Все суета

Сириус молитвенно сдвинул брови, псина внутри протяжно выла. То был молебен по времени, плач по лунным циклам, древесным кольцам. - Давно это произошло? - Сразу после смерти Поттера. Сириус усмехнулся. Они оба выли – каждый в своей клетке, годы напролет. Лебединая песнь, напалм, бомба с часовым механизмом. Он ткнулся лбом в ключицу Снейпа: словно палач попался недобросовестный, не дорубил, как с Почтибезголовым Ником. Руки поползли вдоль позвоночника, пальцы обогнули лопатки. Ткань зашептала. Дворняга дышал жадно, вытягивал из шеи зельевара его омежий запах, из мантии его, из нитей нательной рубахи, из кончиков черных волос. Так непривычно и сладко было не чувствовать в нем примеси Поттера - даже такой ценой, даже большей. Чего греха таить: в дни отчаяния и ярости, Сириус готов был сам свершить акт возмездия. - Почему ты все еще один? Снейп не ответил. Пальцы его сильные, обмужавшие, ласкали затылок нежными воздаяниями. Склонив голову, мужчина прижался губами к седому виску. Поднял дворняжье лицо, подцепив за подбородок. Черным криком метались тени в глазницах. Нежность костлявой рукой терзала сердце дворняги, впивалась в мышцы останками пальцев. - После стольких лет? - Всегда. Не по Лили той ночью выл Северус, в дамблдоровом кресле свернувшись ничтожеством. Всю прошлую жизнь, до Азкабана, Сириус пребывал в довольстве и неге, в безотчетной, беспощадной, но умопомрачительной тяге к Северусу. После гибели Поттеров – смотрел бесконечно в лица дементоров, в спины их, мудрыми собачьими глазами, устроив морду на лапах, скуля по своему человеку. Даже им не удалось разодрать его душу столь же изысканно, столь искренне и неизбежно, как сделало сие время и неизвестность. Непреложный обет – не худшее из всех зол. Блэк откинул голову и расхохотался. Чисто, громко, раскатисто, очищающее. Поднял лицо, блеснув исслезенными скулами. Счастливый, светлый, озарил ненастный вечер, сменил стук дождя звоном хрустальным, флейты свирелью. Обнял крепко зельевара, оторвал от земли в ребяческой выходке. Дух воспарил, жилы полнились благодатью, благодарностью. Северус стрелял взглядом свирепо, мял брови недовольством, но и его губами играла улыбка: слабая, полупрозрачная, недоверчивая, но вознадеянная. Тучи прочь устремились с лица поднебесья. - Идем за мной. Показалось ли? Или улыбка действительно поползла шире, заступила на щеки? Если и так, Блэк ее не увидел. *** Спальни на третьем этаже не имели портретов и гобеленов – и в этом было их преимущество. Им Сириус предпочел собственную спальню. Обнажать избитое тело и воспрявшую душу – что может быть хуже под взгляды лиц с древа? Династия Блэков сверлит полусотней пар глаз спину неблагочестивому отпрыску – облажался, опорочил досточтимое имя. Смотрят глаза те на бедра Северуса. На руки его и простыни. На маслянистую копоть окон и грибок у основания люстры. Пепелят кожу зельевара, пригвоздив того к стылым, затхлым, сырым покрывалам. Хуже не придумаешь. Спальня с камином – достойное решение. Пламя свершает порочное действо в каменном лоне: ублажает, вылизывает, пожирает поленья. Те изнывают, лопаются, крошатся, шипят… Но сияют. И так восхитительно обрамляют скулы Северуса, овал лица его, фигуру - янтарными всполохами. Метафора, прелюдия. Ее сложно понять, если тело сокрыто. Обелиску зельевара – того горше, но Блэку важно, нужно показать. И он, взмахом палочки, затворяет дверь: пути назад больше нет. Бросает ее небрежно, к поленьям и пыли. «Смотри: я безоружен, я уязвим, я полон боли и крови, я надеялся – ты примешь это». Он не гнушается наготы - Северус уже видел его уродство, его истлевшие мышцы, вогнутые неестественно кости, желобы на ягодицах, плащаницу блеклой кожи. Но сначала. Пальцы шелестят тканью, неудобными узкими петлями – десяток их на черном плаще целомудрия. Снейп недвижим, губы стянуты нитью, черным жертвенным пламенем зияют дыры глазниц. Одеяние падает. Чинно и ритуально, не сравнить с первым опытом. Еще рубашка, брюки, нательное белье… Все к Мерлину – зельевар переступает по стылому булыжнику пола, ежась, передернув плечами. Блэк любуется. Снейп рвет пуговицы на вельвете – пиджак нараспашку. Дворняга перехватывает руки – порыв - сминает омегу, бросает навзничь на узкое ложе. История повторяется? Нет. Северус тонко вздыхает, молебно стонет, в неумолимом жесте двинув коленями. Сириус чувствует похоть. Тесноту в паху. Свою омегу. Снейп глядит снизу вверх на альфу, соки стекают на простынь, запахи обрамляют тело, захлестнув спальню. Он двигает бедрами – безотчетно, инстинктивно, себя за то презирая, но смотрит на Блэка - и глаза его черные маслянисто поблескивают. Поволока пленяет смятенный разум. - Ты помнишь, сколько раз я хотел это сделать? – Блэк неторопливо, осторожно спускает со скалистых бедер брюки. - Я помню, сколько раз ты не смог, - выплевывает едко. - Это «Круцио», Северус.