Созидая ненависть

Лоренцо нашёл Одетту во внутреннем дворике, который представлял квадратную, вымощеннуюстарой, расколотой временем, плиткой площадку. Со всех сторон площадку опоясывала широкая галерея, свод которой поддерживали по-тоскански простые, без изысков, колонны. В углах галереитаился полумрак, обещая прохладу и спасение от горячих лучейполуденного солнца. В центре площадки возвышался круглый, тоже совершенно простой и больше напоминавший колодец, фонтан. Именно на его широком бортике, залитая мягким утренним светом, облаченная в также светлое, лёгкое и совершенно лишённое украшений утреннее платье, сидела Одетта, задумчиво водя ладонью по поверхности воды. Лоренцо не мог сказать какое чувство или какую эмоцию он испытывал, глядя на эту картину, но совершенно точно поймал себя на сожалениио том, что он не художник-прерафаэлит, который, изменив несколько незначительных деталей, смог бы с помощью холста и красок передать задумчивую напряжённость, которая скрывалась за этой безмятежностью. Одеттасейчас была идеальной моделью для изображения дочери римского патриция, которая искала уединения в скрытом от посторонних глаз атриуме. С того момента, как дом семьи Роминипосетил Сальваторе ди Оранопрошло уже несколько дней.В разговорах к этому визиту возвращалась только Беата, на которую возлюбленный дочери произвел самое положительное впечатление. Сама Одетта о Сальваторе не заговаривала и, даже если о нём и заходила речь, молчала и искоса поглядела на синьора Ромини.Синьор Ромини же держался так, как будто никакого Сальваторе ди Орано в жизни их семьи никогда не было. Лоренцо сделал шаг, выходя на освещённый квадрат внутреннего двора из полумрака галереи, и мельком взглянул на выставленные в пролетах арок горшки и ящики с геранью всех возможных цветов. Особенно пышно цвели бледно-розовые. — Одетта, — негромко окликнул он племянницу, которая легко вздрогнула и обернулась к нему, так и замерев с опущенными в воду пальцами, — доброго утра. — Доброго? — переспросила Одетта и оглядела сначала квадрат внутреннего двора, невидяще скользя взглядом по ярким соцветиям герани, а затем всё с тем же бездумным выражением глаз впилась в лицо Лоренцо. — Да, должно быть оно и впрямь доброе. Лоренцо слегка улыбнулся и, подойдя к фонтану, сел на край широкого бортика рядом с племянницей. Одетта вновь опустила руку в воду и, широко расставив пальцы, внимательно посмотрела на тыльную сторону своей ладони. Вода в фонтане тихо журчала, но ни прохлады, ни успокоения не давала. Лоренцо молчал, давая Одетте время собраться с чувствами и мыслями, облечь их в слова, которые бы наиболее полно отражали их суть. Он даже не смотрел в сторону племянницы, почти нарочито сосредоточенно доставая из внутреннего кармана пиджака портсигар и коробок спичек и также сосредоточено закуривая, словно весь смысл жизни для него сейчас был помещен в это простое и обыденное действие. Лоренцо слишком хорошо понимал— никто в этом доме не был способен выслушать и услышать Одетту. Беата была слишком занята собой, их отец предпочитал молчать, боясь посеять в уме юной девушки те же семена вольнодумства, которые невольно обронил в душу сына, рассуждая с ним о жизни и том месте, которое им всем отведено в ней. «Ты учил не отказывать в помощи тем, кто в ней нуждается, Эрнст, будь этапомощь рукой, что вытаскивает из пропасти, правильно подобранным словом или банковским чеком.