Весь в красном

      Химичка, как и предполагал восьмой «В», пошла на Кросса жестокой войной сразу после его неблагоразумных речей. Главный кошмар восемнадцатой школы в этом деле была чертовски искусной, она умела грамотно использовать тяжелую артиллерию, стрелять в наиболее уязвимые места и пускать пушечные ядра без малейшего шороха, чтобы не привлечь внимание офицеров, предпочитающих сохранять нейтралитет. Женщина с первых лет работы зарекомендовала себя, как самого матерого генералиссимуса, ледяного стратега и ярого бойца. Многие буйные солдатики, возомнившие себя великими полководцами, позорно бежали с поля боя, чтобы больше там никогда не появится: ведь она плюс ко всему имела тесные связи с императором. Однако юноша не преминул доказать свою смекалку: он никогда не спешил нападать в огне собственного гнева, не зная, что у него есть путь для безопасного отступления, не попадался на провокации и уничижительные фразы, с достоинством принимал удары, бьющие точно по успеваемости, заискивающим, но в принципе допустимым тоном откликался на несправедливые придирки. И плюс ко всему обзавелся верным, пусть и тихим союзником: Инком. Парень не хихикал над проигранными битвами Кросса (в отличие от порабощенных военных, которые не могли смириться с тем, что кто-то еще бегает на свободе, не зная страха и подчинения) и сверлил Ларису Викторовну взглядами, что пробивали сталь любого танка, как картонную коробку. Черноволосому этого с лихвой хватало, и часто на его губах блуждала улыбка даже после того, как он стремительно ретировался, до крови вонзая шпоры в бока верного скакуна. По крайней мере, с поля брани он возвращался к хмурому и круглогодично раздраженному, но приятелю.       Однако между мальчишками возникала молчаливая договоренность лишь на злополучных уроках химии: они оба презирали женщину, которой мало кто решался давать отпор, а если кто-то и решался, то быстро вылетал из школы (настолько быстро, что в коридорах время от времени шептались о более, чем рабочих отношениях химички и Владислава Никифоровича, директора школы). На остальных они даже не смотрели друг на друга. Первые дни.       — Ты заебал! Сколько можно?! — злобно прошипел Акварелев чуть ли не двадцатый раз за вторую неделю. А ведь сегодня была среда!       «Этот недоумок скоро получит по роже. Ненавижу насилие, но, блин, по-другому никак! Я даже не могу разобраться, что именно он разглядывает: мое лицо или мою тетрадь! Хотя какая разница, и то, и другое до белого каления довести может! Вырвать бы ему прелестные глазки, жаль, что даже при помощи заточенного карандаша у меня это не получится. Еще и на уроках сорок пять минут подряд какой-то хренью страдает. А если его вдруг вызовут: ответит все и больше. Вот что за черная магия? Когда меня спрашивают, я еле-еле переключаюсь с дела на дело, и выше, чем на четыре, оценку не вытягиваю. Хорошо, что обычно меня не трогают».       — Я сказал, отвали! — Инк снова видит удивленную рожицу со смеющимся взглядом, что и не думала уткнуться в тетрадку, где давным-давно должна была нарисоваться схема магнитного поля соленоида. — Хочешь, чтобы я опять тебе руку расцарапал? — хихиканье Ваньки Котова, который сидел за мальчишками, подтвердило опасения художника насчет того, что его раздражение слышно не только Крестову. — Я ведь затыкаю до смерти, понимаешь? — зловеще понизил голос парень, но нечто в красном свитере заулыбалось белой акулой.       — Это прозвучало скорее смешно, чем угрожающе, — заметил он, чуть прищуривая мягкие ресницы. «Да он же напрашивается…!» — ярость сузила зрачки Чернильного до крохотных песчинок, и он, обернувшись на физичку, говорившую что-то около большого экрана с презентацией, деланно медленно начал колоть бледные запястья циркулем с невозможно острой иголкой, тонущей в коже и оставляющей темно-розовые точечки. Мальчик сперва дернулся, а потом безмятежно продолжил прожигать дыру в листке бумаги, где всего за четыре урока Акварелев посадил хвойный лес под мрачным, тяжелым небом. Казалось, черноволосый не ощущает боли. Но когда острие маленькой шпаги проехалось поперек вены так, что из царапины закапали алые жемчужины, Монохромный перехватил чужую ладонь с циркулем, аккуратно сжимая ее.        — А если я дам тебе канцелярский нож, — чуть слышно, но вовсе не испуганно и не робко проговорил мальчик, — ты будешь меня резать или тыкать?       — Н-нет, — выдавил юноша. От странного тона одноклассника отвратительно горячие мурашки бегали от лопаток до поясницы. Ярко-бордовый глаз удовлетворенно смотрел в золотой и блестяще-лазурный, а ненасыщенный пепельный, наоборот, за что-то тихо осуждал, обвиняя. Но эта липкая двойственность исчезла спустя несколько секунд, и Кросс как ни в чем ни бывало отвернулся к окну, за которым накрапывал зябкий, и все же не такой ледяной, как в противном марте, дождь. Тратить время на скучное сражение с почти не сопротивлявшимся мальчишкой Инк не хотел, поэтому начал испарять верхушку сосны ластиком, украшенным черным слоном, что насквозь пропитался запахом бестолковых, зато халявных уроков изо в начальной школе.       — И куст поправь, — тихо сказал новенький, не поворачивая головы.       — А? — удивился Акварелев, отвлекаясь от уничтожения кривого дерева и небрежно откидывая прядь угольных волос с покрытого мелкими подростковыми прыщами лба.       — У тебя там ветки чересчур тонкие, — пояснил мальчик, бросая короткий взгляд на по-настоящему увлеченную своим предметом физичку, проверявшую в электронном журнале наличие прикрепленных файлов с мини-фильмами. — Особенно если сравнивать со стебельками подснежников и травой. Словно какая-то анорексичка заблудилась в глуши и рассыпалась.       — Спасибо, — неуверенно поблагодарил Чернильный. Он действительно был рад найденной ошибке, пусть заприметил ее самый выбешивающий человек на планете Земля, которого не перебодать, сколько бы мелких ранок не оставлял циркуль. Раньше его соседками оказывались девчонки, которых он успешно выгонял после первых двух дней соседства. Они были готовы Советским Союзом распадаться в лестных комплиментах, восторженно наблюдая за его ловкими пальцами и прерывисто вздыхая при каждом движении грифеля по бумаге, лишь бы поймать равнодушный взор красивых линз. Парень не мог вспомнить ни одну из них, которая бы помогла ему обнаружить несовершенство, портящее общую картину. Или призналась, что ей нравится лицо юноши, когда он рисует… «Блин, да что со мной такое? — устало потер пушистую макушку он. — Как мне вообще могла запасть в душу простая фраза? Банальная любезность, возможно, использованная для того, чтобы подлизаться?» А может он был искренен?       — Не хочешь нарисовать любимые цветы? — мягко поинтересовался Кросс, когда художник вдоволь налюбовался получившимся шедевром.       — Цветы? Я баба какая-нибудь?! — между губой и носом образовалась презрительная морщинка, парень невольно начал повышать голос. — Как ты надоедаешь, почти каждый день потрошишь мне мозг! И неужели ты действительно думаешь, будто я стану тебя слу…       — Я очень надеюсь, Инк, что ты обращался не ко мне, — мгновенно вывела восьмиклассника из забытья Галина Михайловна, ненадолго задерживаясь около четвертой парты первого ряда. Фреш за ее спиной показывал разные неприличные жесты Блу Голубеву, который упорно не желал понимать намеков. — Прекращай болтать, а то по самостоятельной ничего хорошего у тебя стоять не будет.       Киллер одними губами повторил последние несколько словечек, и Аутер с навострившими уши Дастом и Хоррором зафыркали от смеха, не замечая обращенного к ним убивающего взгляда. Тихоня Сайенс, что входил в ту вымирающую группу школьников, которые еще хотят учиться, досадливо вздохнул. Физичка снова заняла свое обыкновенное место около электронной доски, включая очередное видео.       — Почему сразу баба? — возобновил брошенный на полпути диалог мальчишка в красном. — Разве нельзя отдавать предпочтение определенным растениям?       — Глупость, — злобно процедил подросток. — Всякие тюльпанчики и розочки дарят только девчонкам.       — Я не про подарки говорю… — терпеливо пояснил Кросс, но его перебили.       — Окей, а что тебе нравится? — с вызовом спросил Акварелев, в этот раз стараясь раздражаться потише. — По-моему, сложно ответить…       — Одуванчики, — просто отозвался мальчик и отвернулся к окну, выходящему на школьный двор, где как раз начали пробиваться сквозь холодную землю солнечные бархатные диски на пока не очень длинных, светло-зеленых ножках, наполненных молочком (которым пачкался в детстве каждый малыш, стремящийся сделать приятное маме и собрать миниатюрные звездочки в один букет).       