Бег

На мне ж с ума сошла анатомия. Сплошное сердце — гудит повсеместно. О, сколько их, одних только весен, за 20 лет в распаленного ввалено! (С) В. Маяковский

До победы оставалась неделя. В Берлине и его окрестностях той весной 45-го года одуряюще пахло цветущей сиренью. И это был запах свободы и страха. Такого количества войск в одном месте свет ещё, наверное, не видывал, обленившиеся солдаты ни строем, ни кучками ходить не желали, цеплялись к «студебеккерам», залезали на танки, садились на передки артиллерийских установок. Все ждали часа победы и боялись его, никому не представлялся мир без войны. Тем более мне, ведь война дала мне очень много. Всё, чем владел повзрослевший Леонид Филатов, было плодом этой войны - и непревзойденные навыки, и дарившая смысл и жажду к жизни любовь, и самая моя взрослость, пришедшая с глубоким пониманием сути происходившего с нами. Будущее пугало меня, а Алёша смотрел уже куда-то вперед, возможно, на свою Ляйпцигер-штрассе, возможно, ещё дальше. Лёшка вернулся домой, я же казался себе лишним и бесприютным. В город мы заходили с юга, со стороны Потсдама, Алёша хорошо знал местность, и мы с Григорием Ивановичем безбоязненно следовали за нашим проводником. На одном из ключевых перекрёстков пришлось притормозить, в заброшенном здании промышленного типа засела парочка немецких снайперов, они подстреливали проезжавшие автомобили и неосторожных, что высовывали головы в их зону поражения. На дороге образовалось подобие пробки, и один недовольный генерал уже было раскричался, но никто не желал словить пулю в последний день, мы, конечно, тоже, но Калтыгин быстро пресек наши попытки пойти в обход. Растолкал широкими плечами вояк и тихо приказал "работаем". Я присмотрелся к окрестностям, решая сразу забраться повыше, чувствуя себя Великим Снайпером, наметил опору моста и попросил Алёшу прикрыть. К 45-му уровень слаженности наших действий достиг апогея, мне всегда хотелось посмотреть на нашу группу со стороны, но я смотрел изнутри, смотрел спиной, третьим глазом, чувствовал Лёшу и Григория Ивановича также ясно, как собственные руки. Но, видимо, общая растерянность, или самонадеянность, сделала своё дело - я глупо подставился и поймал ту самую последнюю пулю в последний день. Чудом она не пробила каску, и я просто отключился на пару мину, пока мои товарищи уничтожали остатки вражеской армии. Тут же от крикливого генерала мы получили отпуск, и, добравшись без дальнейших приключений до старого города, распрощались и с Калтыгиным. - Я вот что вам, ребятки, сказать хотел, давно хотел. Война, вроде, кончилась, но проще нам с вами от этого не станет. Больше других умеем, больше других знаем, чего другим и вовсе знать не положено. Так что ежели что случится, никто нам кроме нас самих не поможет. Поэтому и на гражданке держаться нужно вместе. Ну, как минимум, друг друга из виду не терять, - вот что отец-командир сказал нам, отправляя на Ляйпцигер-штрассе. Внутри тогда от его слов все похолодело, потому что наступило время думать, наступило время вспоминать, сколько раз нас хоронили, и гадать, когда и при каких обстоятельствах похоронят в следующий. Первым пунктом Алёшиной программы на Ляйпцигер-штрассе вписано было поголовное изнасилование, и поскольку это меня шокировало своей бессмысленностью именно для нас с ним, Алёша привел в оправдание чьи-то мудрые сочинения. Все первоисточники свидетельствовали: победителю принадлежат трофеи, а на разграбление и насилие отводилось три дня ровно, и повелось это с Древней Греции. Однако, "Грецию" с её планами Лёша отодвинул, поставив меня в приоритет, что приятно грело сердце, хоть меня и пугало его в пружину сжатое злобное возбуждение. Я понимал, что к предстоящим действам он шёл всю взрослую жизнь, всю войну, и если надежды его на мщение окажутся неоправданы из-за его или моих моральных принципов, это могло его сломить. Но рану мою он обрабатывал с такой нежностью и осторожностью, что я понял - он держал себя в руках гораздо лучше меня. Вошёл в свой дом так, словно покинул его вчера, словно не жили тут чужие люди последние десять лет, словно все на тех же местах, где и было оставлено его матушкой. И пока я осматривался, жадно цепляясь взглядом за фисгармонию, Алёша нашел аптечку и усадил меня за стол. Перебинтовал мне голову, после чего поцеловал в макушку, в лоб, в губы, и сказал, что это мой новый заговор от пуль, что эта - была последняя, коснувшаяся меня. И без страха сглазить скажу, что