Равновесие

На душе глюка было легко. Это заняло время, но после запоздалого первого свидания, давно назревшего похода в замок властителя негатива и последующего прояснения чувств со своим красочным идиотом, самые сильные из его тревог наконец-то улеглись, дав разрушителю долгожданную передышку от эмоциональных качелей. Вспышки дежавю не прекратились, но даже они уже не дезориентировали так сильно, и их с Найтмером договоренность обещала дополнительно помочь с этим. В общем и целом, стало… спокойнее. И все же, одного кусочка пазла все еще не хватало. Вещь, неразрывная с его прошлым и преследующая его в каждом из возвращающихся к нему образов. Или точнее, не столько вещь, сколько место. Загрузочный Экран. С тех пор, как на Эррора впервые обрушился тяжкий груз памяти, мысль об этом не давала ему покоя, но из-за нестабильности своего состояния он не спешил туда возвращаться. О, да, проклятый клочок пространства до сих пор существовал. Глючный отыскал координаты уже какое-то время назад, но опасался их трогать, не смея взглянуть даже через одностороннее окно, в ужасе от того, чем это может обернуться. Он до сих пор не мог смотреть на свое отражение без зависаний, что уж говорить о настоящем визите в невольную обитель его предыдущей жизни? Проблески воспоминаний были одной историей, но это… Это казалось слишком реальным. И все же, разрушитель не мог отрицать эту тягу в своей душе. Едва тлеющая искра болезненного любопытства. Его прошлый дом. Его старая тюрьма. Изменилось ли что-то, когда он ушел? Хотел ли он знать? И если да, безопасно ли проверить? Его самочувствие значительно улучшилось — достаточно, чтобы вернуться к этой идее и всерьез рассмотреть ее, но что, если ему не понравится увиденное? Что, если он войдет и вновь застрянет? Что, если… — Эррор? — вклинился в его мысли посторонний голос, и что ни говори, а такой ласковый и искренне обеспокоенный тон его кальмару до сих пор не шел. — Все в порядке. Ты же знаешь, тебе не обязательно это делать. Глючный стиснул зубы и наконец перестал пялиться в пустоту перед собой, обернувшись на хранителя, что стоял чуть поодаль и переминался с ноги на ногу, явно не зная, куда деть руки. Обычно, когда разрушитель вот так уходил в себя, трогать его было плохой идеей, но в этот раз Эррор понял, что на самом деле жаждет контакта. Хоть что-то, чтобы заземлить его в реальности. Он с усилием разжал стиснутые кулаки и потянулся к художнику, осторожно переплетя их пальцы. Глюки немедленно взбесились, но жжения не последовало — не в последнюю очередь из-за перчаток, с которыми страж никогда не расставался — и вместо этого чужая ладонь отдавала знакомой освежающей прохладой. — Я знаю. Я хочу этого. Просто… Разрушитель поморщился и нервно прикусил языки. Хотелось как обычно съязвить и отмахнуться, что с ним все хорошо, но он знал, что это не так. Он уже прояснил этот момент с Найтом. И хотя просить о помощи было сложно, Эррор должен был напомнить себе, что это не слабость. Эта мысль была чуждой в его разуме, не принадлежащая ни одной из его версий и вместо этого вбитая в него раздражающе настойчивыми стараниями Блу, но к этому моменту у глючного не осталось сил заботиться о том, что он поддается чужому влиянию. Прошли месяцы с тех пор, как он мог назвать хоть одну из всплывающих в его голове идей по-настоящему своей. И даже если это было признанием уязвимости, это был Инк. Его любимый, его партнер. Разрушитель мог быть честным с ним, хотя бы иногда. — Ябоюсьидтиодин, — слишком быстро выпалил он, порывистая фраза едва различима сквозь бушующую статику, но хранитель услышал. Как — Эррор был без понятия, страж просто обладал этим необъяснимым даром понимать его вне зависимости от степени засоряющих его речь помех. — Ох, — мягко выдохнул художник, с бесконечной поддержкой, но без жалости, зная, что глючный презирает подобный тон, и потому особенно аккуратный с этой конкретной смесью. — Ты не один. Я с тобой, — заверил он, и хотя его голос оставался нетипично нежным, по алым отблескам в глазах было видно, что возражений Инк не примет. Они были в этом вместе, и хотя в любой другой день разрушитель закатил бы глаза на подобную слащавую чушь, в этот раз он лишь слабо улыбнулся и благодарно подался ближе, облокотившись и практически навалившись на своего партнера, игнорируя колючие лаги, что вновь зашипели на контакт. Из-за разницы в росте это было немного неловко, но страж был обманчиво силен, и ему не составило труда поддерживать глюка, даже когда тот перенес почти весь свой вес на него. — Спасибо. Правда, — прошептал Эррор, хватаясь за хранителя как утопающий за спасательный круг, а затем устало выдохнул, вновь обернувшись на пустой угол комнаты, что он сверлил взглядом добрый час до этого. — Скорее всего меня накроет, — пробормотал он ровным, смирившимся тоном. Это был просто факт, и само принятие этого уже было довольно большим прогрессом. Но между мысленной готовностью к чему-то и настоящим физическим столкновением со своими страхами была очевидная разница — и глючный до сих пор не мог найти в себе решимости на этот второй шаг. Довольно иронично, учитывая, что согласно его прошлому, решимость составляла добрую половину его магии. Объясняло цвет его глазниц, а также то, почему он был таким упертым в некоторых вещах, но к сожалению, эти вещи включали в себя сопротивление переменам, и в данном случае это скорее вредило, чем помогало. — Воспоминания? — понятливо хмыкнул художник, и разрушитель кивнул, инстинктивно уткнувшись в чужую шею, находя утешение в том факте, что Инк не отстранился. Каким бы любителем тактильного контакта страж ни был, у него тоже существовали свои границы, и только Эррору была позволена такая близость. Это было немного, но это возвращало чувство контроля, которого глючному так отчаянно недоставало в последнее время, вытянув из него еще один кусочек откровенности, даже когда его нервы вновь подскочили, прерывая речь все более резкими сбоями: — Мне к-кажется, я смогу лучше обработать их с-сейчас. Н-но если нет… Если я-я отключусь… Я хочу посетить это м-место, но я не хочу в н-нем оставаться. Б-больше никогда, я просто не м-могу… — Темные кости сотрясла отчетливая дрожь, и это был не только голос, что ощутимо скакал и рябил, но как будто весь его образ пытался рассыпаться на пиксели в чужих руках. Впрочем, хранителя это не смутило. — Я вытащу тебя. Любой ценой, — с той же непрошибаемой уверенностью пообещал он, даже капнув на язык красной краски, чтобы придать заявлению силы. Обычно этот цвет отвечал за злость, но в скромных дозах был куда менее опасен, не доходя до агрессии, но все еще наполняя художника яркой решимостью. — Ты мой. Я сказал, когда мы начали встречаться, ты от меня так просто не избавишься. Просочившиеся в слова собственнические нотки заставили разрушителя покраснеть, принеся толику столь желанного облегчения, и в еще одной волне благодарности он повернул голову и поцеловал своего милого идиота в щеку. Такая спонтанная привязанность была не в его стиле, но это лишь значило, что кальмару лучше ценить момент — даже если из-за нечеткости его формы Эррор едва ли представлял, как это должно было ощущаться. К счастью, если судить по украсившему чужие скулы ответному румянцу, жест был воспринят хорошо. Глючный в последний раз глубоко вздохнул, пытаясь вернуть себе некое подобие собранности — и в прямом и в переносном смысле — и наконец боязливо потянулся к своей магии, пробираясь к проклятым координатам. При этом часть его наивно надеялась, что это не сработает, или может, сработает с трудом или странными побочными эффектами, но пространство подчинилось как обычно, расступившись в привычном и совершенно не особенном подлагивающем окне. Содержание также не впечатляло. Место по ту сторону было… скудным. И именно таким, каким он его помнил — если собрание рваных обрывков считалось. Но даже без них, хватило лишь мимолетного взгляда, чтобы разрушителя окатило уже знакомое чувство дежавю с калейдоскопом всплывающих образов, что накладывались на окружение и размывали границу между видением и реальностью. Первым в глаза бросилась густая, давящая темнота, что составляла большую часть этого места и казалось, уходила в бесконечность, но на деле была крайне тесной и замкнутой, каждый раз выходя к единственному клочку света и крайне неуместному пятну зелени в самом центре. Идеально круглая поляна, на которой он в свое время от скуки пересчитал каждую травинку, застрявшая во времени так же, как и он сам. Последний якорь материальности, что буквально заземлял его больше раз, чем он мог сосчитать, и в то же время постоянно напоминал о его плачевном положении своей неизменностью. Стебли никогда не увядали, но и не росли. В особо плохие моменты он пробовал вырывать их и даже выжигать бластером, только чтобы клочок природы вернулся в нетронутое состояние прямо на его глазах. Так же как его раны, что не становились хуже, сколько бы он ни ковырял их, как его кровь, что постоянно пачкала все вокруг, только чтобы испариться без следа и продолжить течь, как сломанная зацикленная анимация. В каком-то смысле это было подходяще. В конце концов, это был Экран Сохранения. Единственный момент, зафиксированный и растянутый на вечность. Здесь не существовало изменений как концепта… Пока это забвение не прервала наконец явившаяся по его душу Смерть. Жнец кардинально перевернул всю его жизнь, но что важнее, бог наконец-то смог привнести что-то новое в его обитель. Буквально. По довольно очевидным причинам, языком любви Рипера были подарки, так что не проходило и дня, чтобы мрачный визитер не притащил ему что-то из мест, что он посещал по работе. Не все из этих «сувениров» обязательно оставалось — глюк никогда не был