Ничего не бывает случайно

      Утро… Утро ласкало нас в своих изнеженных морозных лучах, тихо пробираясь сквозь едва задёрнутые занавески в нашу тихую обитель, что была наполнена самым прекрасным чувством на земле — любовью.       Сладко потянувшись, почувствовала, как мужская рука крепко сжимает талию, не давая возможности ускользнуть из объятий. Не давая почувствовать желанную свободу, потому что отныне моя свобода принадлежит лишь одному человеку, что готов доказать это несколько сотен раз. Вот только мне не надо было ничего доказывать. Потому что я чувствовала это всем сердцем, всей своей хрупкой душой и не желала никоим образом от него отказываться.       Громкий храп вырвал из внезапно ворвавшихся в голову мыслей, отчего я слабо хихикнула, оборачиваясь на его источник. Мой Миша лежал на животе, уткнувшись носом в подушку, издавая те самые звуки, от которых кровь блаженно наполняла сердце. Только сейчас, будучи замужней женщиной, я по-настоящему поняла, как это прекрасно просыпаться на рассвете в одной постели с любимым. Смотреть на его спящее лицо, чувствовать его прикосновения и просто радоваться тому, что он рядом. Что любит, взамен получая такую же крепкую любовь.       — Не пора ли тебе проснуться, милый? — тихо шепчу, проводя пальчиком по его слегка небритому лицу. — Утро уже давно наступило, а мы с тобой так и лежим. Не боишься, что весь день проспим?       — А ты не боишься, что если я сейчас не высплюсь, то потом буду очень сильно зол? Ночь-то у нас с тобой весёленькой… была. — Его сонный голос развеселил ещё больше, отчего я игриво ткнула любимого в живот. Миша резко открыл глаза, выражая недовольство, но я ничуть не смутилась, продолжая потешаться над ним.       — У тебя ведь сегодня приём. Забыл? Фельдшер и так не рад нашему браку, а если ты не придёшь, осерчает пуще прежнего.       — Фельдшер мне не указ, — сурово прошипел Михаил, прижимая меня к своей груди. — Когда-то он должен понять, что любви не подвластны правила и прочие запреты, и ему придётся смириться с нашим союзом. А будет упорствовать, так отлучим от больницы и потребуем нового. Более добродушного, чем наш Анатолий Лукич.       — Ты так просто ко всему относишься, — заметила я, подняв на мужчину глаза полные удивления. — Откуда в тебе это всё?       — Потому что я… намного старше тебя, Дуняша, и достаточно повидал в своей жизни, чтобы так просто ко всему относиться. — С этими словами Поляков осторожно убрал прядь длинных волос, заботливо целуя в лоб. За несколько часов, что мы провели вместе, он обласкал меня так, как никто другой. Только рядом с ним впервые ощутила спокойствие после всех злосчастных приключений, что выпали на мою долю, и смогла с улыбкой взглянуть на мир. На новый мир.       Незаметно наступило время завтрака, о чём наполнило чувство голода. Стиснув зубы, дабы скрыть боль внизу живота, осторожно перелезла через любимого, пряча свои достоинства под пододеяльник. Едва сделав шаг, как взгляд тотчас упал на ту половину кровати, что была пропитана следами моей невинности. Невинности, что покинула меня глубокой ночью. И из губ вырвался обречённый вздох… Теперь я окончательно повзрослела, и детство навсегда оставило… мою жизнь… Одев на себя платье и не оборачиваясь назад, дабы не попасть под манящий взгляд супруга, я тихо вышла из комнаты, с целью разбудить брата, дабы малыш не чувствовал себе обделённым моим вниманием, но он уже не спал. Братишка спокойно сидел на ступеньках лестницы, подперев своей маленькой ручкой голову и напряжённо о чём-то думая. И что могло заставить семилетнего ребёнка уйти в мир размышлений да ещё в столь ранний час?       — Утро доброе. Как спалось? — Мальчик нехотя обернулся, а затем, ухватившись руками за перила, встал на ноги. При этом не выражая радости от встречи. — Что с тобой? Ты что опять болен?       — Нет, — сухо ответил он, потупив взгляд.       — А в чём тогда дело? — малыш поднял голову, чуть прищурившись. Я осторожно подошла к нему, опускаясь на корточки, желая обнять его, но он лишь вырвался.       — В том, что ты не пришла ко мне сегодня! — резко крикнул мальчуган, со злостью топнув здоровой ножкой. — Не пожелала спокойной ночи. Не рассказала сказку, как раньше это делала. Я так долго ждал тебя, так беспокоился, а ты даже не обращаешь на меня внимание. Почему, Дуняша, почему?!       На эти слова мне было нелегко отвечать. Я глядела на брата глазами полного непонимания и не знала, что делать. Ведь как объяснить малышу, что в моей жизни появился человек, который стал для меня не менее дороже, чем он? Что отныне я буду больше времени проводить с ним, нежели с членами своей семьи. Казалось бы, был решён один вопрос, как внезапно «подкрался» и второй.       — Кирилл, ты не вправе осуждать меня за это. — Рука легла на его плечо, крепко сдавив, отчего он сморщился. — Когда ты вырастешь, ты непременно поймёшь, что это такое. А сейчас прошу тебя только об одном — не лезь в мою жизнь. Ты ещё слишком маленький, чтобы это делать. Да и Мише… Михаилу Алексеевичу это будет неприятно.       — Неприятно настолько, что он выгонит меня? — равнодушно осведомился мальчик.       — Нет, — спокойно ответила я, не меняя серьёзное выражение лица. — Он просто не будет разговаривать с тобой, как и я. А дальше…       — Не надо, я всё понял! Можешь не продолжать! — Высказав эту ядовитую фразу, Кирилл вернулся к себе в комнату, хлопнув дверью. Его ревность хоть и была ожидаемой, но всё же больно прошлась по моей сестринской душе. Конечно, было глупо таить на него обиду, ведь он мой брат, что привык к моей заботе и любви, но и спокойно перенести это было тоже тяжело. Особенно после того, как от меня отвернулись родные мне люди.       Немного подумав о неприятном разговоре с малышом, я решила вернуться к супругу, дабы немного успокоиться. А заодно и спросить совета, как быть дальше. Ведь он тоже вырос в многодетной семье и, как никто другой, обязательно меня поймёт.       — Прости, что потревожила, но я хотела… — Внезапно мне пришлось забыть о том, о чём желала с ним поговорить. Забыть в ту минуту, когда вновь увидела знакомое… зрелище. Любимый сидел на кровати, крепко зажав кулак левой руки. Правой он вводил себе тот самый морфий, о котором мне рассказывал его брат… Тот морфий, что уже натворил немало бед…       Всё опять повторялась, только теперь было в несколько сотен раз больнее наблюдать за столь печальной картиной… Больнее наблюдать за тем, как страдает любимый человек. Стоять и сдерживать слёзы, понимая, что он медленно уходит на дно и в любой момент может с него не подняться…       — Миша. Миша, не надо, пожалуйста. Я прошу тебя, Миша, любимый мой, не надо. — Справившись с волнениями, я бросилась к нему в тот момент, когда шприц уже сделал своё дело. Вырвав его из рук мужчины, крепко схватила последнего за запястья, смотря на него испуганным взглядом. — Что же ты делаешь опять, родной мой? Я ведь поклялась тебе, что избавлю тебя от него, так зачем же ты опять притронулся к нему, Миша? Пожалуйста, отдай мне склянку, отдай. Оставь это всё, иначе ты просто погибнешь. Понимаешь? Погибнешь.       — Тебе Анна рассказала про него? Про морфий? — Михаил слегка вздрогнул, но сдержался от желания впасть в ярость оттого, что его вновь поймали с поличным.       — Это уже не имеет никакого значения. Главное, что ты не один. Тебя любят и искренне хотят помочь. Но и ты должен преодолеть себя и встать на путь выздоровления. Иначе этот недуг окончательно добьёт тебя.       