Весь в красном

      — То есть как не пересадите?       — То есть так, Акварелев, то есть так. Найтмеру нельзя сидеть в компании с кем-то, это может плохо закончиться для его соседа. Фреш заболтает кого угодно, даже наш Рипер с ним долго не выдержал. Так что иди домой, и дай мне спокойно проверить сочинения девятого «А». Всё друг у друга списали, точь-в-точь!       — Но Мария Владиславовна! — тоном обиженного ребенка воскликнул Инк. — Есть две задние парты, они всегда пустые. Зрение у меня хорошее, поэтому…       — Ты и на четвертой парте в облаках витаешь, на занятиях почти не отвечаешь, что будет на шестой? К тому же нас очень попросила Ксения Романовна отдать ее классу две парты: пятиклашек много, они не умещаются.       — С какой стати ей понадобились парты под конец учебного года?! — чуть ли не прорычал парень, сжимая пальцы в кулак. Как бесит, как все бесит! Зачем его обманывают, будто дурака какого-нибудь?! Словно назло хотят оставить с Крестовым до летних каникул! А может, еще на больший срок. Ну нет, он этого не потерпит!       — Акварелев, держи себя в руках! — учительница грозно нахмурилась, и мальчик с презрением подумал, насколько жирным должен быть лоб, чтобы на нем образовывались такие стремные складки. Как у старой слонихи, кем, в принципе, классную можно было назвать без зазрения совести, коей у мальчишки все равно не наблюдалось. — Кстати, мне очень интересно, почему твоя тетрадь с диктантом не лежит у меня на столе?       — Как не лежит? — он отчаянно пытался схватить украшенную павлиньими перьями и итальянским дорогим шелком малахитовую маску Удивления, что переливалась лупоглазой ящеркой на длинном, холодном каменном столе прямо в центре маловместительного сердца подростка, где лежали ее сестры. Желтая маска Радости, оранжевая — Энергичности и Активности, синяя — Счастья, сиреневая — ледяного Равнодушия (которую он надевал более, чем часто), белая — Невинности и Слабости, ослепительно, прекрасно черная, бархатная — Ненависти (она была в наилучшем состоянии, поскольку ее почти не использовали: Ненависти в Инке хватало и без притворства), голубая — Спокойствия, розовая — Заинтересованности и Симпатии, кофейно-коричневая — Умиротворения, и красная, как фонтан крови, горячим источником выплескивающейся из перерезанного горла, гейзером взмывающая в спокойный воздух — Ярости*. И сейчас, в довольно ответственный и попросту опасный момент, зеленый шелк упрямо не хотел ложиться в ладонь. Вместо него пальцы раз за разом вцеплялись мертвой хваткой в подкрашенную багровым викунью, что пронзала тело электрическим током и кидала в зрачки дерзкие, злые факелы. Вот черт. Даже Мария Владиславовна без усилий отличит красный от изумрудного, здесь можно было не сомневаться. А если она отличит, то считай в электронном журнале уже скачет злорадствующей козой двойка.       — Акварелев, я очень в тебе разочарована, — официальным тоном заявила учительница, водружая на нос очки в тонкой оправе. «Разочаровывайся, сколько влезет, двойками мне только триместровую не порть, » — мрачно подумал он, бросая бессмысленные попытки разобраться в венецианских перепутанных аксессуарах. Все-таки не умеет пока легко подделывать эмоции, характер не тот, чересчур взрывной. — Придешь сюда в пятницу к восьми утра, чтобы переписать. У тебя крайне, крайне хлипкая четверка, которую ты собственноручно портишь своим халатным отношением. Раньше такого не было. Неужели новенький оказывает на тебя столь негативное влияние?        «У него, как бы, имя есть, — мысленно закатил глаза парень, который умудрялся, сам того не замечая, стряхивать робкой птичкой сидящую у него на самом кончике носа незабудковую маску одним небрежным движением. — И, слепая ты куропатка, я давно так себя веду. Стоп, она действительно ничего не видела? Не видела, как я рисовал, пока она объясняла всякие там «не» с причастиями или пока нудила, как оформлять сочинения? Блин, печально. Я-то надеялся, наша важная пташка хоть капельку меня осуждает, а она старой кротихой зарылась в норку под названием «первое впечатление», которую я выкапывал ей всего-навсего первые две недели моего с ней малоприятного знакомства, и никак не может высунуть из своей дыры хоть кончик трусливого носа. Ненавижу тех, кого легко одурачить. Неинтересные они. Зато можно продолжить нихрена не делать, меня такой расклад устраивает… И какой нужно быть дурой, чтобы решить, словно сидящий слева красный комок мерзости всего-навсего за семь часов молчания может меня испортить? Хотя это стоит попробовать обратить в мою пользу…! Но… Что я скажу? «Мария Владиславовна, Крестов не дает мне нормально учиться, буквально душит тишиной и будто бы не существует!» Детский сад. А вообще, если подумать… Из всего класса он самый нормальный сосед. Мне еще повезло. Дрима, например, ежедневно на уроках английского потрошит Киллер…»       — Нет, я просто очень устал. Вчера поздно лег спать и… — мальчика на секунду перекосило. Он только что едва не напросился на жалость. А это унизительно! Он ненавидел, когда его жалели. — Не выспался немного, вот и все, — резко перебил себя подросток, руками сознания отдирая красную маску прямо с верхним слоем бледной кожи.       — Уж выспись перед пересдачей, пожалуйста, — хотя чего Чернильный боялся? От нее и печеньки шоколадной не получишь, о каком сочувствии речь? Отлично, теперь хочется жрать. — И если вдруг что, говори сразу. Я вразумлю новенького, он тебя трогать не будет, даже не бойся — «Господи, опять «новенький»… Какая из тебя классная, если имен своих же учеников не можешь запомнить? И неужели я выгляжу настолько жалким, что она считает, будто я нуждаюсь в ее защите? Какой бред, какой ужасающий бред!»       — Я и не боюсь, — исподлобья глянул на нее мальчик, борясь с желанием сболтнуть какую-нибудь гадость от одного лишь вида маленьких, тонущих в жире глазок, но тут же перевел взор на квадратное идеально чистое окно, из которого заговорчески подмигивало по-вечернему матовое небо, бледное, присыпанное ненавязчивой и бросающейся в глаза пудрой. Изрезанные ножницами края облаков подсвечивались рыжеватыми лучами апрельского заката, и от этого казались темнее своего обычного серого. Парень вдруг понял, как нуждается в глоточке свежего воздуха. Срать на оценку, выпустите на улицу, в конце концов! Он и позабыл, что сам пришел сюда и навлек беду в виде угрожающе хлопающего крыльями неказистого лебедя. — Мария Владиславовна, мне надо бежать…       — Беги-беги. Но еще раз ты решишься меня обмануть — вызову родителей.       Лимонная маска, испещренная искрящимися замысловатыми завитками, что мило блестят под Луной и Солнцем, с подпрыгивающими над ней подвешенными к туманно-желтому паучьему шелку шутовскими бубенцами застелила лицо Инка вполне убедительной, светлой и понимающей улыбкой. Однако едва нога в коричневом кеде с потертой подошвой очутилась за пределами кабинета, чудесное украшение грязной тряпкой шлепнулось на гранитовый, существующий лишь в сердце стол, покорно дожидаясь, когда вновь придет ее время.       Подросток летел по лестницам вниз, золотой антилопой (две-три мелкие монетки действительно выпали из заднего кармана джинсов) перепрыгивая через две ступеньки. Что-то толкало его в спину, заставляя ноги напрягаться и бежать. Нет, не страх, не плохое предчувствие, и даже не зверский голод, на протяжении последних двух часов воющий: «Да купи ты в столовке пирожок, денег жалко?!». Скорее ощущение, словно он кому-то нужен. Прямо сейчас. Словно кто-то его зовет, зовет, надрывая голос. Но не «спасите!». Именно «Ты мне нужен». Словно секунда промедления может стоить… пока не жизни, однако точно чего-то важного. Странное ощущение. Оно не вызывало цунами эмоций, но побуждало действовать, бежать, как под гипнозом. Чернильный едва не врезался в физичку, не придал