Выбор Маникана

Ноябрь. В комнате кто-то был. Гиш с трудом разлепил глаза. Увидел, что Тюренн разговаривает с врачом. О нём, конечно же. Есть ли надежда? Гиш хотел сказать, что ему получше, но вместо слов вырвался кашель. Тюренн подошёл ближе. - Слушайте мой приказ, молодой человек. Лежите смирно, пейте эту волшебную воду из источников. Вы должны поправиться. Уяснили? Гиш улыбнулся и облизал пересохшие губы. - Так точно, господин маршал. Хотел привстать, но голова была, словно из чугуна. Как и всё тело. - Завтра мы уходим, - сказал Тюренн. – Мне не нравится, что я вынужден оставить вас здесь, но иного выбора нет. - Ничего, - Гиш попытался сдержать новый приступ кашля, но не удалось. Когда откашлялся, продолжил: - Ваш племянник – мой добрый знакомый. - Однако на всякий случай я вызвал Лувиньи. - Бедняга Лувиньи, - прошептал Гиш и закрыл глаза. – Ехать в такую даль, чтобы возиться с больным… Тюренн внимательно глядел на него: весь в поту, лицо бледное, щёки ввалились, исхудавшее тело сотрясает кашель. Но граф упрям, выкарабкается, дай бог. Гиш не услышал, как маршал ушёл. Когда открыл глаза, уже никого не было. А ведь казалось, он дремал не больше минуты. Из груди вырвался хриплый вздох. Как бы он хотел вместе со всеми двинуться к Зиммерну, затем дальше. Вместо этого приходится лежать без сил и потеть в замке курфюрста. Людвига Пфальц-Зиммернского он встретил пару лет назад, когда жил в Голландии. Неплохо общался с ним. Даже побывал на его свадьбе с Марией Нассауской. Кто бы мог подумать, что они снова встретятся при таких обстоятельствах. Проклятая болезнь, всё испортила. А ведь поначалу Гиш её не замечал. Да, он уставал. Да, покашливал. Но кто станет в армии жаловаться на такое? Других проблем хватает. И вот какой итог. Похоже, считают, что он умирает. Но Гиш не собирался умирать. Что за нелепость? Столько ещё дел впереди. Его ждёт возлюбленный. Нет, он не умрёт. Отдохнёт, наберётся сил, и все удивятся тому, как быстро он пойдёт на поправку. От Гиша давно не было вестей. Это ещё ничего не значило. Может, он чрезмерно занят. Может, у курьера возникли сложности в дороге. Такое случалось не единожды. Но Маникан себе места не находил. Впрочем, это было его обычным состоянием последние два месяца. Весну он перетерпел, летом позволил себе осторожно радоваться, что всё меньше остаётся времени до воссоединения с графом, но в сентябре пришло письмо, в котором Гиш сообщал, что в армии задержится. Как надолго - до сих пор непонятно. Маникан внимательно следил за ходом военной компании. За осадой Маастрихта, за вторжением в Лотарингию, за морской битвой при Текселе. Но особенно его внимание было обращено на немецкие земли. В июне Гиш находился в Зосте, в сентябре сражался близ Оксенфурта, затем французы бросились к Ашаффенбургу, ибо Тюренн должен был не позволить имперским войскам переправиться по мосту через Рейн. Однако хитрый Монтекукколи* перешёл реку у Кобленца. Говорили, что теперь Тюренн вынужден отступать. Что он уже на территории, подвластной его двоюродному племяннику - курфюрсту Пфальц-Зиммернскому. Также весьма беспокоили слухи о плачевном состоянии дел в его армии. Якобы большая часть денег уходит на кампанию короля, Тюренн же почти ничего не получает. Спасать армию от голода ему приходится за свой счёт. Маникан не удивился бы, узнай, что Гиш тоже раздаёт свои деньги солдатам. Привычное беспокойство переросло в панику. Хотелось запереться дома и не выходить, пока Гиш не вернётся. Общение причиняло боль, требовало слишком много сил. Маникан был подобен оголённому нерву. Однако общаться было необходимо. Посещать таверны и кабаре, наносить визиты, чтобы собирать все новости и слухи. Но о том, что граф де Лувиньи собирается в Германию, он узнал от Эффиа. Маркиз прислал записку: "Услышал час назад и спешу вам сообщить, что брат вашего графа в самом скором времени