Выбор Маникана

Маникан вернулся домой в глубокой задумчивости. Не замечал обеспокоенных взглядов Дюфора, пропускал мимо ушей вопросы. - Нагрей мне тёплой воды, - сказал он и поднялся в спальню. Там лёг на кровать и положил руки под голову. Предательское тело! Оно реагировало так, будто ждало все эти годы, когда Гиш к нему прикоснётся. Маникану было хорошо, очень хорошо. Когда Дюфор принёс таз и губку, Маникан его выпроводил. Сказал, что помоется сам. Сейчас не хотелось, чтобы к нему прикасался кто-то ещё, кроме Гиша. А ведь вечером свидание с Морелем. Маникан разделся, смочил губку и стал стирать с живота следы собственного семени. Затем стал тереть бёдра и ягодицы. Может, послать Морелю записку, что всё отменяется? Нет, плохая мысль. Стоило один раз лечь под Гиша и уже хочется порвать с остальными любовниками. Нет, нельзя. Иначе повторится то же, что и много лет назад. Маникан вытерся и надел свежую сорочку. До вечера ещё оставалось время. Хотел вздремнуть, но разве получится? В Пале-Рояле давали премьеру камерной оперы "Ахилл"*, о чём знал только узкий круг лиц. В центре сюжета была однополая пара, а потому Люлли не хотел, чтобы о его необычном детище заговорили все. Ведь разразился бы скандал. Король Люлли симпатизировал, даже несмотря на тягу того к мужчинам, однако границу дозволенного переходить не следует. Если бы Месье не злился на Люлли за ссору с Мольером, композитор ни за что бы не взялся за "Ахилла", но надо было задобрить его высочество. Стараниями Мореля Маникан тоже был приглашён. Он надел богатый костюм и прицепил бриллиантовую брошь. Отражение сказало ему, что выглядит он прелестно, но Маникану было безразлично. Будь его воля, он бы никуда не ходил. Но нельзя себе потакать. К назначенному часу он прикатил к Пале-Роялю и пошёл по залам в комнаты Мореля. Оказалось, тот ещё одевается. - Господин де Лоррен объехал все оружейные лавки, а я жужжал у него над ухом, - сказал Морель. – Вернулись только что. Маникан ответил кивком. Никак не удавалось сосредоточиться. - Вас будто что-то заботит? – спросил Морель. - Расскажу после. - После я надеялся не на разговоры. - Тогда после после, - улыбнулся Маникан. Уже почти все кавалеры Месье собрались в большой галерее, где обычно проходили балы. Но Морелю и Маникану повезло найти два свободных кресла рядом. Граф де Фуа тотчас оглянулся к ним: - Неужели это правда? – спросил он, с хищным любопытством глядя на Маникана. - Зависит от того, о чём вы говорите, - ответил тот весело. - Сейчас говорят только об одном! - Именно, - встрял маркиз де Марсийяк. – Вы снова сошлись с графом де Гишем? Маникан даже не изменился в лице. Хоть он и не был придворным, но кое-что усвоил из правил поведения. В любом случае надо сохранять самообладание. - Сошлись – громко сказано. Перекинулись нескольким фразами. Лицо Фуа разочарованно вытянулось, лицо Марсийяка тоже. Сейчас при дворе ничего интересного не происходило и все жили в предвкушении какого-нибудь нового скандала. - Несколькими фразами? – шёпотом спросил Морель, когда те двое отвернулись. - Вы злитесь? – также шёпотом спросил Маникан. - Вы праве хоть всего Расина пересказать графу. - Но вы злитесь? Морель сделал вид, что задумался. - Право, не знаю. Не решил ещё. Маникан улыбнулся, понимая, что сцену ревности ему не закатят. В галерею вошли маркиз д'Эффиа и шевалье де Беврон. Первый о чём-то оживлённо говорил, второй слушал с влюблённым видом. Заметив Маникана, Эффиа направился к нему. Беврон шёл позади, словно на привязи. - "Ахилл" - настоящее событие, - заявил маркиз. – Однако Беврон