Ничего не бывает случайно

      Страх не обходит никого стороной… Страх не обходит никого стороной…       Эти слова я повторяла каждую минуту, каждую секунду… Повторяла, когда после родов вновь шла по знакомой улице сквозь холодный ветер и хлопья снега…       Повторяла, глубоко погрузившись в себя…       Слова были неким маятником тех часов, что стояли на кухне, в доме доктора, отмечая ударами короткие промежутки времени. Я увидела их тогда, когда наконец вернулась в своё временное пристанище и обнаружила кухарку на том же табурете, на который усадила её после падения. За то время, что мы с Михаилом Алексеевичем и фельдшером оказывали помощь будущей матери, женщина не покидала своего насиженного места и даже, несмотря на непогоду, смогла забыться в тихом сне. Спала она в традиционной позе тех, кто много времени проводит в сидячем положении, положив руки на стол, а сверху голову. Всё же неправду говорят люди о том, что все мы разные, что у каждого из нас свои особенности, привычки. Аксинья была явным доказательством того, что они ошибаются, и всем нам свойственно повторять привычки друг друга. Она спала, сопя на весь этаж, и желание разбудить её и уложить в постель мгновенно покинуло меня, заставив вспомнить о Кирюше, что в этот час лежал один в кровати.       Лишь только странные часы были единственным живым существом, что не спали даже ночью и, казалось, жили своей жизнью, не заботясь о благе живого мира…       — Дуняша. — Позади скрипнула дверь и знакомый голос известил о том, что ещё одна живая душа не торопится окунаться в мир сновидений. Это может показаться странным, но на этот раз я нисколько не испугалась обладателя голоса, а только лишь тяжело вздохнула, пытаясь согреть руки горячим дыханием.       — Вы разве не в больнице будете ночевать? — осторожно осведомилась, повернув голову в сторону. — А как же Марьяна с сыном и прочие?       Вместо ответа мужчина обошёл со стороны, становясь прямо напротив. Двумя пальцами он осторожно взял меня за подбородок, поднимая лицо на уровень глаз. Почему-то сейчас страх вновь не дал о себе знать, я не противилась действиям Михаила, а просто молча глядела ему в глаза. Большие, глубокие, наполненные мудростью, уверенностью. На чёрных волосах были видны ещё не растаявшие снежинки, с лица не успел сойти морозный румянец.       — Ты храбро повела себя, — сказал доктор, по-прежнему держа за подбородок. — Даже очень храбро. Признаться, я не ожидал от тебя такого. Думал, упадёшь без чувств на пол или вместе с Марьяной забьёшься в истерике. Ан нет. Ты снова доказала, что сердце твоё не знает такого чувства как страх. И мне приятно, что на моём пути сейчас именно такой человек. — На уставшем лице промелькнула улыбка. Большой палец медленно погладил кожу подбородка. — Помимо родов ещё умеешь что-то делать? — как бы невзначай спросил он, резко переменив тему едва начавшейся беседы.       Я на мгновение задумалась, пытаясь понять суть его вопроса, а также причину по которой он был задан.       — Наверное, как многие женщины в деревне, доктор. Шить, вязать, скотину пасти да за младшими сестрёнками и братишкой присматривать.       — А писать, читать? Умеешь?       Я удивлённо вскинула брови. И зачем ему об этом знать? Может, он член какой-нибудь партии, о которых шепчутся местные жители, и хочет заставить меня служить ей, рассылая листовки направо и налево, с целью призвать народ к бунту против представителей власти?       — Нет, господин доктор, — ответила шёпотом, пытаясь увести взгляд в сторону, — такому, к сожалению, не обучена. Неграмотная я, что поделать.       Михаил с удивлением наклонил голову, словно не ожидая услышать такого ответа. А мне же наоборот стало легче оттого, что избавила себя от возможных неприятностей.       — Она говорит неправду. — Мы резко вздрогнули и повернулись к лестнице, мгновенно разинув рты. На ступеньках, одетый в льняную рубашку, стоял Кирилл, держась руками за перила. На больную ножку ему ещё было трудно наступать, и поэтому он держал её, чуть привстав на пальчики. — Дяденька, не верьте ей, — вновь возразил братишка, — её дети местного барина, которому она хлеб продавала, грамоте научили. Но Дунька никому не говорит, потому что тётка запретила ей и сестричкам в школу ходить, которую его жена на свои деньги построила. И вообще тётка Дуньку не любит, бьёт её постоянно. Она её и тогда била, когда я ночью сильно заболел.       — Кирилл, замолчи сейчас же! — Одёрнув руку Михаила, я хотела кинуться к брату, дабы приструнить, но в этот момент мужчина резко схватил за локоть, останавливая порыв злости.       — Не кричи, Аксинью разбудишь, — шикнул он, покосившись в сторону кухарки. — А сейчас пойдём, уложим маленького и поговорим у меня в комнате.       — Михаил Алексеевич…       — Дуняша, сколько раз тебя просить, чтобы ты меня не перебивала? — последнее слово он тщательно выделил, сурово прищурив глаза. — В этом доме, как и в больнице, главный я. И никто не смеет мне здесь перечить. Ты поняла меня?       Я слабо кивнула, хоть и продолжала кипеть от злости по отношению к брату. Чужому человеку тяжело представить, когда маленький мальчик становится свидетелем ссор и разногласий между взрослыми. Мы с сёстрами часто просили его о том, чтобы он никому и ничего не рассказывал, иначе девочек и его могут забрать в казённый дом, а меня отправить работать на какую-нибудь фабрику, что расположена где-нибудь на Урале или же в Сибири. И тогда мы больше никогда не увидимся, оставив друг друга в неизвестности…

***

      — Проходи. — Переступив порог знакомой комнаты, я робко окинула её испуганным взглядом, думая про себя, что Михаил поскромничал, когда просил не называть его барином. Комната была, что ни на есть, барская. Огромный шкаф с книгами, кровать, граммофон, стол. И всё это выглядело воистину дорого и богато. — Садись туда, где тебе будет удобно. — Мужчина зашёл за небольшую ширму в углу, снимая верхнюю одежду и доставая что-то из небольшого чемоданчика. Потоптавшись на месте, я села на стул, что стоял напротив стола с аккуратно разложенными бумагами, тетрадями и чернильницей. Доктор Поляков привык к общему порядку, и чистота его жилища несомненно об этом говорит. — Ну-с, рассказывай, — сказал Михаил, усаживаясь на своё место, вновь всматриваясь своими серыми глазами.       — Что именно, Михаил Алексеевич?       — Ну, например… — мужчина притворно потёр переносицу, — всё ли у тебя хорошо дома?       — Да, господин доктор, — стараясь отвечать убедительно, я прямо смотрю ему в глаза, но по ним сразу было видно, что он не особо мне верит. — У меня, правда, всё хорошо, не верьте словам брата. Он ещё сам не понимает, что говорит.       Мужчина с подозрением вновь склонил голову, продолжая всё также наблюдать за мной. От страха, что я выдам себя, у меня затряслись руки, и я крепко схватила одно запястье, дабы попытаться сдержать себя.       — Я ведь, кажется, говорил тебе, что ты выглядишь странной ещё с той ночи, когда переступила порог больницы. И даже сейчас, когда ты помогла будущей матери разрешиться от бремени, ты всё равно выглядишь усталой, испуганной. Так что смею полагать, что слова Кирюши и есть та правда, которую ты пытаешься скрыть. Вот только зачем?       В комнате воцарилось молчание. Я боялась обронить даже слово, то слово, что может перевернуть нашу жизнь. Что может уничтожить наше будущее, как будущее всей России.       — Вы ошибаетесь. Кирилл вам соврал и я…       — У тебя на шее свежие ссадины! — резко крикнул Михаил, меняя мягкость голоса на твёрдость. — А помимо ссадин на локтях желтоватые синяки. Ты можешь обманывать кого угодно, Дуняша, но только не врача. Врач по состоянию тела больного может отличить правду от лжи.       Сие слова словно приковали к стулу. Сказать, что была удивлена и возмущена, значит, не сказать ничего. Конечно, глупо было скрывать это, особенно от такого умного человека, как хозяин сего дома. Но и сказать правду было страшно как никогда. Я смотрела на мужчину испуганными глазами и вдруг почувствовала, как по щекам начинают течь слёзы. Как тело охватывает чувство безысходности и отчаяния.       — Зачем она это делает? — вновь задал свой вопрос Михаил. — Ты в чём-то провинилась перед ней?       — Я не знаю, — всхлипнув, я опустила глаза в пол, чувствуя себя и в самом деле виновной.       — Ты пыталась как-то защищаться от неё? Просила у кого-нибудь помощи?       — Нет.       — Почему? — Я несмело подняла глаза, замечая, что Михаил Алексеевич немного рассержен моим ответом. — Почему позволяешь ей так с тобой обращаться?       — Простите меня, доктор, но мне правда не хочется говорить об этом, — как можно мягче ответила я и, не спросив позволения, резко поднялась со стула. Когда вставала, рука нечаянно задела маленький предмет на краю стола, в котором был не то рисунок, не то открытка с изображением женщины. Она была в красивом чёрном платье, но бледные черты лица казались намного привлекательнее, нежели ткань траурного цвета. — Простите ещё раз, я нечаянно.       — Во-первых, не стоит извиняться передо мной за каждую оплошность. — Михаил взял упавший предмет и, даже не взглянув на него, спрятал в стол. — А во-вторых, я кажется не позволял тебе уходить без моего ведома. Грамоте ты хоть и обучена, а вот манерам, видимо, нет.       Мужчина вдруг сильно закашлялся, но затем гордо выпрямил спину и достал из шкафа с книгами какую-то тетрадь, начиная в ней что-то писать.       — Почему она не с вами?       — Кто?       — Та женщина, открытка которой стояла в таком странном предмете.       — Это рама для фотографий, Дуняша, — спокойно ответил Михаил, продолжая писать что-то в тетради. — А в ней и есть та самая фотография. Хоть раз видела фотографию?       — Нет.       — Ничего. Увидишь когда-нибудь. А женщина… Она оставила меня ещё давно и… Впрочем, о ней тебе знать не следует. — Закончив писать, мужчина встал из-за стола, жестом прося сесть на место. Немного подумав, я вновь села на тот самый стул, с интересом смотря на серьёзное лицо хозяина комнаты, на котором пролегли едва заметные складочки, стоило ему только задуматься. — Я хочу, чтобы ты переписала вот этот текст, но только очень аккуратно и без ошибок. И добавила что-нибудь от себя. — Взгляд осторожно скользнул по строчкам, что были написаны самим доктором в той странной тетради, что теперь лежала передо мной. Вероятно, эти строки были из какой-то книги, заученные мужчиной наизусть. Я до конца не понимала, зачем это, но Михаил спокойно смотрел в мою сторону, скрестив на груди руки. Едва я прикоснулась к перьевой ручке, он медленно кивнул, словно выражая удовольствие моим действиям.       — Сколько раз писать?       — Достаточно будет одного раза, — прошептал он, не меняя положения. — Главное отнесись к этому внимательно и серьёзно.       Выслушав его наставления, я осторожно поставила кончик пера на чистый лист и уверенно написала первую букву. Постепенно, по мере отступления страха, на листе появлялся полный текст, наполненный красивыми и жизненными выражениями. Осторожно выводя каждый знак и букву, мысленно вспоминала тех барских детей, которые поделились со мной знаниями умного человека. И благодаря им я не казалась самой себе глупой и необразованной девушкой. Иногда, пользуясь ситуацией, я уходила из дома и просиживала у них в библиотеке, читая книги русских писателей. На удивление братья и их маленькая сестрёнка были не избалованные и лишены чувства жестокости. Они говорили, что я приносила им частичку настоящей жизни — жизни, не похожую на жизнь дворян. Жизни, что не наполнена лицемерием и притворством.       