« От других членов семьи Ромини Одетта не смогла бы дождаться никаких иных слов, кроме приказа или запрета, нельзя было не подчиниться, Лоренцо понимал это. По крайней мере, у Одетты не было бы такого выбора, который у него самого. Она не смогла бы бросить семью, сбежать неизвестно куда, а потом вернуться обратно без позора. Одетта по-прежнему молчала, перебирая пальцами под прозрачной водой. — Ты можешь не подбирать слова, Одетта, — Лоренцо не повернул головы, обращаясь к племяннице, зная, что прямой взгляд ещё больше смутит девушку. — Я слышал много исповедей. «Кроме твоей, Эрнст. Хотя её я желал услышать больше всего.» — Я не подбираю слова, — Одетта подняла голову и бесстрашно взглянула на профиль Лоренцо. — Я думаю над тем, тот ли вы человек, которому стоит довериться. Лоренцо мягко улыбнулся, поворачиваясь к Одетте так, чтобы видеть её, потому что до этого сидел справа от неё. Одетту ещё можно было спасти, уберечь от незавидной участи становится год от года всё больше похожей на Беату. — Если кому-то и стоит доверять в этом мире, так это мне, Одетта. Но запомни навсегда: если у тебя возникают сомнения в том, что человек подходит для того, чтобы в чём-то ему довериться, забудь о мысли открыть ему свою душу. — У меня нет выбора, кому открывать свою душу, — печально вздохнула Одетта и кивнула в сторону дверей, из которых вышел Лоренцо. — Они не захотят меня слушать. И понять тоже не захотят. Они уверены, что лучше знают о том, что может составить моё счастье. — Это не от того, что мы желаем тебе зла, — покачал головой Лоренцо.— И я, и мой отец видели слишком много людей, но благородных среди них можно пересчитать по пальцам. — И чем же именно вам, дядя, не угодил Сальваторе? — в голосе Одетты проскользнули обида и враждебность. Лоренцо вздохнул. Юность всегда была смелой, но свою смелость она черпала в отсутствии опыта, бросаясь в пламя и зная, что огонь непременно оставит ожог, но свято веря, что именно её он пощадит. На жернова жизни никого не щадили. «Мы тоже безрассудны, Эрнст. Мы не боялись смерти, но был ли на самом деле хоть один миг, когда бы мы забывали о том, что наше безрассудство может нас убить?» — Тем, что себя и деньги он любит куда больше, чем тебя, — спокойно ответил Лоренцо. Одетта резко выпрямилась и, вытащив ладонь из воды, обтерла её платье. Ткань мгновенно впитала в себя воду, которая расплылась бесформенной кляксой на коленях девушки. — То, что ему не повезло родиться, обладая состоянием, — дрогнувшим голосом проговорила она, — не значит, что мои деньги — единственное, до чего ему есть дело. Вы даже не пообщались с ним! Не удосужились узнать его лучше, а теперь говорите, что он эгоист, который рассчитывает на моё состояние! Вы не знаете, как он общался со мной! Что он писал в своих письмах! Да он даже не знает о том, каково наше состояние! Лоренцо спокойно выслушал короткий монолог племянницы, неторопливо затянулся и выдохнул мгновенно рассеявшееся облачко дыма. То, с каким запалом Одетта отстаивала честь Сальваторе, безусловно, заслуживало уважения, вот только дело было не в чувствах Одетты, а в том, что они отсутствовали — скорее всего — у Сальваторе. Лоренцо, впрочем, не собиралсяпреуменьшать чувства Одетты или ставить под сомнение их серьезность или искренность, чем часто грешили родители молодых людей, старшие родственники и просто почтенные матроны, к чьему мнению обычно прислушивались в обществе. Лоренцо редко брался судить о чувствах других, об их силе и искренности, если не мог ясно прочитать того, что происходило при этом в душе человека. Одетту он, впрочем, читал легко — девушка была влюблена в Сальваторе. Мотивы и мысли сеньора де Орано он тоже читал почти столь же спокойно, как читал библию — с любого места и цитируя некоторые фрагменты наизусть, — но Сальваторе и не скрывал от него своей души. Он, впрочем, не был самонадеян: если бы Сальваторе был самонадеян, он выбрал бы своей целью девушку более состоятельную. Но нет, Сальваторе был осторожен и осмотрителен, хорошо