малознакомым человеком из шкафа вышел. — Ну я подожду, мне не сложно. С ним круто. Лучше, чем с кем-либо ещё. — И ты так легко вот мне про это рассказываешь? — У меня отлично гей-радар работает, Миш, ну и я видел твой профиль в Дай Винчике. Родители, оказалось, не знали, и знать не должны были, потому что святость, честь и репутация семьи ценились ими больше, чем счастье собственных детей. Ситуация была знакомая — Мишу отец собакой обозвал и из дома вытурил когда-то давно, четыре года назад, — но Бестужев об этом и не распространялся никому, кроме Паши, а Поля ввиду нежного возраста дальновидностью похвастаться не мог. Даже если об этой черте его личности знала только одна "двадцать пятая" да пара одноклассников, не парься, это было больше, чем один надёжный человек. Миша посоветовал Муравьёву никому больше не рассказывать, Муравьёв невозмутимо согласился и предложил прийти к ним домой на ореховый торт, который собирался сготовить в конце недели. — Только у нас Серёжа пока кантуется, — предупредил, вспомнив, как реагировал Рюмин на упоминания брата. — У него соседи затопили полквартиры, так что там капремонт, а он у нас. — Тогда лучше тащи торт сюда. — Ну не настолько же он тебе нравится. Миша опешил. — Ты пропустил "не". — Не пропустил. Окинув Полю удивлённым взглядом в поисках здравого смысла, Бестужев мотнул головой, дескать, вот тут-то ты и не прав, буркнул возмущение на его наглую ухмылочку и переключился обратно на работу, чтобы, если вдруг Паша нагрянет проверить рабочий процесс, свалить вину на Ипполита, якобы он, засранец, отвлекал. Упорхнул Муравьёв беззаботно, так же, как и когда-то припорхал, минут через десять, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и сомнения в суровой закалённой наглостью мишиной душе. Глупости всё это, он меня бесит. Так думал Миша, расчерчивая сетку в Иллюстраторе и автоматически отвечая Коле на вопросы по макету, и уверенность в нём всё быстрее таяла.

***

К окончанию двухнедельного срока было назначено совещание всех руководителей, ответственных по разделам и представителя РомБАНКа. Приехал, конечно же, Николай, Миша в списки приглашённой элиты тоже каким-то образом попал, и вот вещал перед экраном с лазерной указочкой о своих идеях по оформлению будущего пространства. — Сейчас трендится простота и изящество, поэтому у нас всего три цвета и самые элементарные формы: круги и линии. За главный цвет предлагается взять красный, как основной в символике банка, и к нему белый, как нейтральность, и детали контрастно будем выделять синим, — объяснял третий из примеров Бестужев, стараясь не трястись и улыбаться хотя бы Романову, что внимательно его слушал. — Учитывая, что формат мероприятия... — Разве это не слишком избитое цветовое сочетание? — перебили из-за стола, и Миша готов был убивать. Четвёртый, сука, раз за три минуты. Совесть у тебя, Муравьёв, есть? — Главное — эффективность и продаваемость, Сергей Иванович, — процедил Бестужев, очевидно давая понять, что хотел Сноба задушить собственным галстуком, который был вынужден надеть. На Пестеля Миша смотрел с завистью, потому что тот не чурался прийти в рыжей футболке и спортивках даже на важнейшее совещание в жизни. Удобно ему, наверное, было. Нигде не трёт, не жарко. Сука. Казалось, Бестужев был на грани катастрофы. Муравьёв придирался к каждому слову и слайду, комплементарные предложения Сухинова по ландшафтному дизайну забраковали, дело шло к вечеру, и Миша был один на один со своей неопытностью публичных выступлений. Атас, пускайся в пляс. В пляс он пока пускаться не собирался, но вот в панику впадать начинал. Они с Сергеем так язвительно перекидывались претензиями, что казалось, будто это дешёвые дебаты Жириновского с Собчак, а не решающее совещание перед подписанием договора. Успокаивала только лёгкая улыбка на лице Романова, одобрительные кивки Ани и всеобщее спокойствие. Что, впрочем, не отменяло мишиных проблем. К концу доклада он начал запинаться и вспотел, придирки Муравьёва стали переходить все границы, терпение грозило себя исчерпать, а последние слайды презентации доделывались на коленке прямо тем вечером и выглядели мягко говоря не очень, но всё ещё претенциозно и достойно. Не выглядываться если — покатит. У Паши очевидно были проблемы посерьёзнее. Нападки нападками, диспуты диспутами, а вот Пестель, казалось, не дышал совсем. Ничего смертельного, просто Миша со своей, с позволения сказать, трибуны зрил и наслаждался видом, как Паша, не моргая, смотрел на Николая всё то время, что Бестужев вещал. Взгляда не отводил, словно солнце во плоти увидел, и