Инк молчал, оцепенело пялясь на синий слайд с замудренным определением, смысл коего не спешил попадать в мозг: предложения не складывались в текст, распадаясь на слова, которые в свою очередь предательски выливали прыгающие буквы в грязную воду. И как он напишет итоговую контрольную, если отвлекается на чертовски везучего одноклассника и на всякие одуванчики? Хотя, говоря откровенно, Акварелев сам себе мешал своими расстроенными нервами, что или тоненько повизгивали до высокого и противного звона в ушах, или гудели недовольным басом, отдаваясь чем-то мерзким на сердце. Без них было бы намного лучше. Без дикого психоза из-за длинного чужого носа в своей тетради с рисунками, без сердитого дерганья левого глаза по вине каждого смешка с задних парт (потому что кажется, будто ржут над тобой), без грубости, после которой долго жалеешь о сказанном и боишься признаться себе в этом сожалении, без задевания людей напускным безразличием или агрессией. Без масок, что появились по той же самой причине. Возможно, тогда бы он встретил хотя бы пару-тройку людей, что могут разделить с ним бурные эмоции и просто выслушать, поддержать хотя бы морально. Но этого не случится: почти всю площадь сердца занимает стол из ледяного камня, где не успевали даже немного запылиться дорогие аксессуары, которые непросто выбросить на помойку.       — Эй, урок уже закончился, ты вставать собираешься? — с излюбленной полуулыбкой чуть толкнул соседа в плечо Крестов, едва Галина Михайловна, красивая и молодая из-за умиротворенного вида человека, достойно выполнившего свой долг, выпрыгнула из кабинета на совещание, — У нас сейчас физра, кое-кто не успеет переодеться.       — Вот почему перемена перед физрой всегда короткая, да еще и на завтрак или обед выпадает? — проворчал парень, кое-как закидывая книги в портфель.       — Закон подлости. У нас так же было. Хорошо, что я последнее время в спортзале не появлялся, в столовой отсиживался. Физрук у нас добрый был, за прогулы мог отчитать, но отметки не сильно портил… — Инк нахмурился. Опять странная, до костей продирающая интонация. И опять взгляд противоречит сам себе: каряя, шаловливая радужка без ухмылки ухмыляется и веселится маленьким ребенком, вновь сотворившим проказу, которая все равно сойдет ему с рук, а серебряная печально размышляет о чем-то настолько безрадостном, что ее хитроумные переплетения искрятся, как соленая морская вода.       — Эмм… Ты в норме? — еле-еле вымучил вопрос юноша, стараясь скрыть смятение: он давно не волновался за душевное состояние посторонних людей, и сейчас словно на секунду отпустил выработанную за годы привычку. Какое ему дело до чьих-то проблем? Всегда было ни горячо, ни холодно! Неужели… На него начали оказывать активное влияние! Причем не кто-то, а именно неплохо стукнувшийся головой заморыш, что того и гляди растает в воздухе. Или утонет в своих же вещах (потому что надо есть, если ласковая старшая сестренка собирает тебе вкусняшки в школу).       — Да, — беззаботно повел плечом мальчик, не без счастливого удивления глядя на равнодушного, озябшего из-за ледяной крови и нечувствительной души соседа, что словно ожил и потеплел. — Только жарко немного…       — В классе ведь сквозняк жуткий гуляет, — приподнял снежно-белую бровь Чернильный, пристальнее всматриваясь в не лишенное очарования, покрытое обычными для этого непонятного парня бледно-малиновыми пятнами. — Ты случайно не заболел? Вдруг температура? Или что-то серьезное? Сходи в медпункт…       — О, с чего бы такая забота? — умиленно растянул сухие обветренные губы в лукавой улыбке он и наклонился к сидящему юноше, чтобы взъерошить двуцветную копну.       — С того, что заразиться не хочется, — отрезал Акварелев, брезгливо толкая красную кляксу в подоконник.       — Блин, — коротко прокомментировал мальчик, на чьей пояснице еще несколько дней будет красоваться розово-лиловая полоса. — Полегче никак?       — Никак, — съехидничал парень и быстрым шагом направился к двери, ведущей на свободу. — Я тоже на физру не хожу, — обернулся он в последний момент, когда нога уже почти переступила порог. — Бессмысленная скукота, особенно если ты не состоишь из сугроба мышц, как Найтмер Королёв, не занимался профессиональной гимнастикой семь лет, как Ника Новикова, не играешь в футбольном клубе, как Даст Серов, не можешь похвастаться большим бампером, как Лия Мостова. И если твой учитель — Тимофей Семенович, который, судя по брюху, скорее дегустатор пива, нежели физрук.       — Даа, бампером тут и не пахнет… — хитро прищурился он, оценивающе окидывая одноклассника взглядом, но тут же посерьезнел. — Если не нравится заниматься в школе — почему бы не прокачивать навыки дома? Так намного веселее: ковер удобный, никто не свистит тебе в ухо, командуешь сам собой, выбираешь действительно полезные упражнения, а с мотивирующей музыкой и вовсе красота. Как по мне, отличный способ скоротать время.       — Мне заняться нечем? — оскалился он в недоброй улыбке. — Из всех занятий самые крутые — рисование и просмотр исторических фильмов. Ну и наблюдать за политикой интересно, хотя и грустно. Сдались мне эти тренировки и песенки.       — Как хочешь, — по-прежнему мягко и дружелюбно проговорил Кросс. — Но если вдруг ты почувствуешь, что нужно отвлечься — просто сделай пару упражнений на пресс.       Чернильный в замешательстве округлил глаза, однако спустя секунду отработанным до совершенства движением закатил золото и бирюзу. Нет, этот паренек сто процентов шизанутый. Наверное, поэтому на него все забили после первой же недели: он ни с кем не разговаривает, смотрит не на ребят, а словно сквозь или внутрь них (у некоторых было неприятное ощущение, будто их душу бесстыдно сканируют), всегда знает ответы на заданные ему вопросы, даже на самые сложные (но никто почему-то не испытывает сильного желания взять у него тетрадку, чтобы списать), редко снимает капюшон. А еще непостижимым образом терпит около себя Акварелева, с которым больше двух дней просидеть нереально.       Инк демонстративно обогнал соседа и, изо всех сил перебирая худощавыми ногами, спустился на первый этаж, где творилось настоящее безумие, как, в принципе, обычно. Все спешили: кто в столовку, кто к врачу (в основном опытные симулянты), кто в класс, чтобы в относительном спокойствии подготовиться к диктанту или контрольной, кто в туалет (пятиклашки, чтобы скатать друг у друга сложные упражнения, девятиклассники и старше, чтобы наконец перекурить), кто на пуфики красивых оттенков коричневого, чтобы насладиться отдыхом, пялясь в телефон, кто, как и парень, в библиотеку (правда, большинство туда рвалось не ради книг, а ради безопасности: добрая Раиса Рафаэловна, которую не просто так сравнивали с вкусной белой конфетой, никогда не стучала на прогульщиков).       Юноша кинул мимолетный взор на часы. Еще целых шесть минут. Оставалось надеяться, что его любимое местечко в самом отдаленном уголке под желтоватой лампой никто не успел занять. Ему повезло: с облегченным вздохом он плюхнулся в не слишком удобное, зато спрятанное от посторонних противных людей темное кресло, на фоне спинки которого физиономия и половина волос мальчишки казались еще белее, чем они были на самом деле. Стеллаж с Толстыми в кожаных, благородных перелетах и с проверенными годами и тысячами аккуратными и не очень учениками на прочность ванильными страницами, загораживал паренька крепостной стеной, сияющей узенькими просветами, благодаря которым Инк мог видеть всех присутствующих, кроме библиотекарши, чей стол был немного в стороне, в двух шагах от горшка, из которого торчало зеленым веником почти засохшее растеньице.       Торжественная трель звонка здесь звучала на редкость застенчиво и тихо, и парень бы ее не услышал, если бы в опрятном помещении, пропитанным ароматом старых и новых книг, сидело немного больше детей. Но сегодня никого, кроме двух старшеклассников, сосредоточенно что-то зубрящих, и девчонки с планшетом в руках, чьего лица Чернильный не видел за «Войной и миром», не было, и песня довольно глухо, и все же отдалась в ушах. «Интересно, Крестов припрется?» — задумчиво шепнул голосок в его голове. «Надеюсь, нет, » — категорично скривился мальчишка, с горечью понимая, что даже мысли над ним издеваются, прячась за масками.