понимая на какую женщину у него достанет обаяния и образованности произвести приятное впечатление. Лоренцо был почти уверен, что Одетта не была случайной жертвой Сальваторе. Скорее всего, она была выбрана из многих других. — Я не ставлю под сомнение твои чувства, Одетта, — спокойно ответил Лоренцо, продолжая мягко улыбаться, — тебе ни к чему доказывать мне их с такой горячностью. — Вы сомневаетесь в чувствах Сальваторе, — уже тише, успокаиваясь и вновь погружая пальцы в воду, проговорила Одетта, — вы видели его всего два раза. «Мне достаточно одного взгляда, Одетта.» — Я видел слишком многих людей, — в улыбку Лоренцо против его воли прорвалась легкая грусть.— И, хочу я этого или нет, я читаю души большинства также, как остальные читают книги. — И как часто вы толковали прочитано неверно? — в голосе Одетты снова проскользнула запальчивость и желание уличить Лоренцо в неправоте. — Редко, — Лоренцо не хотел лукавить. Он был человеком и ошибался. — Но еще не было случая, когда я принял бы честного человека за подлеца. Одетта поджала губы, становясь похожей на обиженного ребенка, родители которого не торопились исполнить очередную его прихоть, и опустила глаза на старую плитку, меж стыками которой пробивалась упрямая трава. — Может быть, — тихо проговорила она, усаживаясь ровно и складывая руки на коленях, — Сальваторе и думает о своем благосостоянии слишком много, но ведь у него нет родных, от которых он смог бы получить наследство. Его чувства ко мне искренни, в этом я могу быть уверена. — Синьор ди Орано может думать о своем благополучии сколь угодно много, — кивнул Лоренцо и, затушив сигарету, задумчиво посмотрел на окурок. — Я не осуждаю его стремление к лучшей жизни. Я осуждаю, то средство достижения этой лучшей жизни, которое он выбрал, хоть и не имею на это права. — Но осуждаете! — Одетта моментально зацепилась за слова Лоренцо об осуждении, прослушав, видимо, всё остальное. Лоренцо снова мягко улыбнулся. — Потому что сейчас от этого можешь пострадать ты, Одетта. Я не позволил бы себе вмешаться в жизнь любой другой девушки, но… — Вы и в мою жизнь не должны позволять себе вмешиваться, — к щекам Одетты почему-то прилила краска. Лоренцо подумал о том, что она должно быть впервые возражает старшему родственнику и всё её сознание сейчас противиться этому тону и этим словам, напоминая о том, что она должна быть короткой и спокойной.— Вся моя жизнь прошла мимо вас, вы ничего не знаете обо мне, равно как я ничего не знаю о вас.Но при этом вы уверены, что можете позволить себе заставить меня отказаться от человека, который мне дорог просто из-за того, что ваш опыт, которому у меня нет оснований доверять, говорит вам, что Сальваторе нечестен со мной. — Ты выбираешь слишком простые слова, Одетта, — спокойно заметил Лоренцо, — для того разговора который мы ведем. Когда человек нечестен с тобой, он продаёт тебе французский шелк подвидом китайского, а когда от намерений человека зависит твоё будущее и его ничуть не заботит то, каким оно будет— и он готов пожертвовать им ради собственного благополучия — он подлец, от которого нужно держаться подальше. — Вы не смеете говорить так про Сальваторе! — Одетта вскочила и топнула ногой, сжимая кулаки. Казалось, она была готова заплакать. — Я не знаю, чем он вам не понравился, ноя… Я запрещаю вам говорить о нём дурно в моём присутствии! Те, кто знает Сальваторе лучше, чем вы, скажут, что трудно найти более весёлого и отзывчивого молодого человека! Лоренцо развел руками, как бы говоря, что Одетта вольна запретить ему высказывать своё мнение о Сальваторе теми словами, которые лучше всего для этого подходят, но это не изменит реальности, в которой синьор ли Орано по-прежнему