Я долго скрывала свои визиты к этим добрым ребятишкам, но в один день всё рухнуло. Соседи, заметив однажды меня возле барского флигеля, тотчас донесли об этом моей семье. Матушка хоть и опешила от таких поступков, но проявила благосклонность. А вот батюшка с тёткой…       — Будет она ещё якшаться с барчуками, — кричала Евдокия, после того, как сама лично отходила меня полотенцем и прутьями. — Ишь ты, грамоте захотела научиться! Учёной стать пожелала. А остальные, значит, пускай работают. Да? И не стыдно с классовыми врагами дружбу водить, а потом родителям в глаза смотреть?       После тех событий я была вынуждена забыть дорогу к тем людям и мысленно с ними проститься. Единственное, что осталось на память о тех визитах, был маленький томик стихов Блока, который бережно хранила в погребе за старыми корзинами…       Неожиданно за спиной послышался странный звон. Обернувшись, опять заметила, что доктор сидит на кровати со шприцом в руках. Точь-в-точь как в тот самый день, когда мы с братом переселились в этот дом. Михаил был весь в поту. Дыхание его было тяжёлым. Он медленно набирал шприцом лекарство из маленькой склянки, а затем вколол его в руку чуть выше локтя, крепко стиснув зубы. Когда шприц опустел, мужчина убрал его, зажимая место укола ватой.       — Михаил Алексеевич, вам опять плохо? Давайте я позову фельдшера. — Я подошла к нему, намереваясь убрать мусор, что остался после инъекции, но в этот момент мужчина резко схватил за запястье, смотря испуганными глазами.       — Не надо никого звать, — ответил он шёпотом. — Я сам могу справиться. Слышишь, сам. Со мной всё хорошо. Всё хорошо. — Он пытался выдавить улыбку, но чувствовал, что я ему не верю. Точно так же, как он не верил мне.       — Давайте хотя бы помогу вам лечь. Или может…       — Не надо обо мне заботиться! — вдруг резко крикнул он. — Ты лучше скажи, текст переписала? — Я молчаливо кивнула. — Запомнила? — Снова покачивание головой. — От себя что-нибудь дополнила? Ну и славно. А теперь оставь меня. Мне надо побыть одному. — Мужчина тяжело вздохнул и устало опустился на кровать. Неожиданно в глазах его заиграл подозрительный блеск, рот растянулся в настоящей улыбке, а на щеках проявился румянец. — Как же всё-таки хорошо жить, — прошептал он, смотря радостными глазами в потолок и медленно выдыхая. — Как же прекрасна жизнь. Как легко и приятно.       — Михаил Алексеевич, с вами всё в порядке? — Я с удивлением смотрела на этого человека, что преобразился всего за короткий промежуток времени. И признаюсь, эта сильная перемена меня даже напугала не меньше, чем недавняя твёрдость голоса.       — Всё хорошо, Дунечка, — ласково произнёс он. — Всё хорошо. — Внезапно Михаил резко сел и призадумался, а затем попросил передать ему исписанную тетрадь. — Однако у тебя очень даже хороший почерк, — изумился он после прочтения текста. — И мысли неплохо излагаешь. Вот что, милая моя. Я тут подумал и нашёл способ, как избавить тебя от издевательств тётки. А заодно дать тебе возможность продолжить обучение грамоте. — На эти слова ничего не оставалось, как икнуть и испугаться ещё больше. — Ты поступишь на акушерские курсы, а затем тебя пристроят в какую-нибудь больницу сестрой милосердия. Может, даже здесь оставят.       — Простите, но я…       — Я серьёзно, Дуняша, — продолжил Михаил и медленно сжал мои горячие пальцы в своих потных ладонях. — Ты ведь умная девушка. Ну зачем тебе пропадать в деревне и гнить в нищете? Ну зачем? Ты ведь можешь спасти не одну жизнь. Поможешь сотням женщинам почувствовать радость материнства.       Я искренне не верила в правдивость этих слов. Учиться в городе, общаться с профессорами… С элитой общества… Всё это казалось бредом, что слетал с губ уставшего человека, который боролся за жизнь молодой матери и ребёнка. И который сам, видимо, нуждается в помощи.       — Доктор, простите, но вы явно не в себе. Сами поймите, я простая крестьянская девушка. У меня даже толком никаких денег нет, чтобы добраться хотя бы до города, а вы мне предлагаете поступить в учебное заведение. Предлагаете стать сестрой милосердия.       — С деньгами я тебе помогу, — уверенно ответил мужчина и неожиданно приложил мою руку к своей груди. Я слабо улыбнулась, когда почувствовала, как под рубашкой из ткани в полоску ровно бьётся сердце. Видимо, ему и правда хорошо. Точнее стало хорошо после укола…       — Михаил Алексеевич, мне приятно, что вы желаете мне добра, но всё же мне неловко пользоваться вашим добродушием. И тем более брать у вас деньги.       Мне и правда было неловко. К тому же Михаил был мне почти чужим человеком, не связанный со мной ни единой каплей крови.       — Опять ты упрямишься, — возмутился мужчина, крепко стиснув пальцы, да так, что я издала слабый стон. — Тебе дают шанс начать новую жизнь. Спастись от голодной смерти. Дуняша, пойми, страна уже не будет, как прежде. Война, революция… Новая власть давно сменила старую... И поэтому все выживают, как умеют. И тебе надо выжить. Обязательно, слышишь, Дуняша? Обязательно надо выжить. Любой ценой.       — А как же моя семья, жених? — Михаил вдруг резко нахмурился, отводя взгляд. Но затем вновь уставился на мою худенькую фигурку. — Что будет с ними? Они выживут?       Я старалась не плакать, но страх за родных людей вновь стал одолевать сердце.       — С сёстрами и братом я что-нибудь придумаю, — твёрдо ответил мужчина. — А жених… Если любит тебя, то непременно дождётся. Или поедет вслед за тобой. Ну, а если нет… Тогда зачем он тебе? Встретишь другого, более достойней его. А может даже…       Михаил вдруг замолчал. Пальцы правой руки медленно поглаживали моё тонкое запястье. Он вдруг стал бледен, и в серых глазах промелькнули следы грусти. За окном постепенно наступало утро, но никто из нас так и не поддался сну. Мужчина выглядел потерянным. Радость от лекарства медленно уходила в никуда, и с каждым мгновением он впадал в уныние. Наконец, отпустив меня и не сказав ничего на прощание, он лёг на кровать, отвернувшись к стене. Я долго смотрела на него, до конца не понимая его способность резко менять настроение. Может, на него так действует эта странная болезнь, а может… он до сих пор переживает из-за той женщины с фотографии? Но пытается казаться сильным…       Мужчина резко всхрапнул, нервно дёрнув ногами. Оглядевшись по сторонам, заметила в углу комнаты сложенное одеяло, которое кинули туда, видимо, когда спешили. Взяв его в руки, осторожно накрыла им Михаила, поправив уголки. Неожиданно вспомнила ту ночь в больнице, когда неизвестный точно также накрыл одеялом меня. Именно сейчас вдруг осознала, кто это мог быть. Неужто Михаил пытается тем самым загладить вину за свою грубость и вымолить прощение? А может…       Мысли, что резко ворвались в голову, тотчас растаяли, и на смену им пришло состояние предстоящего сна. Медленно присев на край кровати, осторожно опустилась на соседнюю подушку, чувствуя её мягкость и свежесть. Веки потихоньку стали смыкаться, плавно погружая в сон. И как только он наступил, я вдруг увидела новорожденного сына Марьяны, что протягивал мне цветок белой ромашки…