неприкрыто пялился, уже даже не пытаясь хотя бы вид сделать, что занят чем-то кроме прожигания дырки в лице Романова своим перманентным взором. И страха, вроде как, в глазах Пестеля не наблюдалось. И любопытства. И вообще Миша не совсем понимал, что и почему, но радовался, что Николай, внимательно слушавший доклады, Пашку так и не спалил. А Пашка то ли следил, чтобы его незавидное прошлое не всплыло и Романов его не узнал, то ли искал подвох, то ли просто задумался — но это вряд ли. Потому что Миша своими глазами увидел, как Пестель дёрнулся, когда Николай прикусил задумчиво костяшку пальца. Так просто не дёргаются. Так просто не пялятся. Нет, Рюмин не был дурак. И, наверное, до него постепенно начинало доходить. Это был либо инсульт, либо краш. Тут, как бы, одно из двух, и что-то как-то, знаете ли, Миша даже больше обрадовался бы инсульту, потому что если Кондратьюшка был прав, и Паша влюбился, то это бы означало, пусть и объяснило бы многое, если не всё, что у них огромные проблемы и можно тикать с городу. Ведь ладно бы Паша ёбнутый, ладно Паша пьяный, да даже Паша злой и не выспавшийся — пережить можно. Но Паша влюблённый — это уже какой-то новый зверь в их среде обитания, а такой и сожрать может, и выкинуть что эдакое, и ещё финтов ушами накрутить таких, что потом всей шоблой обосранцев не разберутся. Да и — ёбаный-бобаный, Пестель — нашёл, блять, в кого, конечно. Если ты однажды репутацию Романову-то попереломал, что он теперь сидел в невидимой дальней должности и на публику не светился, то себя мог бы и поберечь, да, Паш? Пауль ты Бурхард, блин, московская журналюга. Впрочем, всем было не до этого: вопрос жизни и смерти решался на глазах. Документы лежали готовые, Трубецкой грыз ластик на карандаше, Кондратий, в кой-то веке допущенный до общего совещания, успокаивающе гладил его по коленке, Аня улыбалась с надеждой на лучшее, Муравьёв хмурился и искал причины поприёбываться ещё, Стася с Сухиновым перебрасывались взглядами, а Николай думал свои думы, хотя выглядело это так, будто всё его в принципе устраивало. Последним свою часть проекта защищал Кузьмин. Рассказывал об освещении фестиваля независимого искусства в СМИ и этих ваших интернетах, о необходимой для съёмок аппаратуре и форматах репортажей, которые планируется выпустить по итогам, чтобы выполнить саму задачу сделки — пропиарить РомБАНК, как идейного учредителя мероприятия, у молодёжи. Миша, как договаривались, под столом держа телефон, отправил Поле эмоджи пальца вверх — Стася со своим докладом справился на ура. В ответ от Поли прилетели красные сердечки и стикер с котом. — Триумфаторы, конечно, — посмеялся Николай, когда всё закончилось, притянул поближе документы и пробежался по тексту глазами. Источая уверенность и могущество, он встал в места, оглядел присутствующих и поднял ручку в пальцах. — Кроме замечаний по ландшафту и поправок в пиар-кампанию, меня всё устроило. И — Мишель, так ведь? — обратился он к Бестужеву, из-за чего тот буквально на месте поседел, пока кивал. — Третий вариант лучший, вы отлично справились. Миша чувствовал себя так, словно выиграл джекпот и одновременно с тем войну у Сноба. Лучший день в его жизни вполне мог бы быть именно этот, и Рюмин не удержался — обернулся на Сергея и подмигнул. У того в пальцах чуть не сломался карандаш. На вечер после совещания был назначен банкет в местном баре. На случай подписания собирались пить за успех, в обратном случае — поминать алкоголем память несчастной студии. И судя по тому, что подпись Николая стояла внизу договора, пить тем вечером они собирались не водку, а мартини и апероль спритц. Пока Романов с Трубецким удалились, чтобы окончательно привести документацию в норму, остальные радостно пожимали руки, обнимались и облегчённо выдыхали у крыльца. Первой Мишу обняла Аня, поздравила с первым профессиональным достижением и сказала, что голову оторвёт, если он облажается. Бестужев лажать не собирался, но и особо её не слушал, потому что думал о Паше. Паше, который невесело курил в стороне и смотрел на окно кабинета Трубецкого. Том самом Паше, чья очевидная заинтересованность в сделке заключалась не только в собственном управлении всеми делами по проекту, но и чём-то большем. Вот только спросить, какого, простите за французский, хера, зачем, почему, и не боится ли Пестель, что Николай его вспомнит, и всё к чертям полетит, Мишель не успел. В такси Паша сел другое, во дворе у бара слишком отвлекали на похвалы и пожелания удачи, а когда Бестужев уже внутри попытался найти друга, обнаружил: Пестель пропал. И Романов, судя по всему, пропал тоже.