остается лишь охотником за состоянием. — Нет ничего удивительного в том, что он весел и отзывчив. Располагать к себе людей такое же искусство, как и танец, и такая же наука, как физика. — Вы увидели вСальваторе зло, потому что зло вас! — воскликнула Одетта тоном обличителя на судебном процессе. — Я вижу в людях то, что они считают нужным мне показать, — Лоренцо оставался спокоен и неподвижен, и глядел на Одетту снизу вверх. Повышать голос и спорить на повышенных тонах с юной девушкой, которая отстаивала блеск доспехов рыцаря, который стал её первой любовью, он считал проявлением неуважения и крайне бессмысленным занятием. Лоренцо не хотел ненависти племянницы к себе, равно как и не хотел, чтобы разговор принимал тот оборот, который принял. Но Одетта— прекрасное свойство молодости, которое заставляло её ровесников в своё время гибнуть на баррикадах — была горяча, как и подобало юной итальянке и категорична в суждениях, деля мир на черное и белое, и скора на выводы. Лоренцо не винил её за это. Он помнил, что был таким же. И что таким же был Ален, когда они впервые встретились. Это было естественно, и отшлифовывалось временем точно также, как камни и острые осколки стекла шлифовались прибоем. Это было чем-то вроде кокона, из которого после первых и самых сильных чувств, надежд и разочарований должна была появиться бабочка. Лоренцо знал, что ему повезло куда больше, чем большинству — с ним был Эрнст и он исподволь, но так, что сопротивляться ему не хотелось, с педантичностью античного скульптора, создавал характер Лоренцо таким, каким хотел и таким, каким ему было необходимо быть. У Одетты были только отстраненный синьор Ромини, который смотрел на внучку, как на часть своих активов, и мать, которая в большей степени интересовалась собой, чем воспитанием у дочери умения разбираться в людях. Одетта жила так, как чувствовала. — А вы сами? Вы любили кого-нибудь? — воскликнула Одетта.— Или вы бежали от тех, кому были дороги и бросали их также, как бросили свою страну и свою семью, когда они нуждались в вас? — Любил, Одетта, — спокойно ответил Лоренцо. «Хотя и не имел на это права.» — Значит, это едва ли было сильное чувство, — Одетта гордо вскинула голову, — раз вы можете говорить о любви такими словами и таким тоном. — Вся моя жизнь была посвящена этим чувствам, — развел руками Лоренцо. — Хотя в них и не было ничего романтического в том смысле, в котором принято понимать романтичность. Нас не связывало ничего, кроме дружбы, но этого человека я определённо любил больше, чем кого бы то ни было. Не берусь судить о том, можно ли приравнивать дружескую любовь к любви между мужчиной и женщиной, но мне кажется, что разница не столь велика и заключается лишь в выражении самих чувств. — Это не одно и то же, — качнула головой Одетта. — Каждому кажется, что его боль и его счастье уникальны — спокойно возразил Лоренцо.— И каждый при этом прав и неправ одновременно. — Это не одно и то же, — упрямо повторила Одетта.— Мне нет дела до того, страдал ли кто-то когда-то также, как я. Мне важно, что никто здесь не любил так же сильно, как я, чтобы понять меня. «Не знаю, Эрнст, можно ли в этом мире испытывать чувства более сильные и более светлые, чем те, которые я испытывал к тебе.» Лоренцо вздохнул. В мыслях ярко вспыхнул образ Марии, какой она была в тот момент, когда он пытался объяснить ей, почему никогда не сможет остаться с ней и почему никогда не сможет любить её так, как должен. В тот миг она была поистине прекрасна. Она была единственной из всех женщин, встреченных Лоренцо, кто смог хотя бы попытаться понять его и принять. Возможно, именно поэтому к ней Лоренцо из раза в раз возвращался, хотя и знал, что Мария любила в нем тот романтический образ благородного странствующего рыцаря, который создала сама, искренне наслаждаясь своей ролью почти что дамы сердца, и потому легко и спокойно посвятила всю свою жизнь ожиданию Лоренцо, так и не выйдя замуж. Женщины были способны любить и за меньшее, чем хорошие манеры и обаятельная улыбка. — Я не желаю тебе зла, — негромко проговорил Лоренцо, продолжая в упор смотреть на Одетту, которая уже успокоилась и теперь ещё больше стыдилась этой вспышки раздражения.