так не считает. - Потому что вашего "Ахилла" увидит слишком мало людей, - хмыкнул Беврон. Он кивнул Морелю и Маникану, но его взор тут же вернулся к любовнику. Подумав мгновение, Беврон добавил: - Событием будет опера господина Люлли, которую он пишет для короля. "Кадка и Гермиона"? - "Кадм и Гермиона", - сухо поправил Эффиа. - Антуан любит оперу, - пояснил Беврон. – А потому злится, что я не люблю. - Я не злюсь, мой дорогой, - Эффиа взялся за пуговицу на его камзоле и стал крутить. – Но "Ахилл" - первая опера господина Люлли. - А все будут считать, что первая - "Кадка и Гермиона", - возразил Беврон, накрывая его руку своей. Эффиа вырвал руку и закатил глаза. Однако Беврона это не смутило. Он обнял маркиза за плечи. - Займём свои места, - Беврон, всё также обнимая Эффиа, повёл его к креслам в первом ряду. Морель и Маникан весело переглянулись. Наконец появился Месье под ручку с шевалье де Лорреном. Оба разоделись в пух и прах, но на костюме принца было больше лент. Если бы он вздумал ими торговать, обеспечил бы лентами небольшой город. Кавалеры все как один вскочили и поклонились. - Значит, сражения тоже будут? - уточнил шевалье, продолжая разговор. - Ах, милый, не знаю, но ведь опера про воинов, - ответил Месье. - Сражения будут непременно, - осмелился вмешаться Люлли, взявшийся непонятно откуда. - Господин Люлли, я считаю секунды, - томно улыбнулся Месье. – Скорее бы поднялся занавес. - Занавес подымется тотчас! – Люлли сделал жест, чтобы работники сцены готовились. – Эта опера написана для вашего удовольствия, ваше высочество. Более всего на свете я мечтаю угодить вам. Месье уселся, после этого уселись остальные. Заиграла музыка. Поднялся импровизированный занавес. Опера оказалась прекрасна. Месье под конец безостановочно рыдал. Шевалье не мог его утешить. Кавалеры, стоило музыке стихнуть, столпились вокруг принца, на все лады уверяя его, что Ахилл и Патрокл воссоединились в загробном мире. Люлли старался больше всех. Уверял так пылко, будто знал это наверняка. - Но разве бесплотные тени могут любить? – всхлипывал Месье, отрывая от покрасневших глаз платочек. Морель и Маникан воспользовались тем, что на них никто не обращает внимания и сбежали. - Ваш вердикт? – спросил Морель, пока они шли в его комнаты. - Люлли – негодяй. Нельзя такое сочинять. Я чуть не умер от разрыва сердца. Далее заговорили о пустяках. Однако оба знали, что разговора о Гише не избежать. Если пытаться делать вид, что ничего не происходит, это приведёт к недоразумениям. Маникан к тому же считал, что обязан быть честным, ведь Морель так мил с ним. Он ждал вопросов и, не дождавшись, после ужина начал сам: - Господин де Гиш за меня рассчитался с кредиторами. Морель покрутил бокал в руках. - Как щедро с его стороны. - Это произошло без моего ведома. Поверьте. - Охотно верю, - сказал Морель. – Господин граф, насколько я могу судить, всегда любил широкие жесты. - Я не хочу быть ему обязанным. Также не хочу, чтобы он увивался за мной. - Но он уже увивается, разве нет? - Я кое-что предпринял. - Что? – спросил Морель, отрывая взгляд от рубинового вина. Маникан едва заметно покраснел. Признаться оказалось не так-то просто. - А! – догадался Морель. – Вы решили спать с ним. - Так я быстрее надоем. Морель снова замолчал. С одной стороны, в решении Маникана была логика, с другой – Маникан мог сам себя обманывать, дабы оправдать своё желание лечь под Гиша. - Что это значит для нас? – спросил он. - Ничего не значит, - быстро сказал Маникан. – Ничего не изменится. Гиш просто один из моих любовников. Морель не был