этому ровно никакого значения и рванул к турникетам, по пути выхватывая «карточку школьника». Как надоела эта поганая система. Если забудешь несчастную пластмаску, будешь вынужден слушать выговоры сперва от охранников, потом от классного руководителя. Турникетов лишь четыре, детей — тьма, особенно когда уроков всего шесть: к выходу несутся (или плетутся и тормозят, что бесит только больше) пятиклашки, шестиклашки, семиклашки, восьмиклашки, некоторые старшеклассники, добросовестно пропускающие физру или спешащие сгонять по-быстрому в ближайший маленький магазинчик за чипсами или энергетиками, и у одной-единственной, временами не полностью открытой двери (которую никто и не подумает отворить до конца), творится неподдельный Хаос. К счастью, у Инка учебный день закончился только к трем тридцати, а не к двум пятнадцати, поэтому можно было не пробиваться сквозь толпу чрезмерно высоких десятиклассников и чересчур низких и маленьких, зато до неприличия наглых одиннадцатилеток. В раздевалках и около охраны властвовала Тишина: начался восьмой урок, прогульщики сидели тише воды нише травы на мягких пуфиках, чиркая в тетрадях, заучивая конспекты или переписываясь, знакомая всем уборщица беззвучно мыла полы грязной шваброй. Акварелев нарушил покой писклявым повизгиванием, сопровождавшимся замигавшим зеленым огоньком, и грубо толкнул железную палку, просачиваясь к стеклянной двери.       Мгновение — и вот он на улице, ему в счастливую (неподдельно счастливую) физиономию дует остывающий ветерок. Всего несколько часов назад он был приветливо теплым, настойчиво, как трезвонящий будильник, старался расшевелить сонливых яблоню, ясень и березу, нагретыми над асфальтом и под яркими лучами ладошками приподнимал бутоны первых цветов, лелея мелкие, отвыкшие от ласки лепестки. Но восьмиклассник сидел на любимой общаге, не слишком обращая внимание на происходящее за вертикальными апельсиновыми жалюзями.       Инк на секунду растерялся, замешкавшись. Только что куда-то несся на всех парах, а сейчас даже не подозревает, в какую сторону свернуть. Ему будто дали звонкую оплеуху, возвращая к реальности. В итоге он, раздраженно дернув плечом, направился к остановке, чертыхаясь и хмуря аккуратные снежные бровки. Мальчишке было совершенно плевать на внезапный неконтролируемый порыв, он устал, морально истощился (из-за этого любителя черемухи и долбанной-обдолбанной старухи-русички) и был жутко голоден. Непонятно, что из перечисленного его угнетало в наибольшей степени, но факт оставался фактом: нормальное настроение отправилось в отпуск, судя по всему, забыв билет на обратную дорогу       Парень с особым злобным наслаждением вступал в глубокие лужи и разбрызгивал мутную, холодную воду, пачкая и себя, и редких прохожих, по глупости не взглянувших во вредные, высокомерные линзы, словно предупреждающие: держитесь подальше, держитесь подальше и не путайтесь под ногами. До цели оставалось каких-то двадцать метров, когда Чернильный увидел на детской площадке знакомую фигуру, скрюченную под навесом длинных качелей, напоминающих садовые. Только попроще и без мягкой бело-зеленой ткани. Да и затылком можно было нехило стукнуться о низкую крышу… Не об этом речь. На новоиспеченного одноклассника странно оборачивались братья-Королёвы, которые возвращались домой из «Фа Соли», беспардонно переименованную учениками в обыкновенную «Фасольку» (что, в принципе, подходило крошечному магазинчику намного лучше): Найтмер с мрачной подозрительностью, а Дрим с приторной жалостью, той жалостью, что не успокаивает и не вызывает желания кинуться в добрые объятия, а вынуждает отвести взгляд, почувствовать себя приниженным и ничтожным. Но Кросс не смотрел на блондина. Едва ли он вообще что-то замечал кроме острых камушков и мусора, низко склонившись к земле. Его плечи судорожно прыгали вверх-вниз, да с такой неистовостью, что капюшон был готов слететь с