Все суета

Правда в том, что первый раз Нюнчика был далек от предела мечтаний. Прознав, что Снейп – омега, Джеймс гоготал, как умалишенный. Оба – гриффиндорцы, однако Блэк никогда не обладал тем нездоровым упорством и необъятным эго, коими был наделен преподобный Поттер. Сириус замечал что-то за Нюнчиком: жеманность, подавленный взгляд, нескладную зачаточную утонченность. Когда за Снейпом засеребрилась тонкая нить характерного запаха – все встало на свои места. Блэк не особенно удивился, обнаружив одним апрельским послеполуднем фамилии Снейпа и Поттера на карте мародеров. Надписи стремительно покидали замок. Джеймс не мог упустить момента заклеймить, унизить, возобладать. Поттер присваивал даже то, что ему вовсе было не нужно – лишь бы оно не досталось кому-то еще. Блэк не собирался ничему препятствовать – эта омега ему не принадлежала. Разумеется, он тогда ничего не сказал Лили Эванс – она почувствует сама, только все равно промолчит. Альфы рождены брать. Они с Джеймсом столкнулись тогда у Гремучей Ивы. Тот кивнул головой в сторону лаза и самодовольно хмыкнул: мол, я закончил, можешь и ты взять свой кусок пирога. Сириус неодобрительно нахмурился, инстинктивно сжал кулаки. Поттер братски похлопал его по плечу: расслабься, друг. Северус нашелся в пыльном углу Визжащей хижины, сверкая дикими глазами и нечленораздельно мыча: звуки эти едва ли звучали эротично. Иглы заходящего солнца пронзали дом, словно куклу вуду; втыкались в густой запах омеги и секса. Да, Сириус Блэк был альфой, но он не кинулся бы на Снейпа даже под страхом гильотины: маг был облеплен соками Джеймса, словно яблоко – карамелью. Блэка даже замутило от тошнотворного мускуса. Он сел на щербатые доски, и, прислонившись спиной к стене, вытянул ноги, не сводя взгляда с Нюнчика. На его шее красовалась кровавая рваная метка, но он не выглядел счастливым или удовлетворенным. Сириус не жалел Снейпа. То ли чувствовал в нем стержень, то ли унижать не хотел. Так или иначе, Северус пошел за Поттером добровольно. Может, он был тайно влюблен, может - просто расчетлив: теперь ни один альфа и близко не подойдет к меченой омеге. Может надеялся, может провоцировал. Может быть и такое, что Северус стал жертвой собственной сущности, ликующей от предвкушения, только и мечтавшей, чтобы оттрахали. Чужая душа – потемки. - Ты принимал контрацептивы? Снейп встрепенулся. - Тоже хочешь? – зло бросил он, подтягивая тощие ноги. - Нет, Нюнчик, от тебя разит Поттером, - Блэк сморщил нос, будто в подтверждение, – Подавители? Контрацептивы? Гормональные? – продолжил он допрос. - Это не твое дело, - шипит из угла, змеюка. Да, Снейп прав. В конце концов, об этом должен был задуматься Джеймс. Блэк знал, что запах Нюнчика выдаст его с головой, сделает еще большим посмешищем. Того горше – в глазах слизеринцев. Знал, что некому было просветить его в столь деликатных вопросах. Блэк достал палочку. Снейп дернулся. - Экскуро. - Одевайся, - большой черный пес внутри щерился, нервно грыз заднюю лапу, - бегом, Нюнчик! - стенал глазами, обнажая белки. Полнолуние. Сегодня – полнолуние. Закат рдел и кровоточил. Скоро, очень скоро ворвется зверь, что растерзает его, раскидает ошметки. Люпин. - Шевелись! – не своим голосом заорал Блэк. Снейп только и сумел, что накинуть мантию поверх наготы. *** Кажется, та гостиница величалась «Гарцующим Гиппогрифом» - или чем-то аналогичным. Оба были не в себе: Блэк – в ярости, Снейп – в беспамятстве. Да и имеет ли это значение? Блэку предстояло разбирательство с венценосным директором, а Снейпу – зуд в заднице на ближайшие три дня. Поттер же изобиловал невинностью и беспричастностью: классический преподобный Поттер. По случайному стечению обстоятельств не разминулся с Блэком у лаза в Визжащую хижину, куда, надо полагать, от домогательств и насмешек, скрылся печально известный Северус Снейп в первый день своей самой первой течки. Разумеется, Блэк знал об этом и не только. Не вызывает сомнений, что именно он пытался подстроить встречу беспомощного Нюнчика с беспощадным зверем Римуса. Боги, не классический сценарий ли? Каждому второму известно, насколько эти двое ненавидят друг друга. Но вот – прошло больше десятка лет – а никто так и не узнал, чем закончился для них тот вечер. В холл гостиницы тогда ввалились двое: первый – заплатил галеонами, второй – цеплялся крючковатыми пальцами за шею первого. В номере на третьем этаже было затхло и пресно – вот как сейчас на Гриммо – но сухо. Пахло сосновыми бревнами и омелой. Тусклая керосинка. Мансарда. Односпальная кровать. - Блэк.. - Что это, Блэк? – вжимая-вжимая-вжимая прутики-пальцы чуть ниже левого бронха. - Птенчик, - прохрипел Бродяга, постучав костяшками пальцев о клетку из ребер, – Там крошечный чокнутый птенчик.