уверен, что господин граф в курсе того, как Маникан смотрит на ситуацию. Но это и не забота Мореля. По крайней мере, следует стараться, чтобы так оно и было. Влюблённость не должна перерасти во что-то большее. Хотя Морель вынужден был признаться себе, что раздосадован. Как так вышло, что это Гиш оплатил долги Маникана, а не он? Маникан, потягивая вино, глядел на Мореля. Ему было неуютно от того, что между ними столь часто повисает молчание. Ещё недавно оно было следствием чувственного влечения, но теперь – недовольства. Так, по крайней мере, казалось Маникану. Осушив бокал, он встал и подошёл к любовнику. Наклонился к нему и поцеловал. Морель на поцелуй ответил. Усадил Маникана к себе на колени и стал гладить его бёдра. - Кое-кто не любит целоваться, - напомнил он. - Как правило, не люблю, - ответил Маникан. Его губы влажно блестели. Любовники снова потянулись друг к другу. После секса Маникан быстро уснул. Сказалась бессонная ночь накануне. Однако проснулся очень рано. За окнами ещё было темно. Маникан чувствовал умиротворение. Казалось, что удастся остаться невредимым после интрижки с Гишем. Потому что в жизни Маникана есть и другие мужчины. Особенно Морель способен составить Гишу конкуренцию. Но нельзя забывать и про Фабриса Шеро. Маникан любил его безыскусность и пылкость. И финансовое положение Маникана выправилось. Он мог бы даже помочь своей сестре Габриэле. Та овдовела почти три года назад, но выгоду из этого не извлекла. Всё досталось детям маршала д’Эстре* от первого брака. У Габриэли детей не было, потому что маршал, женившись на ней, уже отметил девяностолетний юбилей. Разумеется, речи о любви между женихом и невестой не шло. Это была обычная сделка. Дряхлый старик получил красивую девушку, девушка – положение в обществе. Ахилл де Лонгваль не мог дать за ней хорошее приданное, а потому при всей своей прелести она рисковала остаться незамужней. Но удачно подвернулся Эстре. Хотя, по мнению Маникана, лучше бы Габриэль ему отказала. Промучившись с маршалом семь лет, она никакой компенсации за это не получила. Жила теперь на небольшую пенсию, которую ей назначил отец, а о том, чтобы брать деньги у старшего брата, даже слышать не хотела. Это были грязные деньги. Лучше уж из нужды не вылезать. Маникан, разумеется, не обсуждал с Габриэль свои похождения, но за него говорили другие. В итоге в глазах родных он превратился в Вавилонскую блудницу, если не хуже. И теперь единственное, что мог сделать - не показываться в отчем доме. Это давалось без труда. Потому что отец был занят ссорами и примирениями со второй женой, а Габриэль могла свести с ума своим занудством. Иногда Маникану казалось, что он один на всём свете и Дюфор – самый близкий ему человек. Ведь камердинер знал его ещё юношей, был свидетелем всех его драм, и вместе с ним оказался без средств к существованию, когда Маникан покинул королевский двор. Надо бы что-то сделать для него… Когда проснулся Морель, то обнаружил, что Маникан сидит рядом, опираясь на подушки, и читает при свете свечи. - По-моему, вы собираетесь присоединиться к "бессмертным"*, - пробормотал Морель. Маникан улыбнулся и покачал головой. - Мне просто не спалось. Ничего, что я взял одну из ваших книг? - Как громко звучит. Однако их всего-то пять штук. - Зато все хорошие. - Что вы читали? - "Одиссею". - У меня была такая? Поразительно. Наверное, купил по пьяни. И о чём она? Маникан понимал, что Морель дурачится. Кто, напившись, посещает книготорговца? Однако стал рассказывать об опасных странствиях царя Итаки, как если бы Морель ничего о них не знал.