барахольщиком и настаивал на опрятности своего жилища и до своего преображения, но сама возможность вновь увидеть вещи извне определенно ценилась… даже если это было горько-сладкое чувство. Напоминание о том, чего у него больше никогда не будет. Что жнец мог приходить и уходить по желанию, тогда как он все еще застрял тут. Что несмотря на то, сколько материальных благ тот мог предложить, даже буквальное божество не могло подарить ему другой пейзаж, небо, свободу… Но даже так, некоторые из подношений впечатлили его достаточно, чтобы глюк принял их по-настоящему, и которые теперь заполняли в остальном непримечательное пространство. Раскладной диван с бонусом в виде одеял и подушек — Рипер был крайне горд, что нашел в одной из вселенных эту странную непачкающуюся ткань, и что ни говори, а было приятно наконец-то заснуть на чем-то кроме травы. Куча книг — многие об астрономии с детальными звездными картами, но главное, наконец-то что-то, чтобы скоротать бесконечное несуществующее время, не варясь в собственных мыслях. И его когда-то любимое — магический прибор, проецирующий иллюзию космоса вокруг без необходимости материальных стен — не планетарий, но космический навигатор из какой-то научно-фантастической АУ, самое близкое к настоящим звездам, что он мог получить в этой дыре. Однако самым заполненным уголком без сомнений была «кухня». Несколько столов, переносная электрическая конфорка, набор посуды, навороченная кофеварка и даже мини-холодильник, необходимости в котором строго говоря не было. Без времени, в этом пространстве ничего не увядало и не портилось, хотя процесс термической обработки все еще происходил как обычно. В чем была разница, и от чего это зависело, никто не знал, но по крайней мере это значило, что он мог готовить как обычно. На самом деле ни ему ни его божественным гостям не нужно было есть, но ему нравился сам процесс. Это увлекало, почти так же, как теперь это делало вязание, а заодно приносило хоть какое-то чувство нормальности. Стоило признать, что с этими дополнениями, Экран Сохранения выглядел почти… уютно. Как дом без стен, в котором он на самом деле построил жизнь для себя. Но позолоченная или нет, это все еще была клетка. Место, которое он ненавидел всей своей душой, место, где он впервые познал любовь, место, что он в итоге потерял и забыл… Так много противоречивых воспоминаний, эмоций, импульсов, и все они обрушились на разрушителя как ведро ледяной воды, стоило ему ступить через кромку портала. Плохое… Но также и хорошее. Эррор тяжело сглотнул, чувствуя, как его разум плывет и путается от переизбытка информации, но поворачивать назад было поздно. Колени подкосились, и он обнаружил, что художник вновь подхватил его, удерживая от падения. Инк что-то говорил, его рот шевелился, но глюку потребовалось несколько долгих туманных минут, чтобы чужой голос на самом деле прорвался сквозь поглотившую его дымку: — Эррор! Эррор, ты как?! — Я… П-порядок. Это просто… Много, — отрывисто выдавил разрушитель, вяло приподняв свободную руку и схватившись за гудящую голову. Все его тело ощущалось нечетким, и не только из-за помех, но как будто его кости превратились в желе… или может… расплавились… — Хочешь уйти? — немедленно предложил хранитель, слегка повернув их обоих к порталу. Эррор не стал его закрывать, и вернуться в гостиную было так же просто, как сделать шаг назад. Но глючный рассеянно помотал головой. — Нет… Еще нет. Он кое-как выпрямился и на ватных ногах проковылял вперед — хотя на практике, художник более или менее донес его туда. Не к дивану — разрушитель едва ли удостоил хоть что-то из хаотично расставленной мебели вторым взглядом — вместо этого почти бездумно направившись к центру поляны. Там, где это все началось. Черные шлепки коснулись травы, и, спустя момент сомнений, Эррор потянул их обоих вниз, развалившись на зеленеющей лужайке и позволив последним крохам сил покинуть его. Он все еще чувствовал настороженный взгляд Инка на себе, но тот больше ничего не сказал, зная, когда его парень хотел тихого момента, и удовлетворенный тем, что глюк все еще не разорвал контакт, на самом деле прижимая стража к себе. Отрезвляющее шипение лагов, смешанное с успокаивающей прохладой помогали не потеряться в хаосе, что бушевал в его голове. Как он и предсказывал, это все ужасно перегружало… Но он не был один, и разрушитель никогда не был более благодарен за этот факт. Инк был с ним. Навсегда останется с ним. Он обещал. С этой простой мыслью в качестве якоря, Эррор закрыл глаза и позволил своему сознанию блуждать, больше не отталкивая поток мельтешащих образов и начав медленный, но столь необходимый процесс обработки. В какой-то момент его ребра глухо заныли, отдаваясь вспышками давней боли, а правый глаз полностью заволокло глюками, но присутствие хранителя продолжало дарить незримое утешение. Они оставались такими на неопределенный отрезок времени — может минуты, может часы. Сложно сказать, когда это место не имело временной системы координат. Оба молчали, и хотя художнику усидчивость давалась с трудом, он залил в себя больше синего и упорно оставался на месте, даже почти не ворочаясь. Действительно невероятный подвиг с его стороны, и в этот раз глючный сделал усилие, чтобы на самом деле отметить и оценить этот факт. Его самоотверженный маленький идиот… Он должен будет отплатить ему как-нибудь. Постараться и сделать ему приятно, показать, как он счастлив иметь стража на своей стороне. Может быть… Он сказал, что они тоже могли бы сходить на свидание. Хотя он не слишком разбирался в таких вещах… Ему стоит спросить… Найта? О, или Блу? Разрушитель вроде как оборвал контакты со всеми с начала этой заварушки, так что они с маленькой звездочкой давно не виделись. Было бы неплохо встретиться и наверстать упущенное… Но эта цепочка мыслей оказалась прервана, когда пространство вокруг внезапно пошло рябью, заставив пару стражей синхронно подскочить и уставиться в сторону глючного портала, рядом с которым прямо на их глазах раскрылся еще один. Белоснежное пламя взметнулось высоким столбом и рассыпалось нежными лепестками, тогда как в темноту ступила величественная божественная фигура, и секундное замешательство сменилось смущенным узнаванием. Эррор несколько раз моргнул, поначалу не уверенный, что образ перед ним реален, но один взгляд на Инка подтвердил, что явившаяся перед ними драгонесса была вполне настоящей. При этом у него вновь заболела голова, и глюк вдруг понял, что уже видел ее порталы в прошлом. Как и переходы жнеца, они вызывали эту странную смесь восхищения, зависти и скорби, но он с усилием подавил это чувство, напомнив себе, что это больше не имело значения. Теперь он мог открывать разрывы сам, так что завидовать было нечему. И к счастью, он избежал падения в эту конкретную дыру, когда богиня заговорила; ее голос струился как мягкий шелк, как по волшебству отгоняя любые тревоги: — О. Прошу прощения, я не думала, что тут кто-то будет, — извинилась за свое вторжение божественная Ториэль, явно удивленная встречей не меньше, чем они. — Жизнь! — расплылся в улыбке хранитель, вся его собранность и спокойствие позабыты в пользу радостной взволнованности. — Так здорово снова тебя видеть! К тому же не на работе! — Он слегка отхлебнул зеленого, и его зрачки загорелись вопросительными знаками. — Что ты тут делаешь? — Это… привычка, я полагаю, — с заминкой отозвалась богиня, с нотками печали посмотрев на разрушителя. Ее мордочка исказилась в мимолетном сомнении, но затем она опустила голову и пояснила: — После твоего исчезновения, Рипер продолжал приходить сюда. Сидел на этой поляне с твоим шарфом и просто… выговаривался. Я часто находила его тут, когда его бездействие грозило покачнуть баланс, и уговаривала вернуться к своим обязанностям. Но иногда я приходила сюда за тем же, зачем и он. — Ториэль тяжело вздохнула, уставившись в темноту скромного пространства, и призналась: — Даже после всего… Это место дарило странный комфорт. И это казалось правильным. Не забывать. — Ох, — только и смог выдавить Эррор, все еще находясь в странно-отрешенном состоянии, но его сколотая сущность заметно потеплела на слова. Он инстинктивно потянулся к шее, где покоился драгоценный предмет одежды, и хотя глючный уже заметил это, когда впервые получил этот буквальный обрывок прошлого назад, прямо сейчас он как никогда четко мог различить налет чужих кодов, осевших на красной ткани. Он мог бы вытравить их, если бы захотел… Но у разрушителя не поднялась рука, точно так же, как у него не нашлось сил упрекнуть Рипера в этом. Он любил колкие поддразнивания, и его чувство юмора регулярно склонялось в мрачную сторону, но даже он знал, где провести черту. И эта конкретная боль не была поводом для шуток. Воплощение Смерти скорбело по нему. Эррор знал это, слышал от жнеца лично, но получить еще одно подтверждение, что боги так сильно заботились о нем… Это было грустно, но в то же время приятно. Признательность, смешанная с горьким осознанием, как тяжело на них сказалась его потеря, из-за чего выражать эту признательность казалось бестактным. Скорбь была формой любви, и глюк мог оценить это, но это не делало их страдания заслуженными или необходимыми, так что открыто радоваться этому было бы странно. И хотя разрушитель точно знал свое мнение о ситуации, он не хотел создать неправильное впечатление и случайно обесценить то, через что они прошли. Смешанные чувства, должно быть, отразились на его лице, потому что Жизнь вдруг засуетилась и бросила неловкий взгляд на свой портал — уже не такой яркий, но одиночные всплески белого пламени до сих пор озаряли полумрак, удерживая проход открытым. — Я помешала? Я могу уйти. — Нет. Останься, — необычно твердо потребовал Эррор, и сам не зная, откуда это взялось, но брать слова назад было поздно. Он отвернулся и запоздало бросил оправдание столь спонтанному решению: — Мы ведь все равно собирались поговорить. — Верно, — не стала спорить богиня, и, потушив свою пространственную магию, бесшумно скользнула вперед, ее поступь необычно легкая для столь крупного на вид существа. При этом она мимолетно оглянулась на пустующий диван, но выбрала последовать примеру и изящно опустилась на край поляны рядом с ними. Подол ее воздушного платья на секунду взметнулся, следуя за движением, и мягко осел вокруг нее ровным кругом, тогда как алые глаза окинули форму глюка уже вблизи — ненавязчиво, но с очевидным намерением. — Если не возражаешь, что я спрошу. Как твое самочувствие? — Мне лучше, — честно ответил разрушитель, выдавив из себя слабую, но искреннюю улыбку. — Достаточно, чтобы сунуться сюда. Если повезет, скоро я смогу вернуться к своей работе. Дом Инка неплох, но именно поэтому я не могу просто взять и разгромить его. И хотя голоса согласились дать мне передышку, ты знаешь, как это хреново — воздерживаться от своего призвания. — Это как зуд, что больше ничем не унять, — сочувствующе поморщилась Ториэль, знакомая с чувством куда лучше, чем ей бы хотелось. — Но приятно знать, что тебе дали время. И я рада слышать о твоих успехах. — Спасибо, — привычно принял комплимент Эррор, однако что-то в его сущности показалось… неправильным при этом. Как кривые осколки, что не подходили друг другу, что обычно происходило, когда его прошлое и нынешнее «я» не сходились в мнениях о чем-то. Однако в этот раз он не был уверен, в чем именно заключалось противоречие. Глючный смущенно нахмурился и неосознанно сжал ладонь художника сильнее, вызвав новую отрезвляющую волну помех. Возможно ли?.. Ну, даже если нет, не было ничего плохого в признании правды: — Хотя это больше заслуга кальмара, чем моя. Без этого идиота я бы загнулся. И… Найтмер тоже обещал помочь. Услышав это, Инк встрепенулся, явно не ожидая упоминания собственной персоны — во всяком случае не в таком контексте. Его щеки вновь залила краска, и он неловко попытался отмахнуться: — Да ладно, я не сделал ничего особенного, правда… — Это чушь, и ты это знаешь, — тут же отрезал его разрушитель. — Вся эта чувственная хрень это сложно для меня, и из-за этого я иногда забываю, что это должно быть даже сложнее для тебя. Так что заткнись и прими чертову похвалу, придурок! — Ооооууу, глитчи! — не иначе как растаял хранитель, едва сдерживаясь, чтобы не навалиться на Эррора в порыве нежности, но к счастью, у него были и другие, менее тактильно-перегружающие способы демонстрации своих чувств. Такие, как сменившиеся на красноречивые сердечки зрачки и бесстыдно сладкое воркование: — Ты такой милый сегодня! — Пф, я всегда милый! — самодовольно ухмыльнулся глючный, задрав голову и гордо выпятив грудь. Движение отозвалось вспышкой покалывания в ребрах и черепе, но несмотря на тревожащую активность его лагов, он не ощущал себя нестабильным. Что, если подумать, было довольно странно, но у него не было сил углубляться в это. Все, что разрушитель знал, это что он не собирался отключаться в ближайшее время, и он собирался выжать из этого максимально возможную выгоду. Что в данном случае значило драматично плюхнуться на своего любимого самому, дразняще напомнив: — Ты же не забыл? Я самое милое существо в Мультивселенной. Возможно, тебе стоит записать снова, это критически важная информация. Это заработало Эррору новую порцию звонкого смеха, к которому неожиданно присоединилась еще одна нежная и мелодичная трель. Жизнь прижала лапу ко рту, что не сделало ничего, чтобы скрыть ее игривую улыбку, и богине явно нравилось наблюдать за их любовными пререканиями — что каким-то образом делало всю ситуацию более чувственной и интимной. Присутствие божественной Ториэль едва ли было чем-то запланированным, но оно казалось уместным. Она не была третьей лишней, но что важнее, он не был третьим лишним. Никто никого не предавал и не уводил. Даже если ему потребовались недели чтобы на самом деле поверить в это… Глючный моргнул, стряхивая непрошеную мысль, хотя в этот раз он не мог сказать, было ли это отголоском прошлого или следом более свежих переживаний. Почему-то прямо сейчас эта граница казалась особенно нечеткой. Но это напомнило ему еще кое о чем. Осторожно, чтобы не отстраняться от художника больше необходимого, разрушитель потянулся к собственной щеке и призвал пару струн, следующим движением отправив те в свой до сих пор открытый портал. Маневрировать ими, не возвращаясь в дом самому, было той еще задачкой, но его нити были сенсорным чувством в собственном праве, и это был не первый раз, когда Эррору приходилось ориентироваться в пространстве исключительно на ощупь. То, что он успел выучить планировку дома, тоже помогло, так что глючный довольно быстро нашел то, что искал, и победно дернул струны обратно с зажатым в них комочком белого меха. Игрушка мягко приземлилась в его ладони, но разрушитель скрыл ее своим телом раньше, чем Жизнь могла разглядеть детали. Нет, пока он не проверит их сам. Не то что бы Эррор сомневался в качестве своей работы — он знал, что сделал все идеально, и это то, зачем были нужны восемь тренировочных версий. Но работа без живого референса, не говоря уже о самой попытке запечатлеть лик буквального божества в материи гарантировали некоторые неточности, и он должен был убедиться, что результат его все еще устраивает. Что он действительно достоин ее. Что было бы куда проще сделать, если бы его зрение не отказалось кооперировать в самый неподходящий момент, почти полностью затмив обзор с одной из сторон — не редкость, но все еще неприятно. На что глюк недовольно щелкнул зубами и выудил из пальто свою верную красную оправу. Он редко носил очки на публике, хотя не потому, что чего-то стеснялся — просто большую часть времени в них не было необходимости. Для его работы возможность читать код была важнее, чем абсолютная визуальная четкость, и хотя это было очевидной слабостью в бою, удержать аксессуар на месте в активной потасовке все равно было безнадежным делом. Он пробовал скотч, и это не помогло. Так что в результате, очки видели свет только когда разрушитель вязал, смотрел Андерновеллу, или, что было относительно недавним развитием, любовался своим кальмаром — как его картинами, так и автором. Конечно, никто не мог сравниться по красоте с его собственной неотразимой персоной, один из более однозначных плюсов его трансформации, о которой он до недавнего времени даже не подозревал, но это не значило, что Эррор не был способен видеть привлекательность в других. И у маленькой, поразительно гибкой и обманчиво сильной формы стража определенно был свой чарм. Особенно с темной лозой переплетающихся кодов, что увивали чужие кости и манили глюка так, как только он мог понять. Что же касается богов… Это было сложнее. С одной стороны, потому что он все еще обрабатывал свои разбросанные по временным отрезкам чувства, а с другой, трюк был в названии. Они были богами, и их физические воплощения полностью оправдывали этот титул, практически излучая неземное совершенство, как близнецы излучали свои ауры. Было трудно не поддаться холодному очарованию жнеца с его загадочностью и врожденной харизмой, или устоять перед божественной Ториэль с ее грандиозной, но такой нежной вселюбящей натурой. И именно в этом крылась проблема. Разрушитель не хотел быть слепым последователем, и он не собирался падать ниц перед кем-то только из-за их сущности. По крайней мере не перед Смертью точно. Жизнь была… Вот почему Эррор хотел поговорить с ними и все разрешить, он должен был знать. Что это влечение искреннее и не навязано мутным прошлым или странными условностями чужой природы. В этом плане, шитье игрушки помогло. У него не было навязчиво ярких воспоминаний о богине, и она сама не нависала над его плечом во время процесса, чтобы сбить его мысли своим возвышенным присутствием, так что в теории, его чувства должны были быть свободны от чужого влияния. И если глючный что-то и понял, тщательно подбирая материалы и вкладывая душу в каждый стежок, это что он действительно хотел впечатлить ее. Не потому, что считал себя обязанным, или потому что божественная Ториэль не заслуживала ничего меньшего, но потому что он не принял бы ничего меньшего. Получить подарок от разрушителя миров было редкостью и высшей формой признательности, так что если он вообще развлекал идею, было само собой разумеющимся, что дар должен был соответствовать его личным стандартам. Что возвращало его к настоящему моменту. Эррор прищурился сквозь стекла и изучил миниатюрную драгонессу со всех сторон, периодически бросая взгляд на ее реальный прообраз, в чьем выражении явно читалось любопытство, но Жизнь учтиво ничего не сказала, терпеливо ожидая его действий. Это заняло долгую минуту, но наконец, довольный финальной инспекцией, глючный выпрямился и гордо представил маленькое творение своим спутникам, заставив Инка радостно захлопать в ладоши, а богиню восторженно ахнуть. Это был не первый раз, когда ее облик отражали в искусстве, но величественные витражи и резные статуи, украшавшие храмы в ее честь, всегда казались… не то что бы неточными… но они определенно что-то упускали. Холодный камень и блестящее стекло просто не подходили, чтобы передать ее натуру. И то, как именно смертные выбирали ее изобразить, не помогало. Всегда сдержанная и недостижимая, в грандиозных и преувеличенных позах, возвышаясь над ее детьми, вместо того, чтобы приветствовать их с раскрытыми объятиями. Это был образ, ожидающий преклонения, тогда как Ториэль куда охотней опустилась бы на колени сама, чтобы быть на уровне тех, с кем разговаривала. Вот почему, даже признавая вложенное в них мастерство, Жизнь не особо любила идолов по ее подобию. По крайней мере до знакомства с хранителем. На его холстах богине было позволено шалить и резвиться так, как она никогда не видела на посвященных ей иконах. Вместо того, чтобы преуменьшать ее клыки и когти, художник гордо выводил их на первый план, позволял ее шерсти виться и лохматиться, а сопровождавшим ее цветам быть чем-то диким и каждый раз уникальным, вместо преследующих ее традиционных лилий. На картинах Инка, Ториэль была действительно живой. И это скромное подношение вызывало у нее схожие чувства. Крошечная в ее массивных лапах и почти соперничая по мягкости с ее собственным мехом, игрушка была идеальной смесью милоты и хищного очарования. Но главное, что поразило ее, это лицо. Жизнь ожидала чего-то… Ну, за неимением лучшего слова, «божественного». То невыносимо спокойное выражение с налетом надменности, что вечно приписывали обитателям небес — и которое, к сожалению, было не так далеко от истины. Но вместо этого игрушечная богиня смотрела на мир мягким игривым прищуром и радостной клыкастой ухмылкой, так точно отражая все, что Ториэль на самом деле ценила в себе. Не показушную статность и величие, но нежность и заботу, смешанную с пламенной страстью. — Она великолепна, Эррор, — восхищенно прошептала Жизнь, баюкая свою меньшую копию в руках и поражаясь каждой учтенной детали, от тонких золотистых цепочек до милого драконьего хвостика, выглядывающего из-под складок кукольного платья. Ее собственный настоящий хвост любопытно вильнул на это открытие, и вставал вопрос, как именно разрушитель узнал его точный вид и пропорции, учитывая, что обычно тот полностью скрывался за пышной юбкой, но она подозревала, что Инк мог иметь к этому какое-то отношение. Это было одной из первых более личных вещей, что хранитель узнал о ней, пусть и совершенно случайно, налетев на богиню с объятиями, когда она стояла — что с их почти двукратной разницей в росте означало, что руки художника обхватили не бока или спину, а подол ее платья. Под которым неизбежно нащупалось нечто помимо ее внушительных бедер. Признаться, это было немного неловко, но по крайней мере в ее вселенной хвосты не имели какого-то сакрального значения, так что у божественной Ториэль не было причин отказывать стражу в любопытстве. На самом деле это было… освежающе. Видеть кого-то так открыто принимающего ее более изощренные черты. Не поймите неправильно, Жизни нравился ее выбор одежды — традиционные тоги и длинные платья. Не будь это так, ее материальное воплощение изменилось бы давным-давно — в конце концов, физические оболочки богов были лишь этим — оболочками. Проекцией их сущностей на мир, не ограниченные смертной физиологией, и уж точно не условностями моды. Конечно, некоторые вещи были высечены в камне согласно коду их АУ, ибо даже боги не могли спорить с волей Создателей, но кроме этого, их формы были поразительно гибкими, и Ториэль была полностью довольна своим аватаром… Вот только побочным эффектом ее предпочитаемого стиля стало то, что большая часть ее тела маскировалась тканью, что порой создавало диссонанс между ожиданиями и реальностью. И ее роль как верховной богини не помогала. Жизнь не знала, в какой момент навязанный ей идеализированный образ стал включать ее внешность — перемена была такой плавной и постепенной, что она честно не заметила — пока не стало слишком поздно, и внезапно, весь пантеон как будто забыл, что она дракон. Что было вдвойне абсурдно, ибо они с Асгором делили вид, они были созданы, чтобы быть парой — по крайней мере изначально. Но там, где его когтистые лапы внушали уважение, ее вызывали недоумение, стоило ее юбке лишь слегка задраться. Где его рога подчеркивались подогнанным под них венцом и были предметом гордости, ее терялись за цветочными венками и ловили удивленные взгляды, когда задевали более низкие своды. Как будто никто не осознавал, какими длинными те были, или, если на то пошло, какой высокой была сама Ториэль даже без рогов, несмотря на, казалось бы, очевидную необходимость задирать голову при разговоре с ней. И конечно, ее хвост, о существовании которого все либо забыли, либо, в случае более юных божеств и смертных, просто не знали. А даже те, кто догадывался, совершенно промахивались с его формой. Жизнь особенно ярко помнила один из посвященных ей храмов, построенный на природном ключе и включающий купальную комнату с целебными водами. Богиня добродушно благословила источник и с радостью принимала всех, кто пришел на очищение в ее залы, но что выделяло это место из остальных это редкая скульптура, изображающая божественную Ториэль без обычных укрывающих слоев. В большинстве смертного фольклора она считалась воплощением чистоты и скромности, так что, как правило, ее не осмеливались гневать обнаженными интерпретациями — хотя у самой Жизни едва ли были проблемы с этим. Тело было даром в той же мере, что и душа, и у богов в любом случае не было тех же понятий о пристойности или непристойности. Так что у богини не было претензий ни к статуе, ни к скульптору — она бы даже сказала, что в контексте комнаты это было вполне уместно. Но чего Ториэль стеснялась, это признаться, сколько времени она провела, уставившись на мраморное изваяние со спины в попытке понять, что именно подтолкнуло творца к идее высечь ее хвост как крохотный вздернутый комочек пуха. Не то что бы это имело большое значение… Подумаешь, небольшая неточность — искусство смертных было полно подобных артистических отклонений. И хотя контраст между ее женственной презентацией и более острыми драконьими чертами время от времени вызывал удивленные вздохи, это не было такой уж серьезной проблемой, чтобы заставить ее задуматься о смене имиджа. Жизнь искренне любила ее цветочные венки и воздушные платья, и она не видела необходимости скалиться на своих собеседников, просто чтобы напомнить, что да, у нее есть клыки. Ее мягкая и приветливая сторона никогда не была обманом или маскировкой, это то, какой она хотела быть… Но именно поэтому у нее ушло так много времени, чтобы осознать, как много давления мир на самом деле возложил на нее. Если физические воплощения богов отражали их внутреннюю сущность, как кто-то мог заставить ее выглядеть согласно их представлениям? Сама идея была нелепой. И точно так же, никто не мог указывать ей, законной правительнице, как вести себя в социальной обстановке. Ториэль говорила учтиво, потому что сама считала это подобающим и правильным. Все в ней, от выбора наряда до предпочитаемого тона, исходило от нее… Но как Жизнь поняла много позже, вещи могут начаться с правды и исказиться по пути. Никто не навязывал ей совершенно чужеродный образ, но скорее, они взяли определенные черты и преувеличили их значимость, сделав основой ее существа, в то же время отбрасывая детали, что противоречили этому новому видению. Ее шелковистый мех, нежное отношение и добрая материнская натура заняли центральную сцену, тогда как пламенная страсть и животная дикость оказались забыты. И когда богиня наконец заметила и осознала, что произошло, она не могла не задаться вопросом, если она сама навлекла это на себя. Ториэль не думала, что ей есть что доказывать, а потому никогда не возражала раньше — так могла ли она правда винить публику за их выводы? И это не было откровенной ложью или легко доказуемой ошибкой, которую Жизнь могла так же просто поправить — но скорее множеством маленьких упущений. Каждое слишком незначительное, чтобы напоминать о нем без причины, но в совокупности они составляли добрую половину ее сущности, от которой она неожиданно оказалась отрезана. Медленно, по шипу за раз, пока от колючей розы не осталось лишь красивое, но беззащитное соцветие. И если она начнет возражать сейчас… Чего она добьется, кроме всеобщей растерянности и недоумения? Был ли смысл меняться, и главное, хотела ли она? Богиня определенно хотела вернуть свой огонь и укус — но не ценой своей женственности и мягкости. Она уже потеряла слишком много кусочков, чтобы жертвовать чем-то еще, и честно, Ториэль не понимала, откуда этот конфликт между ее сторонами вообще взялся. Не было причин, почему она не могла быть одновременно заботливой и дикой, но почему-то, мир больше не видел это так. Разрыв, который со временем лишь увеличивался, пока наконец, Жизнь не сорвалась. Не обязательно из-за придирок к ее форме — это едва ли было самое важное из обуревающих ее тогда беспокойств, но это определенно добавило к ее стремительно растущему недовольству божественными кастами. Еще одно глупое необоснованное ожидание к куче таких же глупых необоснованных ожиданий. У них не было проблем с видом Войны, так чем она отличалась?! Тем, что отвечала за более «безобидный» домен? Ха! Те, кто так говорил, явно никогда не видел реалий дикой природы. Даже до создания Смерти и установления круга перерождения, это были не только милые цветочки. Но к слову о ее противоположности — именно Рипер первым увидел это, увидел ее во всей ее полноте. Было это везением или нет… сложно сказать. То было смутное время — Ториэль была на пике разочарования и злости, больше не в силах сдерживать свое мнение только потому, что оно не вписывалось в чьи-то ограниченные представления о ней, и абсолютно покончив с ее бывшим обществом в целом и ее бывшим в частности. Что было далеко не минутным делом. Даже после побега, Жизнь продолжала бушевать, выпустив на свободу все, что она сознательно или нет подавляла веками, и именно такой ее впервые встретил жнец. Колючей, полной обиды, и с набором жгучих чувств, направленных на него лично. Бог Смерти лицезрел все это… И назвал ее красивой. Тепло прилило к щекам богини от одного лишь воспоминания. Было ли это величайшей иронией, особо извращенной шуткой Судьбы или прописанным для нее сюжетом, теперь уже было не важно. Факт в том, что Рипер видел Жизнь во всех ее проявлениях и не назвал ни одно из них худшим, казалось, лишь влюбляясь сильнее каждый раз. Он был сотворен, чтобы провожать ее творения, но именно поэтому он был так интимно знаком с ними, не просто пожиная труды ее работы, но искренне наслаждаясь ими — во всем их хаотичном разнообразии и порой мрачной красоте — придавая новое значение его роли судьи. Божественная Ториэль провела большую часть своего существования возведенная на пьедестал, бесконечно восхваляемая, но это был первый раз, когда она почувствовала себя действительно оцененной. А главное — принятой за то, какой она была. Никакого давления или ожиданий. Это помогло Жизни отпустить свой гнев и начать заново изучать себя — хотя в этом ей пришлось разбираться без жнеца. Тот был рад поддержать ее стремления, но его креативное мышление было пусть и не отсутствующим, но весьма узконаправленным, и бог Смерти не считал правильным подсказывать, что она должна делать дальше. Ториэль уже достаточно наслушалась от божественного круга, и посмотрите, к чему это привело. Нет уж, лучше она найдет помощь в этой конкретной области где-то еще. И она нашла. Инк был именно тем, чего ей недоставало — еще один творец, чтобы разделить ее страсть, но что важнее, бесконечный фонтан идеи и предложений с идеально сбалансированным уровнем навязчивости. Он давал Жизни пищу для размышлений, но никогда не настаивал на каких-то конкретных результатах. Напротив — если подруге удавалось разрушить его ожидания, хранитель приходил в экстаз и дальше подталкивал ее к экспериментам и самовыражению, укрепляя уверенность богини в себе. И, как и Рипер, он любил ее хищные черты, находя особое очарование в опасности, которое уже тогда намекало на более интимный интерес. Так что когда позже художник зациклился и в итоге соблазнил разрушителя, Ториэль совсем не удивилась. Но к слову о нем… Уголки ее губ слегка опустились, а взгляд стал далеким в отголоске приглушенной скорби. Жизнь любила глюка, искренне и глубоко. Она знала это теперь. Но ситуация с ним определенно была самой неоднозначной, даже до его исчезновения и трансформации. Гено относился к ней… странно. Не в плохом смысле, нет, но между ними всегда были трения. Ярость, с которой он бросился на ее защиту, когда узнал, что Рипер уже состоял в отношениях. Продолжающиеся сомнения, даже когда этот вопрос казалось бы был улажен. Инцидент с запачканным платьем. Необычная откровенность в вещах, которые маленький смертный не доверил даже жнецу, и все же непреодолимое чувство, что глюк сохраняет с ней невидимую дистанцию. Многое из этого было призрачно. Набор невысказанных ощущений и едва заметных помех в энергетическом фоне, что складывались в легкую неловкость в атмосфере, которую богиня поначалу списала на ожидаемое волнение от нового знакомства и их нетипичной романтической установки — вот только время шло, а та отказывалась развеиваться. Ничего не было открыто «не так», и все же, где-то был если не конфликт, то определенно какое-то напряжение, источник которого Ториэль никак не могла понять. И что самое странное, чувство было как будто почти знакомым. Оно щекотало ее разум, но отказывалось вспыхнуть в ярком осознании, оставляя лишь горький привкус растерянности, и Жизни так и не удалось разгадать эту тайну. В первые годы после пропажи, богиня много думала об этом. Из них двоих, Рипер принял произошедшее хуже, не переставая винить себя, что лишь подчеркивало, как сильно это ударило по нему — ведь в свое время именно жнец научил Ториэль принимать утрату своих творений. Гено действительно был исключительным. Но хотя она пыталась оставаться сильной ради них обоих, в глубине ее обуревали те же мысли. Могла ли она сделать больше? Могла ли она что-то изменить? И что же именно застопорило их отношения?.. Вопросы без ответа. Жизнь знала, что думать об этом по большей части бессмысленно. Это лишь делало утрату больнее. Но в то же время, вот так оглядываться назад было естественно, и богиня по опыту знала, что лучше выплеснуть эти чувства, чем давить их в себе, только чтобы затем взорваться. Выплакаться, вытереть слезы и жить дальше, ценя счастливые моменты, какими бы мимолетными те ни были. И это сработало — настолько, насколько переживание скорби вообще может сработать. Они с богом Смерти были друг у друга, отношения с пантеоном восстановились до уровня «дерьмово как обычно», и им обоим повезло с поддержкой — у Рипера был его брат, а у нее — крепкая и цветущая дружба с Инком. Ничто не могло быть как прежде, но будущее обещало было светлым, и навязчивые мысли постепенно утихли… А затем, в явлении, что можно описать только как чудо, глюка притащили на ее порог в новом обличии. Это был поистине сюрреалистичный опыт. Оба бога не могли быть счастливее, но это также вскрыло много старых ран, и казалось бы забытые переживания вернулись не просто волной, но сокрушающим цунами. Это то, почему Ториэль сейчас была здесь — вновь на поляне, что так долго считалась могилой. Вот только в отличие от смирения с утратой, что после вплетения Смерти в мироздание стало одним из немногих универсальных опытов, ни у кого не было инструкций, что делать с воскрешением. Или… скорее реинкарнацией в их случае?.. Конечно, души циркулировали между жизнями постоянно — это то, что она и жнецы делали как столпы равновесия — но как правило, это означало возвращение смертной сущности в общее облако энергии, из которой затем формировались новые души, в противовес прямому перерождению. Не говоря уже о возможности разблокировать прошлые воспоминания. Такие вселенные определенно существовали — включая Рипертейл и ее собственный опыт, каким бы кратким тот ни был — и Жизнь знала, что если задаться целью, в Мультивслеленной найдутся и другие похожие случаи. Создатели были прежде всего рассказчиками, и многие миры зарождались с целью отыграть вполне конкретную историю, так что где-то в море их воображения без сомнений были и возвращения с того света, и потери памяти, и бесчисленные примеры трансформаций в новое высшее существо. Если верить Инку, и насколько она сама могла судить, этот последний момент пользовался особой популярностью. Но даже так, это все еще были нестандартные случаи, отведенные для вполне конкретных персонажей. Сюжетно важных персонажей, если быть конкретным, и в этом крылся коварный подвох. У хранителей было много власти, но эта власть исходила от Создателей, и те не особо любили, когда в их истории вмешивались без причин. Это не значило, что сбор информации в таких мирах полностью отпадал, но это определенно было легче сказать, чем сделать. Знание могла бы помочь… Но в прошлый раз, когда они с Рипером пробовали обратиться к ней, все закончилось катастрофой. Не по вине Альфис, она была одной из немногих разумных богов — что, было бы странно, если бы она не была, учитывая ее домен — но факт оставался фактом. Весть об их скромном расследовании дошла до пантеона, и внезапно у каждого мелкого божка появилось мнение о личной жизни ее возлюбленного, напомнив Ториэль, почему она сбежала из этого цирка. Даже богини Слухов были недовольны, как все развернулось, под конец использовав свое влияние, чтобы силой загасить интерес к теме. На удивление милостивый поступок для пары нещадных сплетниц, заслуживший определенную долю уважения со стороны Жизни и став началом их маловероятной дружбы со жнецом, но к сожалению, это мало что изменило в общей картине вещей. После того, что бог Смерти вытворил на пике своего горя, любая надежда связаться с другим божеством и не поднять лишнего шума была мертва и похоронена — что существенно ограничивало их варианты. А без легкого доступа к соответствующей информации, никто из них не знал, что чувствовать — включая самого глюка. Все гадания и вопросы, в которых боги варились, пока пытались пережить потерю, вновь всплыли на поверхность, в дополнение к множеству новых, но возвращение любимого к жизни и к ним не обязательно означало ответы. Эррор не был Гено — не совсем — не в том застывшем во времени и удобном для допроса виде. И хотя глючный медленно собирал кусочки того, кем была его первая версия, он не мог с гарантией сказать, что именно движило его былыми поступками. Он все еще выяснял это для себя, и Ториэль вновь столкнулась с необходимостью отбросить свое любопытство и принять, что это скорее всего не имело значения. Прошлое было в прошлом, и на чем ей действительно стоило сосредоточиться, это их шансе построить что-то новое. И все же… Даже если у разрушителя вряд ли были ответы для нее, у Жизни точно было несколько ответов для него. Вещи, которые она чувствовала обязанной прояснить, и то, что они наткнулись друг на друга в столь значимом месте казалось знаком свыше сделать именно это. Богиня наконец оторвала взгляд от столь проработанного подарка, успев уловить самодовольную ухмылку Эррора в ответ на ее комплимент, но прежде, чем она успела сказать что-то еще, чужое выражение внезапно изменилось. Глючный поправил очки и неосознанно качнулся вперед, уставившись на божественную Ториэль гораздо пристальнее, чем раньше, как будто только сейчас действительно увидел ее — что, учитывая его проблемы со зрением и отказывающуюся кооперировать память, могло быть не так далеко от истины. Белые обрывки лагов всполошились сильнее, и словно в трансе, разрушитель опустил руку к груди, отслеживая болезненно знакомый путь, и вдруг выпалил: — Ты пыталась меня исцелить. Жизнь вздрогнула, не готовая к резкости заявления, но затем осторожно кивнула, в каком-то смысле благодарная, что Эррор сам поднял нужную тему, без необходимости придумывать, как гладко подвести к ней. — Пыталась, — подтвердила она, хотя то, как богиня подчеркнула это слово, сказало ее собеседникам куда больше, чем простое «да». Глючный нахмурился сильнее. — Но у тебя не получилось, — сделал он нехитрый вывод из ее тона, не пропустив, как художник рядом с ним встрепенулся — не в любопытстве, но скорее в тени узнавания. Инк смутно припоминал часть этой истории — за время их дружбы и особенно в период оплакивания, Ториэль рассказала довольно много о том, кем был Гено и что он для нее значил — хотя хранитель едва ли мог вспомнить точные детали без обращения к своим дневникам. А потому он воздержался от встревания, сделав нехарактерно осмотрительный вывод, что его комментарии будут неуместны. В любой другой день художник без раздумий ударился бы в одну из своих импульсивных тирад, но сегодня он обещал разрушителю полную поддержку, и краски в его системе работали сверхурочно, чтобы дать его любимым поговорить без лишней отвлекающей болтовни. Жизнь со своей стороны печально опустила голову, продолжая механически поглаживать игрушку, но хотя она старалась говорить спокойно, ей не удалось подавить нарастающий в груди ком эмоций. — Исцеление требует времени. Но здесь его не существует, — тихо пояснила богиня. — Гено… Ты… Твои часы остановились, Эррор. Тебе ничто не могло навредить, но точно так же, уже существующие раны не могли затянуться. Вечный стазис в доли мгновения до смерти. — Она вздохнула и провела рукой по траве — не искусственной, но и не живой в том смысле, в каком она привыкла. — Моя магия была лишь одной из многих вещей, что не действовали на это место. Эти стебли мне тоже неподвластны. — Я понимаю. Спасибо за попытку, я полагаю, — отдаленно отозвался глючный, но он не чувствовал себя удовлетворенным ответом. Зуд за ребрами усилился, и разрушитель схватился за переднюю часть своей кофты — жест, который определенно привлек чужое внимание, заставив Ториэль неудобно завозиться и торопливо продолжить: — Не стоит. Но о моей силе… Ты знаешь, как она работает? Я не богиня Лечения. Или Материи. Или Магии. Так что мои способности в этой области это больше побочный эффект, чем мой прямой домен. — Стоило словам сорваться с ее губ, и Жизнь недовольно поморщилась от того, как окольно это звучало. Как будто она пыталась увильнуть от случившегося, вместо того, чтобы раскрыть все как есть. Она покачала головой и попробовала снова: — Правда, в том, что я… Но не успела богиня добраться до заветного признания, как Эррор перебил ее, погасив зрачки в ужасающей догадке: — Т-ты… Ты трогала мою душу?! — Ты что?! — взвизгнул страж, все же нарушив молчание. Этого он не знал! Или забыл? Нет, это точно было новым! — Обещаю, ты позволил мне это, — тут же поспешила заверить Ториэль. — Но да. Я видела и держала твою сущность. И ты имеешь право знать этот факт. — Это… Это было моей идеей? — неуверенно спросил глюк, когда первый шок от столь интимного откровения прошел. Он почти никогда не обнажал свою душу. Даже Инк видел ее от силы пару раз — и все ограничилось лишь этим — кратким взглядом. Хранитель не касался и уж точно не… Его череп горел от одной лишь мысли, тогда как в суматохе мчащихся образов всплыл зыбкий, и все же безошибочно узнаваемый набор ощущений. Все еще не полноценное воспоминание, где разрушитель заново переживал сцену из прошлого, но белое бесформенное пятно собралось в мутное подобие рук, и в один момент они были повсюду — на каждой кости, на каждой частичке его бытия за раз. Что без преувеличений звучало как его худший кошмар, но почему-то Эррор совершенно не боялся. Вместо этого его омывали отголоски доверия, мягкой неги и лишь слегка волнения — хотя он не мог сказать точнее. Любая конкретика растворялась в тумане. — Я бы сказала, общей, — с шаткой улыбкой отозвалась Жизнь. Ноты печальной ностальгии очевидны в ее тоне, намекая, что глючный не единственный боролся со столь чувственным напоминанием о прошлом. — Рипер был очень самоотвержен в попытках вытащить тебя отсюда. Конечно, я старалась помочь. Я знаю кое-что об отчаянном желании свободы. И ты сам хотел этого больше всего. — Я не удивлен, — фыркнул разрушитель, резко передернувшись в попытке вернуть контроль над телом и удивленно обнаружив, что все еще сжимает руку художника. Глюки яростно мерцали по их связанным ладоням, но пальцы онемели, больше не донося тактильных сигналов, и он не был уверен, тревожный это знак или нет. — Это место отстой. И если что-то взбрело мне в голову, я обычно не отступаю. — Ты всегда был решителен. Это достойно восхищения. Но… — Голос богини дрогнул, и любая иллюзия собранности, что она пыталась представить, рассыпалась в потоке откровений: — Сколько бы мы ни бились над идеями, ничего не работало. Твоя связь с родным миром угасала с каждым днем, но к этому клочку реальности ты был привязан намертво. И даже если бы мы нашли способ тебя вытащить… Отсутствие здесь времени это единственное, что удерживало тебя в живых. Не было никакой гарантии, что твои часы останутся застывшими, стоит тебе выбраться. И если бы мы смогли подарить тебе свободу, только чтобы Риперу тут же пришлось тебя провожать… Или хуже, если бы провожать тебя было некуда, и ты пропал бесследно… Их троица почти синхронно сглотнула от импликаций. Быть ауткодом давало ряд преимуществ, но ценой за это часто был отрыв от родной вселенной и ее потока времени — что также означало выпадение души из круга перерождения. На первый взгляд это могло показаться не таким плохим, особенно из-за обманчивой способности путешественников касаться жнеца без обычных летальных последствий, но быть вне его юрисдикции не давало бессмертия — в каком-то смысле ровно наоборот. Если такая душа погибала, это был действительно конец. Она не могла вернуться в свой мир и дать жизнь кому-то еще, и ее не мог вернуть ни Сброс, ни иные временные махинации, ни божественная Ториэль, если она опоздает хоть на секунду. Единственное, что хотя бы теоретически могло помочь на этом этапе, это прямое вмешательство Создателей — но эта вероятность вызывала много неудобных экзистенциальных вопросов. Будет ли это правда возвращение той же души, или создание новой версии персонажа, как при возрождении разрушенных вселенных? Восстановление миров после стирания не было чем-то неслыханным, но они никогда не возвращались в идеально той же форме. Жизнь и Инк могли сказать — хранитель буквально чувствовал следы других Создателей в своей краске. И это имело смысл, правда. АУ угасали, когда к ним терялся интерес — в частности, интерес изначального автора. Так что если такие заброшенные концепты оживали, обычно это значило, что кто-то другой подхватил идею — что практически гарантировало искажение каких-то частей согласно их собственному представлению. Что это означало для личностей?.. Ну, никто точно не знал. Это была богатая почва для теорий, породившая отдельную ветку философии и спекулятивной науки в кругах мыслителей Омегатаймлайна, но в случае отдельных ауткодов ничего подобного пока не случалось, чтобы они могли взять и однозначно проверить. По крайней мере до Эррора… Если он считался. Они даже не были уверены, был ли Гено полноценным ауткодом. И хотя душа разрушителя была безошибочно его, глюка точно не вернули в мир в изначальной форме. Не говоря уже о том, что со столпами равновесия ситуация была несколько иной, и из них всех, Эррор был единственным, кто обладал душой в первую очередь. Если комок мерцающей статики в его груди все еще правильно так называть. Если и да, то обычные ограничения душ на нее точно не распространялись. Их с хранителем бессмертие было настоящим, с привязкой напрямую к ядру Мультивселенной, и глючный уже выяснил в, признаться, довольно темный период своей жизни, что Создатели не собирались так просто отпускать их. Сперва это открытие разозлило его, ибо это означало, что их конфликт не мог иметь простого и однозначного разрешения. Но позже разрушитель научился ценить этот факт. Неважно, что случится, они застряли друг с другом, и их ничто не могло разлучить. Но вот почему мысль, что он мог действительно исчезнуть и оставить своих любовников одних — что все это время они думали, что именно это и случилось… — Этот комок перьев никогда не простил бы себя, — с горечью прошептал Эррор, чувствуя уже знакомую смесь жалости и почти неуместной признательности. Он с трудом сосредоточил затуманенный взор на богине, и следующие слова вышли сдавленными от эмоций: — Поэтому я дал тебе свою душу? Посмотреть, если ты сможешь удержать меня от падения, если получишь прямой доступ? — В этом была идея, — с тихим вздохом подтвердила Ториэль. — Но ты не был моим творением. С душами, подаренными Создателями лично, моя власть ограничена. В конце концов, они одолжили мне силу не для того, чтобы я меняла главных персонажей и рушила их драгоценные сюжеты. Но дело не только в этом. Твой случай… особенный. — Жизнь нахмурилась, явно недовольная словом, но другие синонимы были не лучше. Даже если глючный не примет это на свой счет, называть эту вселенскую несправедливость аномалией или ошибкой казалось дурным тоном, и богиня не была в настроении для мрачной иронии. — Ты про то, что моя душа осколок? — попытался угадать разрушитель, инстинктивно потерев ноющую грудину, только чтобы резко отдернуть руку из-за вспышки фантомной боли. — Я до сих пор без понятия, почему она такая. После всей этой хрени с воспоминаниями у меня начали появляться некоторые догадки… Но если ты уже знаешь ответ, это все упрощает, — он на секунду замолк, а затем запоздало добавил, отвечая на незаданный вопрос: — И да, я хотел бы знать. Несмотря на собирающуюся бурю в ее сущности, Ториэль почти неслышно усмехнулась. Иного она и не ожидала. Глюк в совершенстве освоил мастерство увиливания от неудобных вопросов и не устраивающей его реальности, но стоило ему определиться с желанием и задаться целью, как он тут же становился почти сверхъестественно проницательным и до грубости прямолинейным. Но Жизнь не возражала. Это и правда делало вещи проще, позволив ей хотя бы временно отложить свои сгущающиеся чувства и сосредоточиться на главном прямо сейчас. Даже если пересказ в прямом смысле душераздирающего объяснения жалил, Эррор заслуживал знать правду о себе — всю и без утайки. — Конечно. Хотя ответ, что ты просишь, слегка… мудреный. И мне придется начать издалека. Вы оба в курсе, как зарождаются вселенные, так что я пропущу эту часть в этот раз. Что действительно важно, это что построение с нуля это не единственный способ их возникновения. Также, АУ могут разветвляться от уже существующих идей, если какой-то из таймлайнов разительно отклонится от остальных и выйдет за рамки изначальной задумки. Обычно система Сбросов достаточно гибкая и позволяет множеству вариаций существовать без нарушений общей системы. Но время от времени что-то меняется так сильно, что начинает угрожать структурной целостности оригинальной истории. И тогда происходит раскол. Выбивающийся таймлайн отделяется, и, если Создатели дадут ему необходимый толчок, формирует собственную, новую АУ. Это то, как формируются кластеры. — Богиня выдержала краткую паузу, чтобы перевести дыхание и позволить идее впитаться, прежде чем обвести рукой окружающую их тьму и обманчиво просто подытожить: — И это то, что должно было произойти здесь. — Ключевое слово «должно»? — кисло отозвался глючный, которому не составило труда понять, куда шла эта цепочка мыслей. В ответ Ториэль крепче сжала подаренную ей игрушку, не сгорбившись, но определенно нарушив безупречность своей осанки, тогда как ее длинный хвост выглянул из-под складок платья и обвил колени, вызвав у хранителя и разрушителя синхронное желание сократить дистанцию и предложить драгонессе больше чем словесные утешения. — Мы не знаем, почему, но в твоем случае раскол не смог завершиться. Ты все еще был связан с остальными таймлайнами своего мира, все еще был Сансом той вселенной, и в то же время уже не был. В идеале, твоя душа должна была разделиться — одна останется, и одна станет частью новой истории. — О, это правда! Такое постоянно происходит! — щелкнул пальцами художник, услышав что-то из своей области знаний и неловко пытаясь разбавить потяжелевшую атмосферу. — Что особенно забавно, если такие версии становятся путешественниками и встречают друг друга. Вы знали, что Киллер, Хоррор и Даст все из одной ветки? — Но моя душа не разделилась? Она осталась едина с изначальной версией? — хмуро уточнил Эррор, хотя по большей части вопросы были риторическими. Повод для Жизни продолжить импровизированную лекцию, замаскированный под поддержание диалога. Что богиня и сделала, ее голос не громче шепота: — Вместо создания копии, вас разорвало на части. Одна девятая досталась тебе. Все остальное сохранилось у того, кем ты был до того, как назвал себя Гено. Но эта связь… Она не была стабильной. И тем более не была двухсторонней. Ты был буквальной дырой в душе своего прошлого «я», отсутствующим кусочком пазла, что больше не мог встать на место. И АУ нашла способ исправить это. Восстановить недостающее. Н-но… — Это было верно лишь для той части, что осталась, — с ужасом понял глюк. — Не для меня. — Мне жаль. — Ториэль поджала губы, и несколько кристальных слезинок скатились по ее щекам, увлажняя короткий мех. Она сдерживалась, сколько могла, но даже божественное терпение имело лимит — и она давно превзошла свой. — Я способна творить и исцелять души, но лишь в рамках правил вселенных, которым они принадлежат. Точно так же, как Рипер не может проводить души, которым некуда возвращаться, я не могу сотворить их из ничего. Т-так что… В случае в-вроде этого… Твоя душа н-не была ранена, не так чтобы я м-могла… Теперь Жизнь откровенно всхлипывала, совсем не статно размазывая влагу по вытянутой мордочке, и пара перед ней без какой-либо координации двинулась вперед, прижавшись к богине с обоих боков. При этом они все еще держались за руки, инстинктивно положив сцепленные ладони на ее колени и превратив это в подобие объятия. И хотя разрушитель был более осторожен, не спеша вжиматься в шерсть так же откровенно, как его партнер, он обнаружил, что не возражает против близости как таковой. — П-простите… Я просто… Я не жалею о том, что мы разделили в тот миг, Эррор. Но я никогда не чувствовала себя более беспомощной. Даже долгие века, что Ториэль провела в Небесном Дворце как пленница собственной роли, казались ничем по сравнению с холодным, режущим осознанием, что она не могла помочь единственной душе под ее опекой. В былые времена Жизнь порой любопытствовала, где пролегали границы ее сил, но это определенно не то, как она ожидала наткнуться на них. Она знала, что не всемогуща, и никогда не искала большей власти, но это все равно казалось несправедливым. Потому что чего вообще стоил ее драгоценный и восхваляемый статус, о котором все так пеклись, если она не могла даже…?! — Это не твоя вина, — настойчиво заверил Инк, вырывая богиню из потока самоуничижительных мыслей, и глючный согласился: — Он прав. Как я сказал, спасибо, что попробовала. И я тоже… Не жалею об этом, я имею в виду. Даже если я не… Я уверен, что ты позаботилась обо мне. На самом деле ни один из них не был силен в предложении комфорта, и эта попытка подбодрить вышла в лучшем случае неловкой, но казалось, это сработало, и дрожь зажатой между ними драгонессы заметно уменьшилась. И может, это было только из-за слез, но разрушитель был готов поклясться, что заметил красноватый румянец, просвечивающий сквозь светлый пух. Несколько минут они просто сидели так, успокаиваясь и переваривая озвученные откровения, для кого-то новые, для кого-то старые, но от того не менее эмоциональные. К счастью, их спонтанное решение сбиться в кучу помогло, и Ториэль постепенно расслабилась, в какой-то момент протянув лапу и приобняв хранителя в ответ, явно не против того, как бесстыдно тот вжимался в нее. Движение было легким и привычным, чему Эррор не особо удивился — художник часто накидывался на друзей подобным образом, и глюка это едва ли заботило. Да что там, обычно он активно поощрял это, регулярно отправляя приставучего идиота жамкаться с Блу или кем-то еще, особенно в ранние годы их отношений. Но прямо сейчас… Что-то в том, как уютно два творца смотрелись вместе привлекло его, как раз тем, насколько естественным был этот образ. И разрушитель не сразу понял, что такого примечательного было в этом наблюдении, пока его не осенило, что в отсутствии у него реакции и было дело. Пара обнималась у него на глазах, вместе воркуя над плюшевой драгонессой (потому что конечно Инк хотел поиграть с ней, но Эррор запретил лапать чужой подарок, игнорируя его нытье по этому поводу, так что у стража не было шанса раньше), однако в отличие от случая с Чино, глючный не спешил возмущаться и протестовать. Он так долго изводил себя страхом, что хранитель потеряет к нему интерес в пользу чего-то нового, что его оставят позади… Но вот, Жизнь была тут — во всей своей красе, буквально напрашиваясь на кражу всего внимания — и все же, они все время говорили только о нем, и их с художником пальцы оставались крепко переплетены. Даже сидя чуть в стороне, чтобы избежать перегружающего контакта, разрушитель без сомнений был частью, если не откровенным фокусом происходящего. Что определенно обнадеживало и развеивало некоторые из его самых острых тревог. Может быть, он и правда переволновался из-за ничего. И это дало ему сил закончить их непростой разговор. — Так значит, это место — зачаток нового мира? — в той же полуриторической манере хмыкнул Эррор, окинув поляну и ее тусклое окружение с новой волной любопытства. Теперь, когда на это указали, он определенно мог видеть соответствующие знаки в коде, и это объясняло странности Экрана Сохранения даже по меркам карманных измерений. — Должен был им стать, — с намеком на усталость выдохнула богиня, по большей части придя в себя и больше не заикаясь, хотя оттенок печали в ее тоне никуда не делся. — Но без возможности оторваться и вырасти во что-то самостоятельное, он застрял. Маленький клочок пространства на орбите первичной идеи без возможности двигаться дальше. Обречен на медленное и мучительное угасание. И здесь Рипер тебя и нашел. У тебя сохранилось достаточно связи с оригинальной версией мира, чтобы он услышал зов твоей души, но ты уже выпал из круга перерождения на более чем одном уровне, так что он не смог тебя забрать. А остальное вы более или менее знаете. — Это… много, чтобы переварить. Но спасибо, что рассказала, — поблагодарил глючный, и под весом момента его тоже пробило на честность: — Я не был уверен, как реагировать на новость, что у меня есть… или был… собственный мир. Я подозревал, что становление стражем могло оторвать меня от него… Но видимо, это произошло уже давным-давно. — Эррор фыркнул, тоже изнеможденный, но хотя все его тело буквально умоляло распластаться на живой подушке перед ним, он знал, что его глюкам это не понравится, а потому пока держался. — Не знаю, если я чувствую досаду или облегчение. Что лучше — узнать, что у тебя есть дом, частью которого ты больше не являешься, или что твой дом так и не смог появиться, и получается, его никогда и не существовало? По крайней мере второе означало, что он ничего не потерял… Но еще это значило, что ему некуда возвращаться. Но стоило ему так подумать, как разрушитель яростно отверг эту идею. Череп метнулся в сторону так резко, что кости шеи скрипнули, тогда как взгляд практически впился в его идиота, что успел переключить внимание и теперь возился с кисточкой на хвосте подруги. Только чтобы зацепиться за светлое окно портала за его спиной, по ту сторону которого отчетливо виднелся кусочек знакомой гостиной. У него был дом. Настоящий, тот, который он сам выбрал. Конечно, подарки жнеца сделали Экран Сохранения терпимым местом для временного пребывания, но как он сказал стражу в начале этой вылазки, он никогда не планировал оставаться. Даже осветленный некоторыми хорошими воспоминаниями, этот заброшенный обрывок был пережитком прошлого, и единственная причина, почему он сунул сюда нос, это жгучая жажда ответов. Что ж, их он получил. Но хотя Эррор узнал все, что хотел, и больше, что-то все еще скребло его разум. Не обязательно связанное с его истоками или природой этого места, но скорее… Глаза вновь отправились блуждать, в этот раз не имея конкретной цели, но в итоге остановившись на подчеркнуто изящной мордочке Жизни, прежде чем проследить ее открытую шею и плечи вниз до рук. Что-то в его сущности дернулось, и глюк уже дважды обнаружил себя во власти эфемерных ощущений. Образы дразнили его, почти в досягаемости, но каждый раз ускользали в самый последний момент. Но возможно… — Думаешь, ты можешь взглянуть на мою душу сейчас? Он сам не понял, как сказал это. Слова просто вырвались, и разрушитель вспыхнул сверхновой, когда понял, что именно он только что предложил. Реакция Инка была не лучше. Хранитель громко взвизгнул и перевалился через колени богини, чтобы оказаться с ним лицом к лицу; зрачки не просто сияют, но практически взрываются фейерверков цветов. — Эррор! Ты серьезно?! Ты правда хочешь?! О-ох черт! И так же резко, как он подскочил к нему, художник отшатнулся, впервые за день разорвав контакт, чтобы откашляться от перекрывшей горло темной субстанции. Благо, не прямо на роскошное зеленое платье, но из-за того, как они сидели, некоторых брызг избежать не удалось. Впрочем, Ториэль едва ли обратила внимание, вместо попыток отдернуть юбку или отползти наоборот наклонившись к Инку и мягко похлопывая его по спине, больше обеспокоенная его самочувствием, чем чистотой своих одеяний. Хотя она также убедилась, что ее маленькая копия не пострадала — это было бы неуважением к столь щедрому подношению, и этого Жизнь допустить не могла. — Я в порядке! — объявил хранитель через минуту, слегка хаотично заозиравшись в попытке вспомнить, что они делали, прежде чем вновь уставиться на глюка — так же взволнованно, но теперь по другой причине. — Эм… Я не спугнул тебя?.. Разрушитель отстраненно покачал головой, хотя его внимание было в другом месте, прижимая освобожденную руку к себе и разминая затекшие кости. Что ни говори, а это место делало что-то странное с его сбоями. Или может, дело было в их восприятии? Теперь, когда контакт прекратился, и он мог почувствовать разницу, Эррор был уверен, что жжение никуда не делось — но вместо яростного отторжения, в этот раз он просто… проигнорировал его? Нет, не совсем. Больше как… Его тело посылало тревожные сигналы как обычно, но почему-то эти сигналы не читались как опасность. Боль все еще была там, но настолько притупленная и привычная, что он не видел смысла с ней что-то делать. Ух, действительно странно. Такого раньше никогда не случалось… Из того, что он помнил. Глюк смущенно моргнул, и на момент, вся его сущность как будто раздвоилась и наложилась сама на себя во вспышке… чего-то. Но мысль ускользнула, когда его отвлек последний вопрос художника, и разрушитель рывком вернулся к происходящему. Верно, он попросил Жизнь… — Да, я уверен. Я хочу это сделать. Как и до этого, слова пришли к нему на удивление легко, и, подкрепляя их действиями, Эррор приложил дрожащую руку к болезненно ноющей груди и потянул. Синий свет почти нетерпеливо просочился сквозь свитер, зависнув над его ладонью в нечеткой, сбивающейся форме, и этот сводящий с ума зуд наконец-то утих. Призрачный и мерцающий глюками, сгусток лишь смутно напоминал перевернутое сердце, но эта часть в любом случае была лишь проекцией. Его настоящая суть была глубже. Осколок, в котором богиня все еще улавливала крохотную искру знакомого ей пламени. Ториэль не создавала эту конкретную жизнь, и она более не была над ней властна, но тень ощущений все еще была там, тихо шепча, что монстр перед ней когда-то принадлежал ее домену. И в каком-то смысле, разрушитель тоже чувствовал это. Поначалу он не думал об этом как о чем-то необычном — почти все в Мультивселенной имели души, так что конечно, он не был исключением. Ее форма была далека от стандартной, но само наличие души было данностью — чем-то настолько нормальным и естественным, что не заслуживало даже мимолетной мысли об этом. Но это было до того, как Эррор полноценно узнал о своей роли — и стоило подумать о себе как о страже, как внезапно столь непримечательная черта становилась чем-то из ряда вон выходящим. У богов не было душ по правилам их вселенной. Даже будучи обычными персонажами своей АУ, они уже тогда воплощали высшие концепты, фундаментально отличные от смертных. Не говоря уже о том, что создание этих самых смертных было важной точкой в сюжете их истории, даром Жизни в самом прямом из возможных смыслов, так что было бы странно, если бы боги обладали чем-то схожим до этого. Конечно, у них все еще были сущности, но они работали по совершенно другим правилам, и это перенеслось в их последующее возвышение. Дрим и Найтмер были даже более загадочным случаем. Рожденные вне границ и условностей их Мультивселенной, близнецы были духами эмоций, заключенными в искусственные оболочки физических тел, и их истинный облик представлял собой скорее огоньки живого пламени, чем души. Глючный на самом деле видел Найта в этой форме один раз, когда его тело оказалось особенно повреждено, и пока то восстанавливалось, негативный хранитель провел несколько дней в виде фиолетового шарика энергии у него в Антипустоте. Изначально тот не хотел просить о столь большой услуге — да что там, будь его воля, Кошмар никогда и никому не раскрыл бы существование столь уязвимого состояния — но он слишком хорошо знал своих балбесов, чтобы поручить свою защиту им. Когда он наивно доверился Киллеру в прошлый раз, тот нащелкал целый фотоальбом новых снимков, не прекращая ворковать над ним, и Найтмер просто не мог обработать столько любви и умиления за раз, когда его суть была обнажена до этой первозданной степени. Инк был, наверное, самым близким к нормальному монстру в том плане, что у него тоже когда-то была душа, вот только это «когда-то» приходилось на период, когда его вселенная даже формально не существовала. И она так и не воплотилась, оставшись потерянным в небытье наброском. То место не было реальным ни в каком из значений, едва начатая схема без намека на идею, и в момент, когда новоназначенный хранитель переступил границу из воображаемого в настоящее, от его души осталась лишь фантомная память. Даже не осколок, как у него, так что это едва ли считалось. Что оставляло Эррора единственным с душой. И всем, что это подразумевало. Стоило магической конструкции покинуть защитную клетку ребер, и глюка пробила противоречивая смесь облегчения и холодной дрожи. Даже зная, что он мог доверять своим партнерам, он мог доверять ей, разрушитель не мог стряхнуть это ощущение, что он беззащитен, обнажен и выставлен на показ. А ведь это была даже не главная часть. Эррор тяжело сглотнул, давя инстинктивные смущение и тревогу, но его решимость была сильнее, и он точно знал, чего он хотел. Итак, не позволяя себе колебаться, глючный резко вскинул ладони и практически впихнул пиксельное сердечко в мягкие лапы богини. Был краткий момент замыкания, на который голографическая проекция дернулась и пропала из существования, а когда вновь материализовалась, первое, что разрушитель почувствовал, это тепло. Обычно Эррор тянулся к холоду, но этот жар не был похож на жгучее покалывание его лагов и совсем не отталкивал. Наоборот, в этом тепле хотелось раствориться, и следующая минута потерялась в приятном белом шуме. Напоминало крепкие сердечные объятия Блу в те редкие моменты, когда он мог это выдержать, но в то же время не сравнимо ни с одним из физических контактов, что он когда-либо испытывал. Что имело смысл — прикосновения к душам были другими, более прямыми и всеобъемлющими, но быть в хватке божественной Ториэль казалось отличным даже от этого. Она видела его на уровне, что не мог ни один смертный, погрузившись в его суть с легкостью дыхания, и глюк как никогда четко ощутил могущество существа, которому доверился. Что было как переключатель, мгновенно загасив в нем любую нервозность. Разрушитель не часто трепетал перед чужой силой, но когда это случалось, его первой реакцией был не страх, как можно было подумать, но влечение. Степень вторжения в его личное пространство, в саму его сущность все еще ужасала, но эта часть его сознания казалась далекой, и там, где обычно Эррор ударился бы в панику, тут он не нашел сил возмущаться. Мысль о сопротивлении и борьбе была последней в его разуме, уступив место иному примитивному чувству, и все, о чем глючный мог думать, это как чертовски просто эти массивные лапы могли сокрушить его хрупкую суть, но не сделали этого. Вместо этого его омывали обещания заботы и защиты, что были больше, чем приятными словами, но фактами, впечатанными в мироздание божественной волей. Жизнь любила его, и это было такой же очевидной, фундаментальной истиной, как существование Создателей. Его душу умело разобрали, облюбовали каждую ее крупицу и собрали обратно, и единственное, что разрушителю оставалось, это отдаться чужому мастерству, блаженно дрейфуя в море эйфории. