Ничего не бывает случайно

      Крепко держа друг друга за руки, мы шли по оживлённым улицам города, что были завалены снегом и пахли революционным настроением. Особенно этому способствовали солдаты с красными ленточками на груди и с оружием на спине. Пару раз я нервно оборачивалась им вслед, когда они проходили мимо, бросая на нас холодный взгляд. И от этого становилось немного не по себе. Это ведь о них предупреждала меня Анна, когда я хотела в одиночестве ехать сюда за помощью, в лечебницу. И теперь мне отчётливо были ясны её предостережения.       — Не оглядывайся, — сурово шептал Михаил, одёргивая за руку, — так ты к нам ещё больше внимания привлечёшь. — От этих слов я плотно вжала голову в плечи и крепко ухватилась за мужа, дабы чувствовать его защиту. В ответ на мои действия супруг крепко обнял меня за плечи, нежно целуя в щёку. Тем самым давая понять, что всегда будет рядом и всегда сможет… защитить.       — Они революционеры? Да? — На последнем слове чуть было не поскользнулась, чем вызвала интерес со стороны одного из солдат, что стоял возле какого-то здания с забором и курил папиросу. Мужчина было двинулся к нам навстречу, но Миша, вытянув вперёд руку, просил не беспокоиться, объясняя моё падение чистой случайностью, ссылаясь на скользкую тропу.       — Будь осторожна, — вновь прошептал он, придерживая за локоть. — А то чего доброго как отведут куда надо, так и не увидим больше друг друга. — При мысли оказаться в руках городских властей я чуть было не поперхнулась слюной. Слухи об арестах, порой даже ни в чём неповинных людей, не обходили стороной даже нашу деревню. Те, кому удавалось выйти на свободу, рассказывали ужасные истории о допросах, пытках, расстрелах, коими свидетелями они были. Поэтому предупреждение супруга имело самый настоящий смысл…       Дойдя до первой свободной скамейки, Поляков достал из корзины сложенное в несколько раз небольшое одеяло и, постелив его, усадил меня, прося немного отдышаться. Я молча повиновалась, ибо чувствовала, что ещё немного и правда упаду. И тогда уже самостоятельно не смогу подняться.       — Далеко ещё?       — Не очень. — Раскрыв странную коробочку, мужчина взял одну папиросу и, несколько раз постучав по дну, дунул на неё. Заметив мой усталый и любопытный взгляд, он слабо улыбнулся, а затем закурил, медленно выпуская ядовитый дым изо рта. — Это портсигар, Дуняша, — ответил на мой немой вопрос любимый. — В нём хранят папиросы. Раньше был рассыпчатый табак, который носили в кисетах. Но потом, когда изобрели сигары с папиросами, появились вот такие вот коробочки, в которых удобно держать определённое их количество сразу. Они не намокают и тем самым не портятся.       Я виновато опустила голову, чувствуя неловкость за свою крестьянскую принадлежность. Барские дети хоть и обучили меня грамоте, но всё же некоторые бытовые вещи оставались мне неизвестными. Заметив моё угрюмое выражение лица, Миша игриво дёрнул за косу, тем самым пытаясь успокоить.       — Какая же я у тебя глупая. Даже слов таких-то не знаю, а ты мне предлагаешь учиться на курсах. И какого мне потом будет интеллигентным людям в глаза смотреть?       Услышав эти слова, супруг с удивлением выгнул брови и присел рядом на край материи.       — Какая же ты у меня ещё маленькая, — усмехнулся он, убирая со лба выбившуюся прядь волос. — Переживаешь из-за такой-то ерунды. Поверь, незнание слова «портсигар» это не самое страшное для акушерки. Самым страшным будет, если она перепутает камфору с каким-нибудь другим раствором и тем самым лишит молодую мать жизни. Вот это действительно будет… страшно…       Сказав эти слова, Михаил поднялся с места, вновь выпуская в воздух ядовитый дым. Я смотрела на него с изумлением, поражаясь тому, как он спокойно отнёсся к моим страхам. Другой бы посмеялся, назвал бы слабой, осудил. Но Миша повёл себя иначе. Наверное, так поступает каждый, когда любит другого человека таким, какой он есть на самом деле…       — Ничего, если я задам очередной глупый вопрос? — Поляков, немного передёрнувшись, обернулся. — Как называется та штука, которая висит в той комнате, где ты лечил Кирилла? Под потолком?       — А, эта? Лампа-молния, Дуняша, — откашлявшись, ответил мужчина. — Весьма удобная вещь. Без воска, без фитиля и прочего. Насколько знаю, такие лампы используют не только в больницах, но и в других местах. Свечи — дело хорошее. Но от них не так много пользы. Особенно во время операций. Да и устарели они давно. Сейчас люди всё больше стремятся пробовать что-то новое. Всё то, что может облегчить им жизнь… — Миша тяжело вздохнул, а затем стремительно затушил папиросу, пряча руки в карманы. — Ну, всё? Отдохнула? — Я медленно кивнула и натянуто улыбнулась, как бы благодаря за ответ. — А теперь пойдём. И так слишком долго засиделись.       Встав со скамейки и сложив одеяло обратно в корзину, мы направились дальше, на этот раз уже не обращая внимания на солдат с красными ленточками. Приятный хруст снега, безоблачное небо понемногу лишили меня мрачных мыслей, и вскоре мы очутились перед двухэтажным серым зданием, на табличке которого была надпись «Лечебница».       На мгновение супруг остановился и нервно поёжился. Болезнь, с которой ему предстояло бороться, всё же вызывала в нём стыд. Стыд от того, что он, врач, как мальчишка, не смог противостоять проклятым кристаллам морфия и просто позволил им взять над ним власть. Неожиданно он резко отвернулся от крыльца, желая уйти и оставить очередную попытку на выздоровление, но я тотчас схватила его за руку, утыкаясь носом в плечо. Давая понять, что буду с ним до конца.       — Ты обещал? Помнишь? — Он неуверенно кивнул, слегка прижимая к себе.       Немного постояв и выкурив очередную папиросу, Миша подошёл к крыльцу и, бросив на меня мимолётный взгляд, открыл дверь. Я желала пойти следом, но он остановил меня, прося немного обождать. Видимо, желая обсудить этот важный для него вопрос с врачом наедине. Чтобы я не слышала того, что могло вызвать во мне отвращение и пожалеть о том дне, когда добровольно согласилась на брак с ним. Я не осуждала его. Нет. Но мне было больно только от мысли, что любимый человек мне не доверяет…       Выждав немного времени и оглянувшись по сторонам, я двинулась вслед за супругом, в очередной раз чуть не поскользнувшись. Переступив порог лечебницы, поразилась тому, как здесь холодно, уныло, тихо. Она ничем не напоминала больницу, где зародилось наше семейное счастье. Если только такой же белой одеждой врача и сестёр милосердия, что стояли на входе и беседовали с новым пациентом. С Михаилом.       — А это и есть ваша жёнушка, коллега? — громко осведомился важного вида мужчина с маленькими усиками, который, заслышав шаги, уверенно обернулся, окидывая меня в меру любопытным взглядом. — Красивая, только уж больно молоденькая. И как же вас, барышня, величать прикажите, а?       — Дуняшей, — хрипло ответил за меня супруг, слабо улыбнувшись. — Восемнадцать всего, но уже такая смелая. Даже один раз помогла мне роды принять. — Услышав эти слова, доктор вместе с сёстрами громко рассмеялись, заставив отвернуться и прикрыть уголками платка лицо.       — Ну, не смущайся ты так, милая, — сквозь смех сказал мужчина. — Наоборот, тебе собой гордиться надо. Ты матери и ребёнку жизнь спасла. Ты хотя бы понимаешь, что подарила миру нового человека? Пусть даже в такое суровое время. — Слабая улыбка проскользнула на моём вымученном лице, и я, набравшись храбрости, обернулась, замечая, немного суровый взгляд Михаила. Ему не нравилось, когда я уходила от подобных разговоров, желая хранить это всё в себе. Дабы никто не смел увидеть мою истинную сущность, что жила глубоко в душе. Я делала это нарочно, дабы уберечь себя от ненужных сплетен и тех людей, которые могли воспользоваться, а затем… предать…       — Доктор, — тихо шепчу после того, как мужчина перестал смеяться и вновь обратил на меня взор, — прошу вас, позвольте мне остаться с моим мужем. Разумеется, не просто так. Я согласна присматривать и за другими больными. Буду убирать их палаты, носить им еду. Шить, стирать. Только, пожалуйста, не разлучайте меня с ним.       — За больными присматривать? — Врач многозначительно поджал губы и обменялся взглядами со своей помощницей. Та, посмотрев на меня, лишь молча пожала плечами. — А ты хоть знаешь, Дуняша, какие здесь больные лежат? — осведомился он, ходя вокруг меня. — Здесь лежат люди, у которых нелады с психикой. Которые не отвечают за свои поступки. Которые в любой момент, по неизвестной причине, могут кинуться на тебя. Ты хотя бы осознаёшь, где тебе придётся работать? — Вместо ответа я упорно смотрела доктору в глаза, давая понять, что знаю, куда занесла меня судьба. Что готова на всё, лишь бы избавить любимого от недуга. — Ну, раз так, тогда оставайся, — хрипло ответил мужчина, соединив за спиной руки. — Сестра, отведите коллегу в палату, а девушке выдайте косынку с фартуком и объясните, что нужно делать…