— И ни в коем случае не ставлю под сомнение искренность своих чувств. Ты молода и ты должна кого-то любить. Одетта опустила глаза и прикусила губу, перебирая в пальцах витой шелковый шнурок, который заменял ей пояс. — Прошу прощения за то, как повела себя, — прошептала она, не поднимая глаз. — Я не имела права разговаривать с вами в таком тоне. — Ты отстаивала свою правоту, — махнул рукой Лоренцо. — Меня не обидеть резким тоном или крепким словом, Одетта, но впредь будь сдержаннее. Но, возвращаясь к теме нашего разговора, я не могу позволить тебе попасть в руки такого человека, как Сальваторе. И хоть я, как ты выразилась, не имею права вмешиваться в твою жизнь, я прошу тебя прислушаться ко мне. Потому что я встречал достаточно много людей своей жизни.Среди них были те, чью душу отличала чистота, перед которой хотелось преклонить колено. И я не стеснялся делать это. Но куда больше было тех, кто не заслуживал даже рукопожатия. Одетта подняла глаза и взглянула прямо на Лоренцо, который, мягко улыбаясь, смотрел в ответ. — Я ценю вашу заботу, — кивнула она и Лоренцо подумалось, что в этот момент Одетта была как никогда похожа на синьора Ромини. — Но прошу впредь не обсуждать со мной Сальваторе и его намерения. Лоренцо усмехнулся и покачал головой. Он не мог заставить Одетту взглянуть на Сальваторе его глазами и заметить все те мелочи, которые видел он сам: манеры, которые были не частью натуры или воспитания Сальваторе, а инструментом достижения цели, и каждую деталь его костюма, в котором не было модного лоска, дорогих тканей и украшений, но было желание произвести впечатление честного человека. Сальваторе ди Орано не вводил в заблуждение относительно своего финансового положения, он не пытался казаться богатым и этот его ход был гениален: внешне Сальваторе был доволен своей жизнью, но в тоже время стремился улучшить своё положение ради будущего и открыто заявлял об этом. Лоренцо он напоминал змею, которая впрыскивала яд в кровь жертвы, а после этого следовала за ней, ожидая, когда жертва умрёт. — Как тебе будет угодно, Одетта, — всё же произнес Лоренцо.— Но я хочу, чтобы ты знала, что можешь рассчитывать на меня и мою помощь. Одетта чем-то мимолётно, почти неуловимо, напоминала Лоренцо его самого. Это что-то пробивалось сквозь маску юной кокетливой красавицы и Лоренцо не мог позволить этой искре потухнуть. Более того, он бы себе этого не простил. Одетта усмехнулась: — О какой помощи вы говорите, дядя? — Любой, Одетта, которая может тебе понадобится, — серьёзно ответил Лоренцо, глядя на племянницу снизу-вверх. — Будь то разговор или нечто другое. — Нисколько не сомневаюсь, что вы готовы будете прийти мне на помощь, вот только…— Одетта замолчала и опустила глаза, — вот только я вижу вас раз в пятнадцать лет, а описать вам письма, не зная, где вы будете на следующей неделе… Если, конечно, у вас нет переносного телеграфа. Говоря последние слова, Одетта улыбнулась и Лоренцо внезапно понял, чем именно напоминала ему его самого племянница: внутренней тягой к свободе, которая прорывалось наружу в искренних улыбках, подобной этой, и оседало где-то на дне темных, живых глаз. Это не были глаза Беаты — Беате достались глаза их матери — это были глаза синьора Ромини. Впрочем, возможно, когда-то и у Беаты были глаза их отца. — Если хочешь, я буду присылать тебе телеграмму с названием города, ближайшего к тому месту, в которое я направляюсь, —Лоренцо мягко улыбнулся.