Выбор Маникана

Маникан лежал на спине, закинув руки за голову, Морель двигался между его разведённых в стороны бёдер. Маникан был очень искусен в любви, благо практику имел большую, и, похоже, встретил того, кто мог потягаться с ним в мастерстве. Морель двигался и двигался, заставляя Маникана выгибаться и стонать. Сначала его разрывала боль, теперь переполняло блаженство. Ещё чуть-чуть и сердце остановится. Но вместе этого он кончил Морелю на живот, а Морель вскоре кончил в него. Любовники вытянулись рядом на простынях и пытались отдышаться. Морель улыбался. Секс превзошёл все его ожидания. Какое у Маникана тело! Послушное, словно инструмент. И самые красивые на свете ноги. И задница, словно персик. Если бы Морель умел сочинять стихи, воспел бы её. Маникан, в свою очередь, думал, что почти счастлив. Он перевернулся на бок и стал разглядывать Мореля. У того были прекрасно развитые мускулы. Наверное, каждый день фехтует. Морель тоже перевернулся на бок и теперь любовники глядели в глаза друг другу. Морель провёл пальцем по нижней губе Маникана, вспоминая, как тот застенчиво признался, что не любит целоваться. Поэтому они сразу перешли к главному. - Почему вы не любите целоваться? – запоздало спросил Морель. Маникан моргнул. - Потому что я нетерпелив, - ответил как можно беззаботнее. - Куда вы? – спросил Морель, когда Маникан сел. - Наверное, мне лучше уйти. - Что? Почему? – теперь уже и Морель сел. Маникан привык, что обычно его скрывают от жён и любовниц. Ведь никто не хочет, чтобы шлюха задерживалась до утра, вот он и не задерживался. Он подбирал слова, чтобы объяснить это. Морель, как будто угадав его мысли, обнял Маникана за плечи и уложил обратно. - Думаю, я побывал с большим количеством мужчин, чем вы, - сказал он. - Не может быть! - В борделях Рима и Генуи висят мои портреты, как великого благодетеля. - Чушь! – рассмеялся Маникан. - Вы мне нравитесь, - уже серьёзно сказал Морель. – В вертикальном и горизонтальном положении. В одежде и без. Это решило дело. Маникан согласился остаться до утра. Граф де Гиш после представления пошёл в уборную к Арманде Бежар. Скорее по привычке, а не потому, что его тянуло к этой актрисе. Он не знал, чем ещё занять себя. Друзей у него почти не осталось, от мадам де Бриссак, страсть к которой он изображал, хотелось отдохнуть. Арманда, по обыкновению, была окружена поклонниками. Однако сейчас слушала их вполуха. Мольеру было худо. Он чуть не умер на сцене. Барон уже посадил его в портшез и пошёл следом в дом на улице Ришелье. Арманде тоже скорее надо туда. Всё-таки Мольер её муж. Ужасно некрасиво будет, если она задержится, чтобы слушать комплименты и отвечать на них. Надо позаботиться о Мольере. Подложить ему под спину подушку, уговорить выпить бульон. Мольер смеялся над её бульонами, говорил, что для его желудка они, словно серная кислота. Ведь Арманда велит класть туда странные ингредиенты, но она-то знала, что бульоны всякому полезны. По крайней мере, в отличие от кровопусканий и рвотных они ещё никого не свели в могилу. - Прекраснейшая… - Богиня… - Чаровница… Арманде в ответ хотелось фыркать. Они прекрасно знала, что некрасива. У неё слишком маленькие глаза и слишком большой рот. Истинное достоинство Арманды - бархатный голос, который околдовывал. Благодаря ему кавалеры видели не взаправдашнюю Арманду, а улучшенную копию. Мольер справедливо называл её сиреной. Пока кавалеры, напрягали умы, пытаясь придумать комплименты получше, Арманда снимала с лица грим. Её не заботило, что при сём интимном действе присутствуют посторонние. У знатных дам в уборной вертятся собачки, а у Арманды – мужчины. - Ваши губы, алые, словно вишни… - пыжился какой-то маркиз. - Мой сладкий, это помада, - сказал Арманда. – Раз и нет вишен. Глядя в зеркало, она принялась тереть губы влажной тряпицей. Но рука Арманды замерла, когда в отражении она увидела нового визитёра. - Не