***

      Наверное, многие осудят меня за то, что я согласилась принести в жертву свои лучшие годы. Годы на борьбу с морфинизмом. Но если бы вы испытывали сильное чувство любви и были бы готовы на всё, лишь бы спасти дорого вам человека, вы бы меня поняли… Вопреки всем домыслам я ничуть не гнушалась своим положением, а наоборот была счастлива оттого, что Миша скоро выздоровеет. И мы непременно вернёмся назад…       Каждый день для нас начинался по-разному. Для меня с разноса завтрака и уборки палат. Для Михаила с уколов и микстур. Разумеется, всё это ему было назначено исходя из того письма, которое дала мне Анна Кирилловна. Его я вручила врачу поздно ночью после приезда, когда Миша, получив вечернюю порцию лекарств, крепко спал в палате. Доктор, изучив содержание письма, был немного удивлён тому, что простой хирург, не имея практики в психиатрии, не поленился оставить записи о дистиллированной воде, что были получены им после беседы с коллегой. Пусть даже он и не верил в то, что кому-нибудь это понадобится.       — Очень умно было заменить наркотик на воду, — заметил мужчина, свернув бумагу в четыре раза. — Пусть немного, но она замедлила разрушительный процесс организма. Однако говорить о том, что вода вашего мужа окончательно излечила, пока рано. Судя по венам, он не так давно делал очередное впрыскивание. А значит, морфий всё ещё не отпускает его. И он нуждается в срочном лечении…       Этот разговор немного выбил меня из сил. Закрывшись в своей каморке, которую мне отвели для ночлега, я долго плакала, отказываясь верить в то, что морфинизм так просто не уйдёт. Что, возможно, может случиться так, что всё это лечение действительно будет напрасным. И Миша может никогда не поправиться…       Я не сказала мужу о ночной беседе. Да он и не спрашивал, просто потому что ничего этого не видел, не слышал. Его единственной отрадой было то, что я нахожусь рядом с ним. Мужественно терпя эти непростые дни…       Лечение протекало нелегко. Несколько раз Мише было сильно плохо прямо в палате. Иногда я находила его в туалете, где его рвало, или он беспомощно сидел на полу, обхватив голову руками. От микстур и уколов он не отказывался, но вот приём пищи давался ему тяжело. Сил хватало лишь на две ложки каши, больше он есть не мог. Единственное, что удавалось, это кормить его по чуть-чуть, но несколько раз в день. Бывали дни, когда он просто отворачивался, пряча лицо в ладонях. Его приходилось уговаривать, как Кирилла, которому семь лет, дабы организм не лишился сил… С разрешения врача мы каждый день гуляли во внутреннем дворике больницы, вдыхая запах свежего воздуха. Правда, во время прогулок в основном молчали. Супруг каждый раз о чём-то крепко задумывался, а мне оставалось лишь гадать — какие мысли тревожат его сознание.       Так прошла неделя. Прошла другая.       С каждым днём в городе становилось неспокойнее. На улицах отчётливо слышалась стрельба, происходили погромы, забастовки. Пациенты лечебницы вели себя настороженно: со страхом прислушивались к выстрелам и взволнованно смотрели в окна. У некоторых иногда даже случались истерики из-за которых их запирали в отдельные комнаты и кололи дозу снотворного. Миша тоже поначалу ходил от одного окна к другому, пытаясь объяснить мне, в чём разница между большевиками и другими социальными слоями. Но объяснения его были путанными и непонятными. Борьба с морфием сильно его истощила, о чём свидетельствовала неестественная худоба, вялость. Но разговоры о нём Михаил больше не заводил, и это немного меня успокаивало.       — Может, вернёмся домой, Дуняша? — хрипло шептал он, лёжа на постели и принимая от меня очередную порцию каши. — Я по нашей деревне соскучился. По нашей комнате. По своей кухарке, по сёстрам с фельдшером. Да и вообще тяжко мне здесь. Душно. Ничего кроме этой больницы не вижу. Да ещё стрельба эта. А у нас теперь тихо, спокойно…       — Мы обязательно вернёмся с тобой, обещаю. — Рука заботливо прошлась по уголкам губ, осторожно вытирая остатки еды. — Как только тебе станет легче, мы тут же уедем. Только нужно немного потерпеть. — С этими словами я поцеловала любимого в лоб, чувствуя, что он холодный.       — Мне и так уже лучше, — всё также хрипло ответил Михаил, а затем немного откашлялся. — Мне перестали сниться кошмары. Перестал мучить озноб.       — Но тебя по-прежнему тошнит, — удручённо ответила я, сложив на коленях руки. — Вчера тебе опять было плохо, забыл? — Мужчина равнодушно поджал губы. — Ну, вот видишь. Значит, придётся ещё немного полежать.       — Они мне что-то не то впрыскивают, — сурово прошептал Поляков, пытаясь удобно сесть. — Морфинистов ведь лечат наркотиками. Значит, я вновь должен чувствовать эту привязанность. Это расслабленное состояние, но его… нет. Нет, понимаешь, Дуняша? Вместо него я вновь чувствую себя опустошённым. Как тогда, в нашей больнице. Словно из меня что-то выходит. Словно что-то покидает. Я даже за все те дни, что нахожусь здесь, ни разу… не прибегнул… к Нему. Почему, Дуняша?       — Не знаю, милый. Не знаю. — Я осторожно погладила его по щеке, сделав вид, что сочувствую его описанному состоянию. — Если ты хочешь узнать что именно с тобой происходит, то спроси об этом своего коллегу. Он ведь лучше осведомлён в этом деле.       При этих словах я отвернулась, дабы скрыть радость от услышанного. Но Миша, заметив это, нежно взял меня за руку, заставив обратить на себя взор.       — Ты всё-таки что-то знаешь? — Я неохотно пожала плечами, боясь, что он начнёт выпытывать и мне придётся во всём сознаться. — Я ведь видел, как вы с Анной ходили вместе и о чём-то шептались. Как она что-то готовила в аптеке. Скажи мне правду, милая, вы нашли какой-то способ, чтобы отвадить меня от морфия? Вы выкрали его у меня и заменили на другой раствор? А потом ты рассказала об этом доктору, и он велел колоть мне то же самое. Ведь так?       — Нет, что ты. Как бы мы посмели, родной мой? Чтобы мы кололи тебе другое лекарство без твоего ведома? Без ведома нашего любимого доктора Полякова? Да никогда.- Я хотела казаться быть убедительной в своих словах, но проницательный взгляд мужа заставлял думать иначе. Михаил не верил мне. Не желал верить. Да и как может поверить в этот бред человек, который больше месяца колол себе наркотик? Знал все ощущения и симптомы, которые проявлялись после каждой дозы впрыскивания.       Собрав посуду и заботливо укутав супруга одеялом, я тихо вышла в коридор, обречённо выдыхая… Он подозревает. Он догадывается, что с ним. И когда-нибудь он непременно призовёт меня к ответу. И навряд ли исход этого разговора будет счастливым…       Остаток дня я провела за шитьём белья для новых пациентов. К сожалению, они поступали каждый день, и болезни их были не лучше болезни Миши. Пьянство, психическое расстройство, желание свести счёты с жизнью. В глубине души я жалела этих людей, но всё же желала поскорей оставить их. Дабы насладиться тихой, спокойной жизнью с любимым.       — Всем вернуться в палаты и приготовиться ко сну! Через несколько минут я гашу свет!       Голос дежурной сестры заставил вздрогнуть. Сложив готовое бельё в угол комнаты, я тихо вышла, направляясь к палате Михаила. Все соседи его уже лежали в своих кроватях, плотно закутавшись в одеяла. Кто-то дочитывал газету, кто что-то бессмысленно рисовал на клочке бумаги и бубнил себе под нос непонятные фразы. И лишь постель Полякова была… пуста. Увидев это, я тут же кинулась к кровати и зачем-то перебрала её. Оглянувшись на присутствующих, которые глядели на меня ничего не понимающим взглядом, я бросилась в ближайший туалет, надеясь, что Миша хотя бы там. Хотя бы в сознании. Но туалетная комната была пуста. Лишь на полу лежал… не до конца использованный шприц, наполненный каким-то раствором…