***

      Кросс так и не нарисовался (наверняка страдал фигней в туалете), и Акварелев раздраженно подумал, что если бы не эта неприятность, уже больше семи дней сидящая под боком, он бы чувствовал себя более, чем отлично. Но, несмотря на подобные размышления, выходил из библиотеки в наисквернейшем расположении духа. Которое полетело в пропасть, когда он заглянул в расписание. Следующий урок — биология. А точнее, ее замена. Что за невезение, парень ведь мог по-тихому слинять из школы еще перед физкультурой, но он, как дурак, учил химические формулы в библиотеке.       Инк негромко ругнулся и полетел в раздевалку за обожаемым огромным шарфом цвета какао, за вещью, что дарила ему заботу лучше каких-то там родителей или друзей, которых в наличии все равно не наблюдалось. Когда паренек был младше, да и сейчас, по правде говоря, тоже, он любил зарываться мордашкой в мягкие светло-коричневые складки, вдыхая аромат, открывающийся только ему, и никому больше. Никто не чуял душистый сладкий клевер, теплый ветерок из березовой рощи, чистую родниковую воду, текущую мимо малахитовой травы и кустов шиповника, заросший ромашками луг. Зато он чуял.       Раньше Чернильный боялся приходить с драгоценным сокровищем в рассадник мерзавцев, для которых лазать по карманам не своих курток или топтать чужую одежду грязными ботинками было не то, чтобы нормальным, но точно не редким, но потом все-таки решился. И с радостью осознал, что никому нет ни малейшего дела до невзрачного куска ткани, бережно обмотанного вокруг двух металлических крючков. Поэтому он перестал облегченно вздыхать, находя шарф на нужном месте. Так получилось и сегодня. Он быстро завязал его на шее, параллельно роясь в глубоком кармане насыщенно-фиалковой толстовки, стараясь нащупать проездной, и беспокойно выглядывая из-за двери: вдруг классная дежурит? Она его точно убьет, тем более, что не без оснований предполагает, что ее любимец переписал весь диктант с телефона. Однако никого, кроме уставших и, наоборот, энергично рвущихся на волю учеников, в небольшом квадратном помещении не наблюдалось. Парень приподнял верхнюю губу, будто ему жгло десны уксусом. Четыре ветровки (несомненно Сайенса и подружек-отличниц). Всего четыре. В классе их сегодня было приблизительно двадцать три. Выходит, он один (трудоголики со строгими предками не в счет) не догадался пораньше вернуться домой, к удобному рабочему месту и чашке с горячим чаем. Ну и пофиг.       Акварелев кое-как просочился на улицу, пока тихую и безмятежную. Как рано в этом году весна! Уже тонкие веточки молоденьких деревьев гнутся под тяжестью налившихся салатовым почек, уже белеют и желтеют цветы-первенцы Весны, уже подросла трава, достигающая лодыжек кончиками мятных прямых прядей, уже прилетели пернатые певцы, зрачками-бусинками смотрящие на родные пейзажи, уже хвастается воздушными платьями черемуха, уже даже дожди не вызывают реакции «у меня мурашки размером с кулак!», а когда тучки, выплакав все мелкие слезинки, разбегаются, око небес кажется восхитительно лазурным и высоким, уже парки не выглядят чумазыми голыми бродягами с сырыми глазами. Уже раздается воинственный, призывный клич страстных котов, одновременно с взбудораженными воплями и флиртом некоторых шестнадцатилетних, до которых начинает доходить, что необходимый возраст наконец наступил, и помимо обжиманий в коридорах можно… Ну, все прекрасно знали, что им теперь можно. Инк хмыкнул, вспоминая прошлогодний майский скандал, когда «невинным божьим одуванчикам» из девятого и десятого классов, пользовавшихся уважением всех преподавателей, однокашники, а потом и вся школа предлагали снять передачу «Беременна в шестнадцать». Эх, весна…       Парень не слишком спешил на автобус: все равно он проворонил как минимум два, и третий приедет в лучшем случае через двадцать минут. К счастью, дождь прекратился, и за пушащиеся пряди и одежду волноваться не приходилось. Внезапно подросток ощутил светлое тепло на щеках и дерзко задранном подбородке и поднял обращенные в асфальт глаза, ледяные, пусть неестественно яркие. Над детской площадкой, остановкой и невысоким, зато длинным холмиком, беспощадно атакованным кукурузными одуванчиками, синело небо. Словно кто-то умело вырезал в серых тучах правильной формы овал, похожий на иллюминатор. Красиво. Надо бы нарисовать потом.       