заговор Лёшкин работает до сих пор. А после по заветам нашего командира Алёша нашел алкоголь: херес, вино, травяные настойки; отхлебнул всего понемногу, по-мещански дегустируя, и отправился на поиски роковой фрау, я, разумеется, побрел следом, становясь его тенью, препятствовать, как и потворствовать ни в чём не собирался, но быть рядом - то была наша обоюдная потребность. Блокфюрерин Фогель нашлась в своей квартире на первом этаже, позорно спрятавшись под стол, она не вызывала ничего кроме презрения даже у меня. Орал Алёшка страшно, гневом его мгновенно заполнилась комната, буря отражалась от стен волнами, те захлестывали и меня, и фрау, и самого Лёшу, но убить её он так и не смог. Жажда мщения сменилась в его взгляде глубокой усталостью, прошлое отступило, обрело призрачные очертания, оставив на сердце только шрамы. Незаживших ран больше не было. Алёша потребовал у фрау её дочерей для исправления немецкой расы, жратвы и сирени. Девочки - Кристель и Лизхен - сами выпорхнули из соседней комнаты, готовые отдаться нам - молодым и красивым - без тени сопротивления. Хоть и юны они были, да трезво-расчётливы не по годам, два приятных офицера всяко предпочтительнее взвода солдат. В те дни количество изнасилований доходило до нескольких сотен тысяч, наше же не состоялось. Наиграно-веселые девочки явились к нам с корзиной угощений, шнапсом, заказанными ветками сирени и, о чудо, почти новеньким "Вельтмайстером", и хотя всю войну я был верен своей "Кантулии" не попробовать этот инструмент я не мог. В тот день мы танцевали, орали песни, очень много пили и слушали радио. Над Рейхстагом взвилось красное знамя, исправление немецкой расы прошло смазано и довольно стыдно, несмотря на выпитое. К ночи Кристель и Лизхен были изгнаны домой к матери, и все же желанную защиту они получили - Алёша изготовил и выдал им справку о том, что они — активные участницы антифашистского движения, а ещё снабдил их найденными в отцовском тайнике украшениями, камушки, как мне показалось, были настоящими. Самой главной обнаруженной в том тайнике ценностью были паспорта, печать с визой и карманный фотоаппарат. - Швейцарские,​ - оценил Алёша.​ - И шведские. Чистенькие. Со штампом консульства. Без фотографий... Сиганем? - Куда? - Куда хочешь. Швеция, Швейцария. Сейчас открыты границы с Францией, Бельгией, Голландией. Бежим? - Зачем? - он говорил шепотом, я почему-то тоже и задавал глупые вопросы, ответы на которые мне были известны. - Потому что нам уже житья не дадут. Я, кстати, в розыске. С 1938-го. Или даже раньше. Я молчал, и Алёша прекрасно читал на моём лице все сомнения мои и страхи. Кем я был здесь, в Европе? Потерянным советским юношей, до двадцати годков не видевшим ванной комнаты, чуждым цивилизации дикарём, который со своим акцентом едва сходил за саарбрюкенца. Но поддаваться моим страхам Алёша не собирался, пообещал подготовить для нашего побега почву - сгонять в Швейцарию к родственничкам, убедиться, что нам было куда бежать, а потом вернуться за мной. Так и условились встретиться здесь же через два дня, а ночь ту провели только вдвоём. Лёшенька познакомил меня с прелестями настенного нагревателя и ванны, мы долго отмокали в горячей воде, я лежал у него на груди, а он пил вино и рассказывал мне про Альпы. Как ездил с родителями дышать горным воздухом, катался на велосипеде по высокой траве на бескрайних лугах, как пахли цветы, и как мне там понравится - дышать, держась за руки, свободой. Кровать была огромной, могла вместить пятерых, но мы лежали, прижавшись друг к другу, сплетая ноги и руки, смотрели друг другу в глаза, пугающе блестевшие в темноте, и любили друг друга до самого рассвета. Не знаю уже, чувствовал ли я тогда в наших поцелуях горьковатый привкус предстоящего расставания, но утром отпускал Алёшу с тяжелым сердцем. Фрау Фогель отдала нам в благодарность за сохранение жизни совсем новенький бордовый мерседес своего племянника, на нём мы и уехали из города той же дорогой через Потсдам. Без затруднений по новеньким документам миновали блок-пост, и чуть дальше по дороге расстались. Лёшенька обнял меня и сказал что без меня все это не имеет никакого смысла. - Воевал я за Ляйпцигер-штрассе, а жить теперь собираюсь для тебя. Ни о чём я так не жалею в своей жизни, как о том, что сразу не поехал с ним. Кто знает, авось бы прорвались вдвоём. Но тогда я остался один в тишине потсдамского леса, оглушённый и раздавленный внезапной силой недооценённой мною когда-то Любви.