На мгновение вокруг нас воцарилась тишина. Тишина, смешанная со страхом. Если раньше я могла спокойно смотреть на то, как он впрыскивает себе это «лекарство», толком ничего не зная о нём, то сейчас, будучи его законной женой и узнав правду, я была готова кричать, царапать, лишь бы удержать его от роковой дозы…       — Какая же ты умница, хоть и молоденькая, — с хрипотцой в голосе произнёс мужчина. Правая рука осторожно освободилась от стальной хватки, медленно потянувшись к волосам. Он с упоением в глазах выпрямлял пряди, стараясь не причинить боль. Стараясь доставить удовольствие. Мне было радостно от его касаний, но мысль от увиденного не давала спокойно дышать. Спокойно мыслить. — Правильно тогда братишка твой сказал, что ты очень любознательная и храбрая душой. Вот только на этот раз, Дуняша, мы оба бессильны. Ты — потому что у тебя нет за спиной медицинского института и врачебной практики. Я — потому что слаб… Напрасно мне казалось, что удастся противостоять этой зависимости. Напрасно. От неё никому нет спасения. И всё, что ты себе там напридумывала, это всего лишь иллюзия твоего воображения… Я не вылечусь. Нет. Сколько мне осталось — известно лишь Господу Богу. Одного лишь хочу — умереть на твоей груди… Чтобы ты была рядом… Чтобы я чувствовал твою руку и знал, что меня хоть кто-то, но любит…       По щекам градом текли слёзы, застилая всё перед глазами. Сидя на коленях перед ним, я была ни жива, ни мертва. Словно вся радость плавно утекла за толстый слой облаков, что, казалось, ещё несколько минут назад были наполнены счастьем, а теперь резко сменились бедой. Пальцы чувствовали родное запястье, а в голове творилось невообразимое, вырисовывая один единственный вопрос — «что делать»?       — Прости мне моё любопытство, — тихо шепчу, пытаясь взять себя в руки, — но как это всё началось? Как ты поддался морфию?       — Тебе это не надо знать, — спокойно ответил мужчина, утирая подушечками пальцев мои слёзы.       — И всё же расскажи. Пожалуйста. — Михаил пытался уйти от неприятной темы разговора, придумывая различные причины, но я настойчиво повторяла свою просьбу, дабы он поверил, что его молоденькая жёнушка всегда добивается желаемого.       — Это случилось в первую ночь моего приезда на этот участок, — начал он, усаживаясь рядом со мной на пол, прислонившись спиной к кровати. — Меня разбудила Аксинья вместе с Анной Кирилловной, крича о том, что в больнице умирает мужчина. У него была дифтерия, горло было забито дифтерийными плёнками. Я пытался спасти его, делая искусственное дыхание, но он умер. Чтобы не заразиться, я попросил сестру сделать мне укол противодифтерийной сыворотки, но ночью мне от неё стало плохо. Зуд, жуткая боль. И тогда мне пришлось прибегнуть к морфию, ведь он всегда действовал как обезболивающий, но я и не подозревал, что со временем его кристаллы вызовут у меня привыкание. Думал, что даже такому врачу, как я, под силу противостоять зависимости, но, как видишь, жестоко ошибся. И теперь дня не проходит, чтобы я не использовал его… Лишь один раз я обошёлся без укола, когда искал свою любимую Дуняшу, что заставила на время забыть о нём, но сегодня утром всё началось… заново…       Его исповедь поразила меня. Он впервые доверился. Пусть даже под воздействием уговоров, но всё же смог рассказать о том, что терзало его изнутри. Это был знак. Знак того, что он ещё мыслит. А значит, есть, пусть слабая, надежда на то, что его можно остановить…       — Ты как-то упрекнул меня в том, что я не просила помощи, чтобы защититься от тётки, — мужчина с интересом повернулся ко мне, давая понять, что удивлён тому, что в моей памяти жива та самая ночь после родов Марьяны. — Вот теперь и я задаю тебе тот же вопрос — ты просил у кого-нибудь помощи?       — Нет и не собираюсь, — прозвучал твёрдый ответ. — От морфия невозможно вылечиться. Пока что я держусь. Работаю, не теряю интерес к жизни, но потом этого всего не будет. Понимаешь, Дуняша, не будет. Я просто догорю как свечка, и никто даже не заплачет обо мне.       — Тогда для чего ты тайно повёл меня под венец? Для того чтобы потом сделать меня вдовой? Да?!       — Нет, — всё также тихо ответил супруг, не смутившись моего крика. — Я просто хотел спасти тебе жизнь. И судя по тому, что ты проснулась счастливой после проведённой со мной ночи, мне это удалось.       — Но если ты не поправишься, ты мне её сломаешь! — уверенно ответила я, поднимаясь с колен. Ноги немного болели, но, несмотря на это, я отошла к столу, замечая на нём знакомую склянку, на дне которой был тот самый раствор. На губах пробежала слабая усмешка, и в голове тотчас мелькнула мысль, что прямо подсказывала, что именно нужно делать.       — Что ты там увидела? — настороженно поинтересовался Михаил, пытаясь заглянуть через меня. — Не трогай это. Тебе-то уж точно ни к чему его колоть.       — И тебе он тоже скоро не потребуется, — мягко ответила я, обернувшись к нему.       — Дуняша, ты не понимаешь, что это такое. Поэтому оставь это всё и иди ко мне. Я прошу тебя.       — И я тоже прошу тебя. Откажись от него. Откажись от морфия. И тогда мы по-настоящему будем счастливы. А если ты этого не сделаешь, то я найду другой способ, чтобы тебя от него отвадить.       — Как? Привяжешь меня к кровати и будешь голодом морить? — Он усмехнулся, не веря моим словам. — Э нет, милая, от морфия так не вылечишься. Против него эти средства бессильны.       — Нет, к кровати я тебя не привяжу. Но вот… последнего запаса его лишу точно. — Михаил не успел ничего толком понять, как я ловко завернула склянку со шприцами в салфетку, на которой они лежали, и, чуть прихрамывая, вышла из комнаты, придавив телом двери. Не прошло и десяти минут, как дверь комнаты заходила за моей спиной ходуном, принимая на себе с противоположной стороны удары кулаков.       — Немедленно отдай мне его! Я приказываю тебе, иначе тысячу раз пожалеешь, что стала моей женой! Ты слышишь меня? Дуняша?!       Крики разлетались по всему дому. Аксинья, что стояла внизу лестницы, несколько раз крестилась, шепча губами молитву. Кирилл, осторожно выглянув из своего убежища, с испугом смотрел на столь неприятную сцену и просто молчал. А я же наоборот… ликовала. Искренне радуясь тому, что мне удалось лишить любимого опасного раствора и протянуть ему руку помощи. Пусть сейчас он злится, кричит и угрожает разводом, но я всё равно была счастлива, пропуская его эмоции через себя.       Неожиданно прибежала Анна Кирилловна, что услышала на улице крики доктора из окна, осведомляясь, что у нас здесь происходит. Пытаясь перекричать мужа, я кратко рассказала ей обо всём, надеясь на её понимание. Как ни странно, но она отнеслась к моим словам спокойно, хоть и была удивлена такому необычному способу борьбы с морфием. Единственное, о чём я просила её это отдать мне ключи от аптеки, чтобы у любимого не было желания пойти туда за новой дозой. Но эту просьбу сестра выполнить отказалась, сославшись на то, что там хранятся лекарства для помощи другим людям. Взяв с неё обещание, не пускать Полякова туда без моего разрешения, я подпёрла дверь спальни старым стулом, что стоял возле стены, а для надёжности завалила её низ старыми стопками газет, которые принёс Егорыч. И давно ли я стала чувствовать себя такой храброй да ещё по отношению к человеку, которому доступ в аптеку был необходим не только из-за проклятой зависимости, но и по профессиональной необходимости?        Вытерев руки и улыбнувшись самой себе, медленно спустилась вниз, дабы утолить голод блинами с вареньем. Мужчина ещё несколько минут кричал, пытался выбить дверь, но потом понемногу затих, громко выдохнув.       В доме наступила долгожданная тишина, что обрадовала нас всех, особенно меня. Откусив кусочек блинчика, я немного прищурилась, чувствуя, как Анна Кирилловна забирает у меня свёрток с морфием, обещая спрятать его в надёжное место…       Наша борьба началась. И это было только начало…