Художник переместил взгляд на вершину холмика, где нельзя было и шагу ступить, не растоптав цветы, и… увидел лежащего в траве Крестова. Это определенно был он — кто еще напяливает на себя столько красного? Широко раскинутые руки и не вздымавшаяся грудь рождали в душе дурные предчувствия. Перед подростком пронеслась картинка падающего с качелей лихорадочно дрожащего мальчика. И Инк побежал. Побежал, придерживая одной рукой шарф, норовящий соскользнуть вниз, и не обращая внимания на бьющийся о спину рюкзак. Сердце колотилось где-то в горле, сжимая его до спазмов и мешая дышать. Что происходит? Он потерял сознание? Отключился, пробираясь к дому длинной дорогой? Он упал и треснулся затылком? Он…? Ну нет, вот этого точно быть не может! Запыхавшийся Акварелев в три прыжка преодолел подъем, скользя гладкой подошвой по промокшим растениям. Парень повалился на четвереньки, с шумом откидывая портфель. От Монохромного исходил удушающий жар, что, с одной стороны, громко говорил о проблемах (больших проблемах) со здоровьем, но, с другой стороны, отбрасывал мрачные предположения подростка: по крайней мере, не остыл. Замешкавшись на мгновение, Чернильный со всего размаху отвесил сверстнику пощечину (ведь воду искать — дело далеко не пяти секунд, плюс юнцу слишком давно хотелось его ударить. А тут как раз повод появился). Кросс шокированно разомкнул веки, беспомощно глядя на человека, склонившегося над ним так низко, что мальчик ощущал морозное дыхание и щекотящие нос пряди. Но, узнав в чужаке соседа по парте, расслабился и даже повеселел.       — Ты неправильно будишь. Ну-ка быстро вспоминай, как в «Спящей красавице» было? — начал сыпать шутливые нравоучения паренек, чья левая щека приобрела густой пурпурный оттенок. — Вспомнил? Тогда давай переделывай, а то из тебя хреновый принц выходит.       — Может, мне тебя еще и раздеть? — постарался придать тону былую пассивную агрессивность он, однако сквозь злые нотки ясно сквозило облегчение. Он перепугался, черт возьми!       — Не утруждайся, поцелуя будет вполне достаточно, — показал озорной кончик языка Крестов, мимолетно проводя ладонью по светлой половине волос и доверчиво, как чистый, незапятнанный плохими мыслями малыш, заглядывая в тут же расширившиеся зрачки одноклассника.       — Ты же представляешь, как мне хочется дать тебе в нос? — усталым голосом протянул юноша, плюхаясь рядом с Монохромным на зеленый островок, где не успели вырасти одуванчики. — И объясни мне, по какой такой причине ты решил устроить тихий час прямо на улице, вместо того, чтобы наконец измерить температуру и отлежаться денек-другой в квартире, в тепле и уюте?       — С моей температурой все нормально, — твердо заявил мальчик, лоб которого пересекла упертая складочка. — Уснул потому, что сегодня меня мучала бессонница, и я семь часов подряд пялился в потолок, размышляя о жизни. Думал после пятого урока передохнуть, насобирать цветов, в итоге мне стало только хуже, я прилег ненадолго (все равно люди особо не гуляли) и — о чудо — смог отрубиться. А потом пришел ты, — он перевернулся на бок, снисходительно улыбаясь, — и я понял, что отоспаться сегодня не судьба.       — Уж извините, — пробурчал художник, отводя взор от остренького лица. — Что ты вообще здесь делал?       — Я ведь сказал: одуванчики собирал…       — Зачем это? Я думал, ты пошутил, — он не без издевки ухмыльнулся. — Теперь я не уверен в том, что ты парень.       — Поверь, я точно не девочка, — с расстановкой проговорил Монохромный. — Из нас обоих на девушку намного больше похож ты, — он перебил сердитого одноклассника. — А цветы мне нужны для венка…       — Погоди, серьезно? — подавился смехом Инк, удобно подпирая голову рукой. — Сейчас даже девчонки этим не занимаются. Бесполезная трата времени. Блин, посмотрел бы я на тебя с этой ерундой в волосах.       — Пожалуйста, смотри сколько влезет, — пожал плечами Кросс и приподнялся, хватая тоненький, изящный обруч, украшенный одуванчиками, будто праздничными помпонами и почти элегантным движением уронил незамысловатое украшение на лохматую макушку.       Акварелеву стоило больших усилий оставлять рот закрытым. Стебельков практически не было видно в шевелюре черного льва, одни крохотные лимонадные перышки выглядывали из-под густых волос. Насыщенный желтый и поблескивающий смоляной сочетались благородно и необычно, а рожица, усеянная болезненными вишневыми пятнышками, горящая огромными по вине худобы глазами под венком казалась еще прелестнее, чем была на самом деле. Чернильный разочарованно заметил, что насчет видочка маленькой девочки Крестова не подколоть. Он оставался мальчишкой, от сложения до взгляда: терпеливым, безмятежным, но не бесчувственным и не равнодушным, решительным, бесстрашным и до жуков-скарабеев, скребущихся на дне желудка, странным. С бледных губ Инка едва не сорвалось роковое: «мило…» Но он, сжав пальцы в кулак, сказал совершенно другое:       — Не очень…       — Да ладно? Не очень? — плутовато переспросил мальчик, поправляя съехавшую гранатовую толстовку и освобождая телефон. — А кое-что думает абсолютно по-другому…       — Ч-чего?! — подросток покраснел от подбородка до ушей, в нешуточной панике кидая взгляд на штаны (они ведь вроде свободного покроя, тогда как…?!).       — Блабес, я про камеру, — он с широкой улыбкой постучал ногтем по экрану, и художник понял, что битва позорно проиграна. — Давай научу венки плести? — деликатно поменял тему мальчик. — Мне уже не терпится увидеть твои волосы, усыпанные цветами.       — Давай, — неожиданно для самого себя дал согласие Чернильный, но отступать было поздно. — Что делать надо?       Наверное, прошел целый час, прежде, чем восьмиклассник в совершенстве овладел этим искусством. Монохромный был хорошим, но слишком разговорчивым учителем: то и дело начинал болтать, отвлекая подопечного от работы. Впрочем, обоим было комфортно, даже Инку. Юноша никогда бы не подумал, что ему так понравится разговаривать с полоумным новеньким, но тот оказался интересным, начитанным человеком, хотя и любящим лезть не в свой огород.       — Слушай, а выглядит неплохо! — вынес вердикт Крестов. — Инк, тебе бы одежду другого цвета купить и линзы наконец снять — вообще красавцем будешь. Но все-таки твоему лицу больше подошли бы ромашки, васильки или белые вьюнки.       — Хочешь стать дизайнером?       — Эта работа больше тебе бы подошла, ты же отлично рисуешь, — уклонился от вопроса мальчишка.       — Мои родители не хотят, чтобы я связывал свою жизнь «со всякими каракулями», — мрачно поделился Чернильный, аккуратно трогая скромный и уникальный в своем роде бархат одуванчиков. — Им кажется, я бы больше пригодился в какой-нибудь лаборатории в качестве практиканта. Но мне жуть как не охота смотреть на пробирки и записывать результаты опытов в тетрадь! Я вообще присмотрел себе колледж для графических дизайнеров, куда смогу ходить после девятого. А предки твердят, будто эта профессия увянет, станет неприбыльной. Даже если так, мне больше нравится получать мало денег, делая то, что по душе, чем богатеть, не получая ни грамма кайфа.       — У тебя все получится, — ободряюще хлопнул его по спине паренек. — Просто продолжай рисовать и отучайся от глупой привычки при каждом новом знакомстве играть в колючего ежа. Тебе ведь понадобятся связи, даже если ты не любишь людей.       — Ага… Ты прав, — задумчиво протянул Инк.       — Ну конечно, — грустно улыбнулся Кросс.       Солнце окрашивало его чересчур горячее лицо мертвенно-серым.