лохматой макушки. Чернильный притормозил. Что вообще происходит? Очаровательная и сумасшедшая дамочка, к которой Крестов пытался подкатить, вытащила из сумочки электрошокер? Или шальная молния попала четко между лопаток? Он неожиданно заболел…? «Это не мое дело, — тряхнул двуцветными волосами мальчик. — Подрожит немного и перестанет, а мне домой пора, обедать. Если в холодильнике, конечно, хоть что-то осталось с прошлого вечера. А в няньки больным психопатам я не нанимался». Вдруг паренек в красном перестал самозабвенно дергаться. Вместо этого пошатнулся… и полетел носом в гравий. Блять.       Акварелев резко изменил траекторию и со всех ног кинулся на пустынную площадку. Откуда вообще взялись силы после семи уроков, учитывая четырехчасовой сон и прилипший к спине живот? Почему на физре такого парадокса никогда не случается? Завтра надо бы попросить этого придурковатого упасть посреди лесной тропинки. Может, тогда получится выдержать один из самых ненавистных предметов, не получив плохую оценку. Он улыбнулся своим мыслям, подбегая к ровеснику и стараясь не размышлять над тем, что именно сейчас им движет. Инк довольно грубо перевернул замершего в нелепой позе юнца на спину. Белки бордового глаза пронзали ниточки того же темно-багряного оттенка. «Неплохо сочетается, » — попытался ухмыльнуться про себя художник, но веселиться не было ровно никакого желания. Серебряный почему-то стал бледнее, будто какой-то балбес ткнул в радужку шприцом, забирая часть прекрасных красок себе, а часть чисто ради приличия оставляя у владельца. Оба фонарика, и темный, и светлый, пропитались влагой до отказа, но не хотели выплескивать ее вовне при соседе по парте, однако уголки не справлялись с задачей, тихо избавляясь от прозрачных бисеринок. Кожа вокруг век была отчаянно сырой и блестящей, зато губы, наоборот, кто-то высушил мощнейшим феном или африканскими ветрами до белого оттенка, болячки потрескались, и с подбородка стекала тоненькая струйка крови. Нос и левая щека сильно исцарапались о немилосердное покрытие, клюквенные точечки испещряли каждый миллиметр, и Чернильный буквально чувствовал, какие неприятные, колючие ощущения они приносят. Черные волосы обезумели, дрожа и извиваясь на алом капюшоне вслед за головой. Но мальчик умудрялся посверкивать самоироничной полуулыбкой, снизу вверх поглядывая на неожиданную подмогу.       — Одно из двух, ты либо оптимист, либо мазохист, — заявил Акварелев, приземляясь на колени и тихо чертыхаясь: даже джинсы не мешали злорадным камушками впиваться в кожу вязальными спицами. — И я почему-то склоняюсь ко второму варианту.       — Нет, я просто рад, что ты меня услышал, — слабо отозвался он и в блаженстве раскинул руки, посмеиваясь и смотря на небо. — И ты прекрасно понимаешь, о чем я. Ну или кое-кто неисправимый идиот.       — Лежачих я не бью, и лишь это тебя спасает, — процедил сквозь зубы парень, который прекрасно понимал, о чем он, и неисправимым идиотом себя вовсе не считал.       — Что ж, тогда подними меня, — прохрипел Кросс, мучительно кашляя.       — Ты все больше подтверждаешь мои догадки насчет мазохизма, — пропел мальчишка под негромкий смех одноклассника.       — Так поможешь встать? — настойчиво поинтересовался Крестов. — Бить вовсе не обязательно.       Художник закатил глаза, но протянул ладонь. Или пальцы Инка были чересчур холодными, или кожа Монохромного выдыхала жар, но оба одновременно вздрогнули: один от огненного тепла, другой от январского мороза. Мальчик с двуцветными волосами едва не уронил одноклассника. Горячий, чертовски скользкий пот покрывал тоненькую руку. Присмотревшись, Акварелев увидел теплые горошинки и на честном лбу, и на щеках нездорового, почти помидорного оттенка, и на шее, что полностью открылась из-за перекосившейся толстовки. Он аккуратно усадил парнишку обратно на качели, машинально приглаживая его кошмарные патлы и поправляя съехавшую влево гранатовую ткань. «И что я делаю? — мысленно раздражался он, однако прекращать свои действия не мог. — С другой стороны, я ведь не виноват, что этот припадочный не пользуется расческой.»       — Не поможет, — почти не раскрывая рта, выдавил Кросс по-прежнему с легкой хрипотцой, но достаточно бодро, чтобы подумать, будто с его состоянием все хорошо. — Они всегда гнездом. Поэтому не трать зря время.       Неожиданно он приблизил охваченное красным пламенем лицо к чужому бледному носу. Инк хотел брезгливо отъехать на другой край деревянного сиденья, поморщиться (как можно кислее), рефлекторно утробно зарычать, белея острыми резцами, просто дать обнаглевшему придурку звонкого леща, чтобы следил за своими телодвижениями, но подростка парализовала небывалая сила, тщательно спрятанная в шоколадно-земляничной и облачно-серой радужках, растворенная в переплетениях линий-лучей и осевшая черной пылью на ресницах. Художник не мог даже шевельнуться, чувствуя себя, как под прицелом револьвера или арбалета (а может он просто боялся признаться, что происходящее ему вполне по душе: от юноши исходили нежные ароматы весенних расцветающих деревьев, простых, и от этого еще более милых, озорных одуванчиков, и чего-то болезненно-знакомого, неопределенного, как мелькающая вдалеке фигура забытого родственника). Кросс шумно втянул воздух, словно охотничья собака, проверяющая, бегают ли поблизости шустрые зайцы.       — Так и знал, — просветлел он, не отстраняясь от «зайца» в фиолетовой кофте. — Ты совсем не воняешь ложью. — мальчишка почти касался кровоточащими губами ослепительно-белых, по-детски пушащихся прядей. На языке Чернильного вертелась лишь нецензурщина, которой не суждено было долететь до физиономии Монохромного. — Знаешь, твои волосы… Как стиральный порошок или мятная жвачка. И по оттенку, и по запаху. Ты такой… живой, что ли? — улыбнулся восьмиклассник, на долю секунды задерживая влажную ладошку на прохладной щеке окончательно обалдевшего от происходящего Инка. — Когда не притворяешься. А временами от тебя несет… венецианским Маскарадом. Праздничными тяжелыми одеждами с бестолковыми блестками, непонятными узорами и рюшками, неудобной обувью, в которой преют ноги, запыленными масками, непринятием себя настоящего…       — Че ты разумничался? — окрысился Акварелев. — Кидаешься всякими красивыми фразочками, лучше бы диктанты писал.       — И мне это говорит человек, рисующий на всех уроках, кроме общаги, — парировал мальчик, продолжая дышать художнику в волосы. — Кстати, а чем пахну я? Только честно.       — Дебилом, — мрачно объявил парень, не в силах втянуть кислород полной грудью, которую охватил невидимый свинцовый обруч, сжимающий хрупкие ребра до их жалобного треска. — И весной, — нехотя прибавил он, принюхиваясь к бесящему незнакомому сверстнику (нет, ну, а когда еще возникнет такая возможность?). К его белой коже лица, покрытой растекшимися бабл-гамовыми пятнами, к четкому изгибу худого подбородка, к чуть вздувшейся зеленоватой жилке на по-девчачьи изящной шее, к уголку тоненького макового рта… Вдруг Инка озарило. — А еще сиропом от кашля!       — Насчет первого и последнего я и без тебя знал, — деланно разочарованно откинулся на спинку качелей Кросс, наконец позволяя однокласснику насладиться вечерним холодом и отвести взор от пытливого дымчато-серебряного глаза со строгой, но мечтательной грифельной каймой. — Ты хочешь есть?       — Не слишком, — менее, чем убедительно качнул головой Акварелев, недоумевая, почему вообще поддерживает разговор с этим совершенно левым человеком, до которого ему не было никакого дела, и стараясь заткнуть пасть голоску, орущему в барабанные перепонки: Мы, между прочим, очень хотим есть, Инки! Здесь лучше не пиз….       — Давай без Маскарада обойдемся, — прервал вопли пустого желудка Крестов. Мягкость, тишь и уют добрых ноток можно было сравнить разве что с какао «Несквик», дымящееся в серовато-белой широкой чашке из плотного фарфора. — У меня осталась еда… Правда, без понятия, в какой части портфеля она сейчас валяется.       Из рюкзака градом посыпались новенькие учебники вперемешку с тетрадями, ручками (которых, между прочим, было приличное количество) и разноцветными мятыми стикерами. Среди всего этого барахла синела небольшая, но глубокая, вместительная пластиковая коробочка. «Он серьезно собирается меня накормить? — неверяще подумал Чернильный, глядя, как костлявые руки тщетно пытаются справиться с тугой защелкой. — После такого к себе отношения с моей стороны? Дурак… Восхитительный дурак». Его пальцы резко, однако без злой дикости выхватили ланч-бокс, мгновенно открывая его. Монохромный благодарно сощурился, но глаза в ярких линзах были прикованы крепкими цепями к знакомым каждому печенькам «Орео», аккуратным зеленым яблочным ломтикам и шоколадному «Чуду» в красной картонной упаковке. Черноволосый весело хмыкнул.       — Бери, — он едва ли не носом ткнул одноклассника в перекус, — я все равно почти никогда не ем. Особенно в школе. А у тебя даже слюнки текут, забавно…       — Ничего у меня не течет, — огрызнулся Инк, хватая фрукты. — И прекрати играть в святошу, поешь. Я ненавижу пользоваться чужим, тем более целиком.       — Боюсь, придется, — серьезно отозвался Кросс, без малейшего проявления эмоций сканируя еду, молниеносно исчезающую из коробочки. — Я в последнее время совершенно не ощущаю голода, а моя старшая сестра об этом не знает (и мне абсолютно не хочется, чтобы она знала) и продолжает тратить деньги и время, чтобы утром кинуть в мой рюкзак каких-нибудь фруктов, сока или конфет. Понимаешь ли, больно каждый будний день выбрасывать ее труды в ближайшую мусорку: друзей, что были бы готовы принять все это добро, у меня не было и нет. А сейчас на радарах появился ты со своим урчащим животом. Влада, конечно, старалась именно ради своего «мелкого спиногрыза», но ведь лучше сделать незнакомого человека сытым и довольным, чем оставлять хорошие продукты на помойке.       — Ты мне все это рассказал, и аппетит испарился, — пробормотал парень, роняя последний ломтик обратно в коробку. — А где твои родители, если ты живешь с сестрой?       — Два года назад погибли в авиакатастрофе, в Хабаровске, — подросток говорил спокойно и размеренно, а глаза замерли, удивленно и грустно пялясь в одну точку. Акварелеву показалось, что в них страшным призраком отражается тот самый самолет, разбивающийся вместе с дорогими для мальчика людьми. — Не извиняйся, — перебил он едва разомкнувшего губы Чернильного. — Наоборот, мне приятно, что ты интересуешься. Не такая уж и безнадежно равнодушная скотина, — негромко, с хитрой улыбочкой добавил паренек, явно провоцируя соседа по парте и одновременно закрывая щекотливую тему.       — Разумеется, не скотина! — разозлился восьмиклассник, надувшись отправляя в рот печенье. Некоторое время они молчали: одному было тяжело болтать с набитыми щеками, другой тихо и счастливо следил за плывущими по высокому, необъятному небу облаками, что своей легкостью, невесомостью и невинной грацией превосходили перья белой голубки. — Кстати, — наконец решился поинтересоваться художник, одновременно кидая пустую шуршащую бумажку куда-то под кусты, — а чего тебя так лихорадило?       — Приболел, — лаконично вздохнул мальчик. — Не волнуйся, я не заразный.       — Ага, я в курсе, ты просто зараза, — приподняв верхнюю губу, съязвил Инк, надеявшийся на более подробный ответ.       — Ну все, больше я с тобой ничем не поделюсь, — обиженно скривился он, хотя оба глаза смеялись.       — А мне больше и не надо, — дьяволенком улыбнулся подросток и резво стащил молочный коктейль прямо из-под пальцев Кросса.       — «Ненавижу пользоваться чужим», конечно, — передразнил паренек деланно писклявым голоском и рассмеялся. — Ты вечно живешь в Маскараде, не надоело…?       — Неа, — бескомпромиссно мотнул головой юноша, выхлебав больше половины сладкого напитка. — Обожаю этот вкус.       — О, я тоже! Он медленнее остальных исчезает и настолько густой, что даже по трубочке еле тянется. Я пытался дома похожий сотворить, но получилось немного не то…       Крестов пустился в веселые подробности, рассказывая, как растапливал мороженое в микроволновке, менял просроченное молоко на нормальное, искал любимый горький шоколад, старался разобраться с блендером, и как пролил часть получившегося коктейля в недавно приготовленные макароны, за что его чуть не убила пришедшая с работы Влада.       И пусть Чернильный вставлял ехидные и откровенно злые комментарии, ему было как никогда хорошо. Он даже впервые за несколько лет захотел попробовать скашеварить что-нибудь интересненькое и вкусное, вроде песочного пирога или кремового торта. Инк недоумевал, почему после многочисленных насмешек, подколов, по-настоящему недобрых, желчных фразочек, мальчишка в красном уперто продолжал разговаривать размеренно, негромко, радушно, без раздражения, злости, даже без разочарования или горечи, лишь со слегка заметным послевкусием невыносимой тоски, от которой сжималось даже крохотное сердце Акварелева. Но эта тоска явно не была вызвана противным поведением одноклассника. Она словно въелась в голос, во взгляд, даже в движения. И именно в тоске пряталась львиная доля опасного очарования Монохромного. Почему опасного? Художник бы не смог ответить на вопрос. Он просто нутром чувствовал, что это так.       — Слушай, мне пора возвращаться домой, — внезапно встрепенулся черноволосый бросивший короткий взгляд на недорогие черные наручные часы со светящимися бледно-зелеными стрелками. — Я должен еще сгонять кое-куда до приезда сестры.       — А куда?       — Ничего себе! Твое хладнокровное безразличие тает, — улыбнулся Кросс. — Куда — это мое дело. Не волнуйся, потом всё, наверное, узнаешь…       — Опять ты со своими загадочками! — руки парня легли на хрупкие, невозможно горячие даже под толстовкой ключицы, больно, до малиновых синяков сжимая их и встряхивая худенького, похожего на ребенка юношу. — Почему ты не общаешься со мной по-человечески? И когда перестанешь нести какую-то двусмысленную ахинею, как тогда у черемухи?       — Позволь напомнить, что буквально десять секунд мы общались «по-человечески», — не изменил улыбки мальчик, чье дыхание немного сбилось, а зрачки сузились от малоприятных действий со стороны ровесника. — И, Инк, — Чернильный вздрогнул, когда к нему обратились по имени, — разве из нас двоих не ты любитель венецианских Маскарадов? Я все выложу как на духу, когда ты прекратишь бессмысленный карнавал Лжи. Ладно, я пошел, — он бережно сомкнул мокрые пальцы на холодных запястьях. — Отпусти, мне нельзя опаздывать, не то будет поздно. Только ты меня здесь и держишь.       Акварелева прошиб ледяной пот. Что… что он только что сказал? «Любитель Маскарадов» стремительно отодвинулся от паренька, прячущего ланч-бокс в маленький карман, поближе к полупустой бутылке с водой.       — Померяй температуру, — сдавленно и невнятно попросил он, когда Монохромный медленно, словно у него кружилась голова, встал с качелей. — Ты очень горячий.       — О, спасибо за комплимент, я польщен! — искренне рассмеялся юнец, у которого теперь и лоб был почти орхидеевым. — Прости, но того же самого не скажу: врать не привык!       Он уклонился от острого камешка, запущенного в его сторону, помахал худощавой рукой и испарился, направляясь к обыкновенно безлюдной остановке на противоположной стороне, за оживленным шоссе. «А ведь он прав, — прошептал художник, невольно касаясь ландышевых волос. — Я верчусь на каком-то сумасшедшем, злом, бездушном празднике-Маскараде, где никто не видит ни чужих, ни знакомых лиц. Но нас же много, я такой не один…»       Нос щекотал травянисто-сладкий аромат детских сиропов и конфет от кашля.