собирается за ним. Гишу нездоровится, но, увы, подробностей не знаю". Это как же Гишу нездоровится, если ему нужен сопровождающий, чтобы вернуться? Маникан почувствовал, что задыхается. Но быстро совладал с собой. Ведь он только потеряет время, если начнёт метаться по спальне и воображать худшее. Лучше, не откладывая, ехать к Грамонам. Лувиньи только что выдержал неприятный разговор с отцом. Герцог де Грамон в который раз напомнил ему, что Лувиньи должен очень спешить. Без необходимости нигде не останавливаться. Есть быстро, спать мало. Как будто сам Лувиньи не понимал, что его путешествие – не праздная прогулка. Он ведь тоже волнуется за брата. И почему Гиш ничего не писал про свою болезнь? Пришлось это сделать маршалу Тюренну. Два дня назад в особняке Грамонов с ужасом узнали, что уже некоторое время Гиша мучает сильный кашель, стеснение в груди, что он похудел и ослаб. Тюренн каялся, что особого внимания на это не обращал, ведь не только солдаты находились в тяжёлых условиях, но и офицеры тоже. Из-за напряжения сил и скудного питания похудели все. Но случай сделал болезнь Гиша явной. Во главе отряда он должен был встретить и сопровождать обоз, наконец-то доставивший из Франции деньги, оружие и кое-какие продукты. Монтекукколи прознал про это и устроил засаду. Из отряда Гиша никто не выжил, а сам он даже ранения не получил. То, как он себя винил, не поддаётся описанию. Вбил себе в голову, что это из-за него армия не получит долгожданную помощь. На следующий день Гиш слёг. У него открылся жар. В этой ситуации могло утешить только то, что сейчас он получает должный уход. Армия Тюренна встала на отдых близ Кройцнаха*, и маршал воспользовался этим, чтобы доставить Гиша в замок курфюрста. Лувиньи надеялся, что опасения Тюренна преувеличены. Все на это надеялись. Однако герцог де Грамон сказал сыну, что вместе с ним поедет господин Брейер, врач, а также трое францисканцев. Если состояние Гиша ухудшится, куда бежать, чтобы в протестантском краю найти католических священников? Лучше иметь их при себе. Вспоминая, какое у отца было выражение лица, Лувиньи содрогнулся. Сейчас не найти в мире человека несчастнее, чем герцог. А что будет, если Гиш умрёт?... "Не смей думать об этом", - одёрнул себя Лувиньи. От герцога он шёл к себе, чтобы лечь спать. Время было ранним, но и пробуждение Лувиньи ждало раннее. В путь - с первыми лучами солнца. Однако пришлось со сном повременить. Слуга сообщил, что господин де Маникан умоляет принять его. Лувиньи заколебался. Очевидно, Маникан что-то прознал. Не просто так явился именно сейчас. Ведь за прошедшие месяцы и близко не подходил к особняку Грамонов. - Скажи, что я сплю, - велел Лувиньи, но, почувствовав болезненный укол совести, передумал: - Нет, погоди… Веди его в спальню. Маникан поклонился и сразу приступил к делу. - Господин де Лувиньи, я слышал, что господин де Гиш болен, и вы намереваетесь забрать его домой. Правда ли это? Лувиньи понимал, что вопрос порождён не любопытством. Перед отъездом Гиша в армию возобновились его отношения с Маниканом. И, похоже, то была не мимолётная интрижка. - Увы, господин де Маникан, - ответил он. - И насколько всё серьёзно? - Очень серьёзно. На мгновение отчаяние исказило черты Маникана, но усилием воли он сумел сохранить спокойный тон. - Господин де Лувиньи, позвольте мне поехать с вами. Первом порывом графа было отказать. "Это неуместно", - хотел сказать он. Однако затем пришла мысль, что если Гиш умирает, он бы хотел проститься с возлюбленным. Если выздоравливает, присутствие Маникана пойдёт ему на пользу. Наверняка герцог де Грамон не похвалит Лувиньи, если он возьмёт такого попутчика. Мать вообще будет вне себя. Но сейчас не имело значения, что они подумают. Важно что-то сделать для Гиша. Если Лувиньи побоится родительского гнева и сплетен, он себя до конца дней не простит. - Мы выезжаем на рассвете. Вам почти не остаётся времени, чтобы собраться. - Не страшно. Где вас ждать? Лувиньи задумался. - Пусть ваша карета ждёт в конце улицы. У вас ведь есть карета? - Найду. Лувиньи поразился тому, каким решительным выглядел Маникан. Куда-то подевалась вся его мягкость. Лувиньи был уверен, что откажи он Маникану, тот бы сам отправился в путь. Наверняка не сумел бы доехать, но попытался бы. - Господин де Лувиньи, чем именно болен господин де Гиш? Лувиньи хотел сказать, что чахоткой*, судя по всему, но только открывал и закрывал рот. Страшно было произнести это слово вслух. Казалось, стоит это сделать, как предположение станет истинной. Так и не решившись, он просто пересказал письмо Тюренна. Маникан слушал очень внимательно, становясь мрачнее с каждой минутой. Лицо его покинули краски, только глаза были подобны голубым топазам. - Благодарю, господин де Лувиньи, - сказал он. – Никогда не забуду вашу доброту. - До скорой встречи, господин де Маникан, - ответил Лувиньи. Когда Маникан ушёл, граф подумал, что не только герцог де Грамон бесконечно несчастен. Есть второй такой человек. Сев в карету, Маникан дал волю эмоциям. Его лицо скривилось, из глаз хлынули слёзы. Рот он зажимал ладонью, чтобы никто не услышал его стенаний. В том, что Гиш так серьёзно болен, есть доля его вины. Нет, не доля… Целиком и полностью виноват только Маникан. Потому что, будь он рядом с Гишем, заметил бы первые признаки болезни. И тогда бы он пошёл к Тюренну, убедил бы маршала отправить Гиша домой. "Успокойся, дурень", - велел себе Маникан. Впереди целая жизнь, чтобы мучиться угрызениями совести. Сейчас надо найти дорожную карету, кучер которой согласится ехать в Германию. Нелёгкое дело. Но у Маникана были деньги - спасибо Гишу, а с ними всё становится проще. К вечеру он уже подписал договор и расплатился. Кошелёк изрядно похудел, но Маникану было всё равно. Он доберётся до Кройцнаха любой ценой. Вернувшись домой, когда уже стемнело, он велел Дюфору собирать вещи. - Мы куда-то едем, сударь? – всполошился камердинер. - Я еду, ты остаёшься приглядывать за домом. - Как же вы без меня, сударь? И вы не сказали, куда собираетесь. - В Германию, Дюфор. Это опасно и тебе нет нужды рисковать собой. - Но кто станет вам прислуживать? Нет, сударь, нет. Я должен поехать с вами. За домом присмотрит наша Жанна. Маникан пытался спорить, но быстро сдался. Он устал. Да и не до споров было. Сборы и без того займут всю ночь. Дюфор притащил с чердака большой сундук, почистил дорожный костюм и сапоги Маникана. После стали решать, что с собой брать. Улучив момент, Маникан написал два письма: длинное Эффиа и короткое отцу. Последнему наверняка всё равно, что происходит с сыном, но на всякий случай стоит предупредить, что Маникана некоторое время не будет в Париже. Ближе к утру он почистил и смазал пистолеты. Отдал распоряжения кухарке. Та заохала и стала собирать снедь в дорогу. Однако хлопоты не отвлекали от мыслей о Гише. Маникан тонул в отчаянии. Вот бы повернуть время вспять. Сделать иной выбор. Поехать с Гишем. Чтобы заботиться о нём, оберегать его. Пусть бы Маникан надоел, пусть бы показался докучливым. Это всё неважно. Зато Гиш был бы здоров сейчас. В этом Маникан не сомневался. Он в ярости сжимал и разжимал кулаки. Стоял посреди спальни и не знал, куда деться, что сделать, чтобы унять душевную боль. Ещё до рассвета нанятая Маниканом карета прикатила к его дому. Дюфор помог кучеру поместить сундук на крышу. Через минуту все расселились по местам и карета тронулась. Маникана тошнило от волнения. Он боялся, что Лувиньи его обманул. Вдруг вместе со всей свитой граф выехал ночью? Что делать тогда? Маникан стал прикидывать варианты. Все они никуда не годились. Однако волновался он напрасно. Двадцать минут ожидания на условленном месте и показались кареты господина графа и скромная – францисканцев.