может быть! – воскликнула она и обернулась. – Граф де Гиш! Но не успел Гиш открыть рот, как Арманда добавила: - Убирайтесь немедленно! - Как грубо, сударыня, - не смутился граф. - Грубо, но недостаточно, - сказала Арманда, хмурясь. - Чем я прогневал богиню? - Вы даже не помните? - Клянусь, нет! - Возмутительно! – Арманда стукнула кулачком по столу. Звякнули склянки. Лет одиннадцать назад граф де Гиш волочился за ней, потому что так поступали буквально все кавалеры. Словно других женщин на свете не осталось. Но его ухаживания Арманда приняла близко к сердцу. Она не на шутку влюбилась. По уши втрескалась! И что же? Когда Арманда прямо сказала Гишу, что готова наставить мужу рога, граф вдруг сделался холоден, словно покойник. Арманда ничего не понимала. Несколько лет была несчастна. Мольер до того злился, до того ревновал, что прошёлся по графу в одной из комедий.* - Что бы я ни сделал в прошлом, готов исправить это в настоящем, - сказал Гиш. - Где вы потеряли графа де Лувиньи? - Он укатил домой, сударыня. Почувствовал сонливость. - Надеюсь, вы не намекаете, что комедия скучна! - Ни в коем разе! - Что же вы стоите в проходе? Садитесь сюда. Мой сладкий, будьте любезны… Арманда согнала с табурета опешившего маркиза. Чёрт возьми, какая она дура, что снова позволяет Гишу водить её за нос. Но вы только поглядите на него. Какая грустная мордашка. И он всё такой же красавец. По справедливости, его надо посадить в Бастилию. Грустный красавец – вор женских сердец. Женщины Парижа в опасности! Гиш почувствовал прилив благодарности. Арманда была в числе тех, кто кому он нравился. Ныне этих людей по пальцам можно пересчитать. Большинство на него глядит, будто он мумия, выбравшаяся из гробницы. Арманда и Гиш проговорили ещё около часа. Другие кавалеры, обиженные невниманием актрисы, постепенно разошлись. Их отсутствия, как и их присутствия, никто не заметил. Наверное, разговор продлился бы до самой ночи, но за Армандой пришли. Это был посланный Мишелем Бароном слуга. Он сказал, что Мольеру плохо. Очень плохо. Вероятно, Мольер умирает. - Боже мой! – воскликнула Арманда и вскочила на ноги. – Я забыла! Пустоголовая! - Но какой недуг мучает вашего мужа? – спросил Гиш, тоже подымаясь с табурета. – Возможно, опасения напрасны… - Он простужен, у него грудная горячка, - бросила Арманда, выбегая за дверь. В уборной Гиш остался совершенно один. Делать было нечего, пришла пора возвращаться в семейный особняк Грамонов на Новой улице Святого Августина. Гиша тяготила необходимость жить с отцом под одной крышей. Прежде он этого всячески избегал. Когда ему разрешили вернуться во Францию, он не осел на одном месте. Немного жил в Бидаше - фамильном замке Грамонов в Лабурдане, немного - в По, а ещё - в Байонне. Затем переехал в дом матери во Фразе. Однако осенью 71 года ему разрешили вернуться ко двору и поселиться в Париже. В этом была заслуга герцога де Грамона, серьёзно захворавшего. Герцог даже свою болезнь использовал во благо горячо любимого сына. Выпросил у короля, чтобы Гиш ухаживал за ним. Людовик XIV, верно, опасался, что герцог от горя умрёт раньше времени и дал добро. Однако потребовал при этом, чтобы Гиш оставил должность командира французской гвардии. Это место мог занять Лувиньи, если бы герцог дал младшему сыну денег, чтобы должность купить, но он не пожелал. Лувиньи был обижен и оскорблён. Хуже всего, что при дворе шептались об этом. А Гиш чувствовал себя безмерно виноватым. Лувиньи не заслужил такого отношения. Непонятно, почему отцовская любовь его миновала. Зато Гиш в ней буквально тонул. Герцог обожал его и не уставал напоминать об этом. Но лучше бы он так любил Лувиньи. Чтобы Гишу не пришлось расплачиваться за всё, что герцог для него сделал. Ведь тот ждал, что Гиш засунет куда подальше своё мнение о дворе и переменится. О герцоге говорили, что он самый любезный из придворных, Гиш должен стремиться стать таким же. Больше никаких выходок, никаких скандалов. Но напрасно герцог думал, что всё можно исправить. Гиш вышел из моды. Был словно затхлые штаны прадеда, вытащенные из сундука. Над ним потешались. Высмеивали его тягу к умственному труду, грустный вид. Гиш не был лёгок – недостаток, который не прощали. Он чувствовал себя так одиноко при дворе. Только мадам де Бриссак была с ним мила. В благодарность за это Гиш строил из себя её поклонника. Когда он переступил порог особняка, почти одновременно с ним вернулась сестра. Екатерина Шарлотта была замужем за принцем Монако, но считала, что во Франции жить веселее, поэтому год назад сделала мужу ручкой и отбыла на родину. С тех пор ночевала под крышей отчего дома, чтобы соблюсти приличия, а дни проводила при дворе. Пока с Гиша снимали кафтан, с мадам де Монако – накидку на меху. Брат и сестра были очень похожи и очень красивы. Одно время Екатерина Шарлотта сводила с ума самого короля. - Я слышала странные крики на улице, пока возвращалась, - сказала Монако. – Будто Мольер умер. Но разве сегодня его труппа не давала представление? - Умер? – переспросил Гиш и снова чувство вины нахлынуло на него. Выходило, что он задержал жену умирающего своими глупыми любезничаниями. Возможно, из-за него Арманда Бежар пропустила последний вздох Мольера. - Ужасно, - вздохнула Монако. – Но его величеству будет всё равно. - Разумеется, - бросил Гиш, начав подыматься по лестнице. – У него же нет сердца. Когда король умрёт и его вскроют, обнаружат пустоту. - Арман! – сердито воскликнула Монако. – Сменим тему! - Я иду спать, дорогая сестрица. Но мадам Монако проигнорировала это. Встала у подножья лестницы и упёрла руки в бока. - Отец сказал, что Генриетта и её странноватый муж намереваются провести некоторое время в Париже. Будут жить здесь! Только представьте! - Доброй ночи, - ответил на это Гиш. Генриетта Шарлотта была самым первым ребёнком герцога. Однако она не удалась. Такую уродливую девицу ещё поискать надо было. Герцог стыдился её. Намеревался поместить в монастырь, ведь мужа Генриетте не найти, однако, к всеобщему удивлению, к ней посватался маркиз де Раффто. Видимо, счёл, что хромота девицы и незрячий глаз - браку не помехи. Главное, что её отец – сам герцог де Грамон. И вместо монастыря Генриетта отбыла с мужем в Нормандию. Гиш никогда особенно не общался с ней, однако надеялся, что жизнь у неё, если не счастливая, то хотя бы спокойная. Ведь спокойствие – это немало. Оно почти может заменить счастье. Гиш пережил столько бурь и треволнений, поэтому знал наверняка. С помощью слуги он разделся и лёг спать, отказавшись от ужина. Сегодняшний день был пустым, завтрашний – наверняка такой же. С тех пор, как он вернулся в Париж, слонялся без дела. В Бидаше, По и Байонне всегда находилось, чем заняться. Гиш надеялся, что сделал кое-что полезное, исполняя за отца обязанности губернатора Наварры и Беарна. Ныне его полезность равнялась нулю. Не получалось даже сосредоточиться на занятиях математикой, которую Гиш хотел постигнуть в совершенстве. В Байонне уроки ему давал бывший однокашник, Гастон Игнас Пардис, а в Париже даже искать учителя смысла не было. Герцог постоянно дёргал старшего сына по пустячным поводам: помиритесь с женой, Арман. Вам нужен сын. Просто необходим! Подумаешь, что ваша жена – дура. Зато очень мила и благонравна. И почаще показывайтесь в обществе, Арман. И бывайте при дворе. И умничайте поменьше. Никто не любит умников. И улыбайтесь, Арман, улыбайтесь! У вас ведь целы все зубы. "Лучше сосредоточьтесь на Лувиньи, отец!", - хотелось сказать Гишу в ответ, но он кусал губы и молчал, стараясь быть почтительным. По счастью, весной Гиш должен вернуться в армию. Он всей душой жаждал оказаться в привычной среде. Под пулями не нужно лебезить, ценится только храбрость, а её у Гиша было в достатке. Но до апреля оставалось ещё сорок три дня.