Ничего не бывает случайно

      Яркий свет непонятной мне штуки очень сильно светил в глаза. Расстегнув свою шубёнку, я стояла за дверью таинственной комнаты, как успела про себя её окрестить, и с волнением наблюдала за действиями врача, что тщательно мыл руки над медным тазом и о чём-то переговаривался со своей помощницей, коей оказалась сестра милосердия. Несмотря на молодой возраст, его внешний вид вызывал во мне волнение и долю страха. Он не был похож на того лекаря, что часто приезжал к нам в деревню и своими «методами» ставил людей на ноги. Нет. Этот человек был совсем другим, и это меня очень сильно пугало. Нисколько внешность, сколько уверенность в поступках.       — Да не бойся ты, девонька. Михаил Алексеевич знает своё дело и непременно вылечит твоего мальчонку. У него вон, сколько случаев было: и ампутация, и роды с поперечным положением, и дифтерия. И каждый, кто обращался к нему за помощью, непременно её получал.       Я слабо улыбнулась, обращая взор на ещё одну сестру, что стояла подле меня и пыталась успокоить. В её действиях была сокрыта забота и понимание, что требовались любому, кто оказывался на грани отчаяния. Потому что в такие минуты именно доброе слово может оказаться лучше любой микстуры.       — Несите ребёнка, Пелагея Ивановна. — Женщина тотчас повернулась к Кирюше, что сидел на лавочке позади нас и крепко сжимал узелок. Несколькими движениями рук она освободила его от ноши с верхней одеждой, а затем отнесла в ту комнату, усаживая на большой стол с белой простынёй. — Так, посмотрим. — Осторожно, стараясь не причинять малышу боли, доктор размотал повязку, что была наложена накануне с очередной порцией вонючей мази, и… лицо его стало серьёзней, чем несколькими минутами ранее. — Как давно у него эта рана? — сурово осведомился он, даже не обернувшись.       — Уже… несколько… дней, — чуть заикаясь, я попятилась назад. Его суровый голос напугал пуще прежнего. Даже сёстры немного поёжились, а братишка и вовсе заплакал.       — А точнее?       — Седьмой день.       — Ничего себе, — холодно отозвался мужчина, выпрямляясь во весь свой высокий рост по сравнению с моим и бросая не менее тяжёлый взгляд в мою сторону. — Седьмой день и ты только сейчас решилась привезти его? Да у него уже абсцесс начинает развиваться. А там и до гангрены недалеко.       — Ган… ганг… Простите, я не совсем понимаю…       — Ногу ему отрежут, вот тогда поймёшь.       Мгновенно вокруг нас наступила тишина. И даже Кирюша перестал плакать, кулачками вытирая мокрые от слёз глаза. Тело словно само потянуло меня назад, напрочь лишив возможности принимать решения самостоятельно. Казалось, я и вовсе не поняла тех слов, что были произнесены этим суровым человеком, от которого зависела жизнь сотни людей: стариков, детей, женщин, мужчин. Зависела жизнь моего брата. Он казался мне вершителем судеб, и одно его слово могло навсегда изменить чьё-то существование.       — Налейте ей воды и позовите фельдшера! — всё тем же холодным голосом распорядился мужчина, снимая с переносицы очки.       Краем уха слышала, как откуда-то льётся прозрачная жидкость, и чьи-то руки протягивают стакан с тем, чтобы привести в чувства. Но сейчас мне ничего не хотелось кроме одного — не видеть тех мук, что выпали на долю братишки. Не видеть его заплаканного личика и не слышать тех фраз, что звучали словно приговор.       — А если не отрежут, тогда он… умрёт, да? Доктор, он умрёт?       Михаил Алексеевич, как велела величать его Пелагея Ивановна, ничего не ответил. Лишь тяжёлый вздох прорвался сквозь завесу утомительного молчания и заставил поверить в худшее. Значит, дни Кирилла сочтены. Евдокия оказалась права, вместо свадьбы мне суждено будет похоронить родного брата и навсегда надеть чёрный платок. Не сдержав слёз, я опустила голову на колени, крепко сжав в кулак косу. Истерический вопль вырвался из тонких губ, и на мгновение я даже забыла, какой сейчас день. Какое время суток. И где сейчас нахожусь.       — Ну не плачь, не плачь, милая. Ты посмотри, сколько безногих сейчас и ничего. Бог даст, улыбнётся счастье и твоему братишке. Людей добрых много, они не оставят его. — Заботливая рука сестры мягко легла на плечо, но слова её не смогли стать утешением. Мне сложно было представить, что придётся пережить, если Кирилл вернётся калекой домой. С его рождением жизнь в нашей семье понемногу наладилась, но теперь очередная беда стремится вновь разрушить её.       Понемногу слёзы утихли, но вместо них пришла дрожь от которой заколотили даже зубы. Приняв правильное сидячее положение и отпив немного воды из стакана, я осторожно поднялась со скамейки и переступила порог комнаты, желая подойти поближе к доктору. Мужчина выставил вперёд руки, тем самым преградив путь. Видимо, девушке в грязном после дороги платье негоже здесь было находиться.       — Кирилл мо… мой единственный бр… брат, — запинаясь от страха, прошептала я, глядя ему прямо в глаза. — Он ещё… маленький, чтобы вынести столь трудное испытание. А если его без ноги увидит отец, то нам… обоим и вовсе житья не будет. Я… прошу… вас, сделайте что-нибудь, только спасите… его. Я умоляю вас… — С этими словами я опустилась на колени, молитвенно сложив руки. Михаил Алексеевич вновь тяжело вздохнул и нервно прошёлся по комнате. Что это могло означать, мне было неведомо. А спросить испугалась. Мало ли, озлобится ещё, а затем и вовсе за порог выставит.       — Встань с колен. — Я медлила. — Встань с колен сейчас же! — резко крикнул мужчина, а затем крепко схватил за руки, повторяя свою просьбу ещё раз. — Сейчас послушай меня внимательно. У братишки твоего серьёзная рана. Не сегодня-завтра может начаться заражение крови, и тогда его уже ничего не спасёт. Ты сама виновата. Не надо было тянуть с походом к врачу, а сейчас уже поздно.       — Доктор, я прошу прощения. Но вы в любом случае не можете его оперировать без согласия взрослых. Они же потом на вас жалобу напишут и тогда проблемы могут быть. А эта сама ещё дитя, даже странно, как её, да ещё одну, к нам отпустили. — Михаил со злостью поджал губы и обернулся к сестре. Женщина смотрела с сожалением то на него, то на братишку, который каждый раз вздрагивал, если мужчина повышал голос.       — Вот видишь, — уже более спокойно ответил он, ещё крепче сжимая запястье, — я даже простых манипуляций не могу с ним провести. Не говоря уже об операции. Тут согласие родителей нужно, а твоё слово здесь ничего не решит.       — Ба… батюшка сказал, что на… на всё согласен, лишь бы маленького спасти. Он даже ве… велел вам кое-что передать. — Освободив руки и немного пошатываясь, я вышла в коридор за узелком, в котором была завёрнута плата за жизнь Кирюши. — Вот, по… пожалуйста. Только не… не гневайтесь, доктор.       Положив на табуретку платок с бутылкой самогона и салом, я отошла в сторону, по-прежнему питая надежду на то, что Михаил согласится и остудит свой пыл.       — Что это? — Мужчина подошёл к «подарку» и дёрнул за край платка. — Что ты мне тут выложила?       — Как… что, благодарность. Батюшка сказал, что все лекари это любят. — На эти слова Михаил впервые за несколько тревожных мгновений улыбнулся и обменялся взглядами с сестрой. Женщина прикрыла лицо руками, пытаясь скрыть улыбку, но по её глазам было видно, что она смеётся. Но мне не была понятна причина сего смеха, потому что обычно люди спокойно относились к таким дарам и даже готовы были продать за них душу. Обойдя табуретку, мужчина уверенными шагами подошёл ко мне, прося выйти в коридор. Закрыв дверь той комнаты, он заботливо усадил меня на лавку и сам сел напротив.       — Как тебя зовут, милая?       — Дуняша, — ответила уже более ровным голосом. — Но дома обычно зовут Дунькой.       — Дуняша красивое имя, — почти мечтательно произнёс мужчина, не отрывая взгляд серых глаз. — Сколько тебе годков уже?       — Восемнадцать.       — Уже взрослая, а кажешься совсем ещё маленькой. — На эти слова я ничего не ответила, а только опустила голову, пытаясь скрыть обиду. В силу худощавого тельца и детских черт лица я и правда не походила на девушку, которую совсем скоро отведут под венец и отдадут во власть мужчины. И каждый раз, когда мне говорили о моём возрасте, я обижалась и таила обиду глубоко в сердце. Но сейчас было не до обид. Сейчас главное спасти братишке жизнь. — Твой отец напрасно решил, что все врачи лечат больных за бутылку самогона. — Я подняла на доктора глаза, удивляясь тому, как спокойно он ведёт беседу, несмотря на гостинец. — Я к таким не отношусь. У меня совсем другое представление об оказании помощи людям, и поэтому я не возьму сей дар у тебя и…       — Доктор, я прошу вас, не дайте ему умереть! Заклинаю! Берите всё, что хотите, только спасите его! — Из уст снова вырвался крик о помощи, но Михаил резко схватил за плечо, останавливая попытку вновь упасть ему в ноги.       — Не перебивай, — мягко ответил он, стараясь сдержаться. — Твоего брата я, так и быть, прооперирую. Но завтра же мне нужно встретиться с твоими родителями и всё им рассказать.       — Вы отрежете Кириллу ножку? — Было трудно даже думать об этом, но и не спросить было тоже тяжело.       — Я сделаю всё, что возможно, — спокойно сказал доктор. — Но есть ещё кое-что, после операции Кирилла надо оставить здесь. Хотя бы до утра. Но с ним должен быть кто-то из родных, потому что детского отделения здесь нет. Здесь вообще нет отделений, и все больные лежат в общих палатах. Поэтому с ним должен кто-то остаться.       Значения сих слов мне остались непонятны и, недолго думая, я согласилась. Да и зачем нужно было отказываться, ведь семья моя сейчас далеко, а если и найдут нас, то только ближе к рассвету.       — Где Анатолий Лукич? Я просил позвать его час назад. — Этот вопрос был произнесён уже опять в той комнате, где по-прежнему на столе сидел Кирюша, ожидая своей участи.       — Он в аптеке, — ответила сестра, снимая с мальчика оставшуюся одежду. — У одной больной резко заболел живот, и он пошёл за обезболивающим.       — Это та, которая после отравления? Всё же поторопите его, Анна Кирилловна. Он нам здесь срочно необходим.       Женщина вышла, бросив по пути сочувственный взгляд. Через некоторое время она вернулась вместе с Пелагеей Ивановной и с мужчиной, одетого в такую же белую одежду, что и доктор.       — Отдайте это Аксинье, — распорядился Михаил при немом вопросе мужчины о свёртке. — Она знает, что с ним делать. — Анатолий Лукич, а это был он, вновь свернул добро в узелок и вместе с вещами брата вынес их мне, кладя на скамейку.       — Сиди здесь, девонька. И не шуми. Братишке от твоих слёз легче не будет.       Сказав всё, что можно было сказать, мужчина ушёл к врачам и крепко запер двери. И вместе с его уходом вновь наступила та самая тишина. Тревожная тишина. Больше всего на свете я не любила именно её. Тишина мне казалось предвестницей бед и тревог. И сейчас мне не надо было отвечать самой себе на вопрос «почему именно бед». Ведь в эти часы решалась судьба дорого для меня человека. Его жизнь была в руках тех людей, которые за стеной оказывали ему помощь. И какой будет исход, не знали даже они. Если Кирюше сохранят ногу, то выживет ли он от всех тех мук, что довелось ему перенести?