Все суета

Сириусу Блэку, звездному лучезарному мальчику, было несвойственно погружаться в глубокие раздумья и испытывать чувство ностальгии: он привык сиять, гореть, блистать, а не греть кости у тлеющих головешек. Но не мог не поднять взгляда на окно третьего этажа захудалой лачуги в Хогсмиде, когда предоставлялась такая возможность. Иной раз ноги сами несли его: под полотном дождя или порханием снега, но чаще – в убранстве заката. Когда силуэт горничной, взмахами палочки напоминал о смутно-знакомом, смутно-забытом. В тот памятный вечер полгода назад, в том номере царила лихорадка и уединенность. Северус стонал и ерзал, а Блэк – испуганный – сидел на полу, на коленях. Он видел перед собой живое, лишенное ласки. И это пугало. Его альфа – тонко настроенный инструмент – ловил вибрации желания, возбуждения, необходимости. Но, альфа этот, был бессилен. Сердце было дирижером в этой партии. Оно грохотало и стенало, когда тщедушный омега тянул руки в бреду и полузабытье. Они так и уснули. Целомудренно. Когда Сириус отважился занять место в углу кровати, покуда усталость взяла свое. Он никому не расскажет, как мальчик, по имени Северус Снейп, рыдал, зарывшись лицом в его мантию. Благодарно, в голос. Страдал от унижения, когда тянул, уцепив за запястье, руку Сириуса к каменному члену, а тот, успокаивающим жестом, лишь гладил ладонью тощий гладкий живот, а руку возвращал обратно – мягко и плавно. - Я не Джеймс, - отзывался он глухо, - Не Джеймс. Северус же льнул к шее, к ямочке за ухом, чтобы втянуть запах, попробовать языком и убедиться – не Джеймс. И тонко, надрывно застонать. Сириус долго разглядывал старого недруга, когда тот, наконец, уснул тревожным сном. Убрал черные волосы за ухо, чтобы лучше рассмотреть лицо. Мягкая кожа, выразительный нос, розоватые губы, темные, от недосыпа, веки: все как у обычного человека. Ладони, пальцы, аккуратные ногти, костлявые щиколотки. Что делало конкретно этого человека посмешищем, жертвой издевок? Недолюбленное тело, чисто физиологически – абсолютно такое же, как у остальных. Угловатое. Где-то – утонченное. Человек, произведенный человеком для человека. Но, и с первым, и с последним – Нюнчика постигла неудача. Виноват ли в этом он – едва ли. Каким монстром может стать человек, которого никогда не обнимали? Тело его хотело, нуждалось в том, чтобы его полюбили – как маленький ребенок, не знавший ласки. Сириус не мог этого сделать, Джеймс – не желал. Только ли сейчас у Блэка заболела душа? *** Следующим днем, он недолго мозолил глаза зельевару. Мысль о том, что он вторгся в запретное, воткнулся в опухоль – не оставляла рассудок. Он прятал глаза, когда ставил лекарства на тумбочку. - Ты сообразительный, разберешься. Тем и закончилась та история полугодовалой давности. Только для Блэка она не закончилась. Он ревностно тянул носом шлейф, оставляемый Снейпом – в надежде и сострадании. *** У Поттеров состоялась помолвка. Это был удар под дых для них обоих. Запах Поттера ослабевал, выветривался. Сириусу это дарило надежду. Северусу – неопределенность, суеверный ужас и беспокойство. К тому времени в чахлом мальчишке расцвел талант зельевара. Блэк же все чаще предавался меланхолии, бродя с совершенно определенной целью по коридорам замка, но не находя ответа иль утешения. Его альфа артачился – последние четыре попытки провалились. Он знал. Не верил, отрицал, бил стены, падал с метлы (драматичный молокосос). Он был смелым, сильным, жестким, гранитным. Но вода – камень точит. Он знал, что ему нужно. Он боялся, когда Северус к нему придет, но был уверен, что это неизбежно. Так и случилось. *** Блэк послал сову. Время – эфемерная величина, сколько его утекло – пойди разберись. Он сидел на той же кровати, в той же комнате на третьем этаже. Когда Северус вошел в захудалое здание – Блэк понял сразу, альфа вскочил в стойку. - Уходи, если сомневаешься. Но Северус сделал шаг вперед, запирая за собой дверь. Этого человека сложно было сравнить с униженной год назад омегой, жертвой – или соблазнителем. Эбонитовый прут – ровный, натянутый, несгибаемый. Черный человек. Блэк невольно затосковал по мягкой подати, теплым щекам, горячему дыханию. То был неживой человек ныне: монумент, обелиск. Скорбь, обличенная статуей. - И кто из нас явился на казнь? – самоирония – тоже выход. - Я не шучу, Северус. Я не могу. Я влюбился в тебя. Усмешка вышла паралитической судорогой. - Когда твой птенчик превратился в стервятника? - Когда ты одернул руку. Одичалый порыв. - Ты позволишь? Снейп позволил. Впервые Сириус целовал эти губы, эти скулы, эти ладони, эти запястья. Вот оно – то первородное, что будет преследовать их больше десятка лет. Он не пускал руки ниже талии – неуважительно. Душок Поттера искажал изысканный запах. Губы Сириуса властвовали над кожей, но метка Поттера склабилась из-под высокого воротника. Даже сейчас. - Как я мог тогда, Северус? Я даже теперь не могу. Он цепляет тонкую длань, кладет на причинное место, что все еще глухо. -Я не могу, Северус, - едва не ревет зверем. Снейп усмехается. Горько. - Ты не понимаешь. Блэк чертит линии похоти поверх его мантии. Вкрапляет поцелуи между черными бездыханными прядями. Отводит их за уши, падает в пустые глазницы. Пытается вспомнить стройные ноги и ягодицы – истинное богохульство. Кто отважится осквернить живое, живое-неприкосновенное? - Ты все еще принадлежишь ему, - и вопрос, который прозвучит не единожды, - зачем ты пришел?