— Если ты в ответ пришлёшь мне слова «приезжай», то я торжественно клянусь приехать из любой точки мира, так быстро, как только смогу. Одетта тоже улыбнулась и снова села на край фонтана. — Знаете, — тихо проговорила она, — я знаю вас лично всего пару недель, но мне кажется, что вы понимаете меня лучше, чем они. — Одетта, — Лоренцо осторожно взял племянницу за руку, — никто в этом доме не желает тебе зла. — Я знаю, — кивнула Одетта. — Они не желают мне зла, но их доброта причиняет мне боль. Мама никогда не говорила со мной так, как вы. Честно говоря, я вообще не могу вспомнить, когда-то мы говорили с ней о чём-то важном для меня. — У моей сестры была не самая лёгкая жизнь. «И это моя вина, Одетта. Это я не оставил ни ей,ни тебе выбора. Надеюсь, однажды мне достанет сил и смелости признать это вслух перед вами обеими и попросить прощения.« — Но ведь ваша жизнь не была легкой, — возразила Одетта. —Все эти путешествия, переезды и Бог знает что еще. — Это нельзя сравнивать, Одетта, — Лоренцо серьезно посмотрел на неё. — Я прожил ту жизнь, которую хотел. — Дедушка тоже прожил ту жизнь, которую хотел, — Одетта высвободила узкую ладонь из пальцев Лоренцо и сложила руки на коленях, словно ожидая чего-то. — Но он так и не смог научиться понимать других. Лоренцо усмехнулся. «Я не встречал никого, кроме Эрнста, кто понимал бы людей лучше моего отца. » — Он понимает людей слишком хорошо. Лучше меня, я полагаю. Иначе я бы не сидел сейчас здесь и не говорил тебе это всё. Но Одетта как будто не заметила его слов, продолжая, и Лоренцо решил позволить ей выговориться, раз он смог удостоиться такого доверия: — Дедушка тоже говорил со мной о Сальваторе. И сказал почти тоже самое, что и вы: что будто бы у него нет ко мне никаких чувств и что его интересует лишь моё приданое и наше положение в обществе. И я ответила ему примерно тоже, что и вам. Разве что я была более сдержанна. Новы, в отличие от него, попытались понять меня, не стали отрицать того, что мои чувства тоже что-то значат. — Одетта, — Лоренцо поспешно встал и опустился перед племянницей на колено, осторожно беря её руки в свои и заглядывая в её лицо, — ты можешь быть сколь угодно уверена в своих чувствах и иметь полное право отстаивать перед обществом их силу и искренность. Но ты всегда должна помнить о том, что ты не можешь быть уверена в чувствах другого человека. Ты можешь отвергать чужие суждения о чьих-либо чувствах — и даже должна это делать, когда говорящий не внушает тебе доверие — но ты не должна отвергать собственные сомнения. — Как вы можете так говорить, если любили кого-то? — тихо прошептала Одетта, качая головой. — Как можно любить, если сомневаешься в чужих чувствах? В чём тогда смысл любви? — Смысл любви в твоих чувствах, Одетта, но не в чужих. «А в сомнениях её сила. Однажды ты это поймешь.« — Я никогда не смогу этого понять, — Одетта снова покачала головой. — Возможно, это к лучшему, — улыбнулся Лоренцо, поднимаясь. Перед внутренним взором вновь встал образ Марии. Иногда Лоренцо казалось, что она и вовсе помутилась рассудком, потому что влюблена была уже не в него самого, а в свою любовь, которая казалась ей самоотверженной и возвышенное, и что удовольствие ей доставляли не те минуты, в которые Лоренцо был рядом, а те часы, которые она проводила в ожидании. Впрочем, именно эта болезненная любовь и заставляла Лоренцо иногда возвращаться к ней, чтобы перевести дух и снова отправиться в путь. К Марии Лоренцо возвращался исключительно для того, чтобы уйти— именно так он объяснил этот затянувшийся роман, когда Ален спросил его об отношениях с Марией. У каждого из них должно была быть своя странная история чувств: Эрнст хранил в Библии фотографию покойной супруги, у него самого была Мария, у Алена, вероятно, будет что-то своё. — Почему? — спросила Одетта, вопросительно поднимая брови. — Я знаю одну женщину, которую её любовь свела с ума. Впрочем, именно в этом её сила и её спасение. Вероятно, она не смогла бы существовать с этими чувствами иначе. — Она любит вас? — безошибочно угадала Одетта.— Это о ней вы говорили, когда я спросила у вас о том, любили ли вы кого-то? Вы стали ей другом, потому что не смогли стать мужем и это свело её с ума? — Слишком много вопросов, Одетта, — засмеялся Лоренцо. «И ни одного правильного и действительно важного.» — Когда ты сможешь хотя бы отчасти правильно понять меня, мы поговорим об этом. Одетте было ни к чему знать о той болезненной привязанности, которая была у Лоренцо к Эрнсту, которая была и преклонением, и восхищением, и бог знает, чем ещё. Люди всегда считали, что романтическая любовь может заставить страдать настолько, что вся жизнь превращалась прохождение кругов адских. Никто не верил, что дружба порой может приносить не меньше боли, никто не пел о дружбе душераздирающих песен, не писал романов, которые бы заставляли впечатлительных дам украдкой ронять слёзы во время прочтения. О дружбе разве что слагали легенды. Иногда Лоренцо казалось, что именно там, в легендах, только и осталось место для искренних чувств. — Значит, я права! — воскликнула Одетта, окончательно развеселившись. «Еще одноблаго юности, Эрнст: легко забывать и радости, и печали, освобождая место для новых.» Лоренцо лишь улыбнулся. Одетта, как и Беата, никогда не сможет его понять, в ней слишком много легкости. Лоренцо не жалел об этом: чтобы понимать его нужно было лишиться многого— что-то нужно было отвергнуть самому, вполне осознанно, что-то уходило само, порой легко, а порой так, словно было кожей, которую срывало с тела, — и Лоренцо никому не желал жить с постоянным ощущением потери, особенно собственной юной и нежной племяннице. Такие были рождены для всеобщей любви. Для боли тоже нужно быть избранным, как говорила одна из арабских пословиц. Кроме того, всем им выпало много боли и разочарований и хотя бы Одетта, дитя нового времени, должна была познать безграничное счастье. — Знаете, дядя Лоренцо, — Одетта снова вскочила и внезапно хлопнула в ладоши, — разговор с вами позволил мне понять кое-что. Возможно, я хотела бы разговаривать с вами чаще. — Я же сказал, Одетта, — улыбнулся Лоренцо, — Я всегда к твоим услугам. Но все же надеюсь, что ты сумеешь не испортить свою жизнь и без моих советов. «За тебя это сделают другие, Одетта, и, поверь мне, они справятся не хуже.» — Тогда, пока вы снова от нас не уехали, я буду злоупотреблять вашим общением, — снова засмеялась Одетта и, пританцовывая и кружась, направилась к дому, напевая одну из модных нынче песенок. Лоренцо посмотрел ей вслед и вытащил из портсигара ещё одну сигарету. Одетта поняла его по-своему и он не мог винить её за это: она была молода и знала жизнь ещё хуже, чем знал он сам в свои шестнадцать. Да и нужно ли было молодой девушке из состоятельной семьи, которая родилась уже в свободной Италии, которая не застала гулкого эхо Рисорджименто, знать в этой жизни что-то кроме фасонов блуз и шляп, которые носят в этом году в Риме и Париже? Женщины жили в совершенно ином мире, за редким исключением. И этот другой мир был не менее безжалостным, чем тот в котором жили мужчины. — Она не успокоится, пока всё не сложится так, как хочется ей, — негромко произнес Лоренцо, прикуривая от маленького огонька спички и вдыхая белый, тут же растворившийся в воздухе дым.— Даже если в итоге это сделает её несчастной. — Этим она похожа на тебя, — Ален вышел из полумрака галереи опоясывавшей внутренний двор и присел рядом с Лоренцо, ставя между ними тяжёлую стеклянную пепельницу. Лоренцо усмехнулся и, бросив пепельница старый окурок, достал портсигар, предлагая сигарету Алену. Алин кивнул, взял одну, и потянулся во внутренний карман за спичками. — Не на меня, — наконец произнес Лоренцо.— На моего отца и своего. Сеньор Ковалли был целеустремленным человеком, но его целеустремленность не признавала того, что другие люди могут иметь иные желания. — А синьор Ромини? — Мой отец просто слишком привык сражаться. Настолько, что делает это даже в мирной жизни, — пожал плечами Лоренцо.— Он был полковником и адъютантом маршала во французской армии, а после одним из командиров Рисорджименто. Он привык к тому, что его распоряжения исполнялись, а не обсуждались. — Синьора Ковалли ведь не возразила ему, — заметил Ален. — У моей сестры не было выбора, Ален, — качнул головой Лоренцо.— Как в своё время не было выбора у нашей матери. И как не должно было быть выборы у меня самого. — И как нет выбора и у синьориты Ковалли, — негромко закончил Ален. — Единственно потому, что не принято идти против семьи. — Беда Одетты в том, что она — дитя нового времени, — усмехнулся Лоренцо.— Женщины по всему миру требуют для себя прав, но лишь немногие из них понимают, как следует распоряжаться этими правами. И что за ними скрывается. Там, где есть право, всегда есть обязанность. — Ты не прогрессивен, — улыбнулся Ален. — Я итальянец. В моральных и нравственных вопросах мы еще большие консерваторы, нежели британцы. — Значит, синьорите Ковалли придётся смириться? — спросил Ален. Лоренцо выдохнул белый прозрачный дым и, прищурившись, взглянул на кусочек высокого неба, который было видно в просвет в крыше внутреннего двора. «Смириться придется всем, Ален. И нам, и Одетте.» — Смирение — слишком тонкая материя, Ален, — качнул главой Лоренцо. — Оно всегда добровольное. Мне кажется, что смирение— акт примирения с обстоятельствами. В случае моей племянницы речь пойдёт скорее о вынужденном принятии. Впрочем, Лоренцо сомневался, что Одетта сможет спокойно принять решение синьора Ромини, каким бы оно ни было. Синьор Ромини не искал жениха Одетте, как и не искал в свое время жениха для Беаты, либо же не делал это открыто — Лоренцо был уверен, что его отец уже получал предложения, — или просто давал право выбора внучке с условием того, что её выбор устроит его. Это было слишком много, учитывая характер синьора Ромини, которого сначала разочаровал сбежавший из дома сын, а затем дочь, старшая пустой кокеткой в те годы, когда ей полагалось чинно восседать с другими такими же дамами по периметру зала на балу.Теперь же его разочаровала и внучка, из всех молодых людей избравшая объектом своих симпатий Сальваторе ди Орано. — Мне кажется, в твоей семье все так или иначе вынуждены принять что-то, — Ален замолчал на несколько долгих мгновений, а затем спросил так, как будто всего предыдущего разговора не было вовсе: — Ты говорила с синьором Ромини? Лоренцо покачал головой. — Наедине и о том, что действительно важно —нет. Точно также, как не говорил с Алессандро. Они пока не готовы к этим разговорам и не желают их. Отец ссылается на здоровье, а Алессандро — на дела. Поэтому я просто жду подходящего момента. — Подходящего момента можно ждать всю жизнь! — воскликнул Ален. Лоренцо усмехнулся. — И знаешь в чём ирония и трагедия, Ален? Этот подходящий момент может так и не наступить. «И это тоже нужно понять и принять. Что-то происходило до нас, а что-то должно случиться после.»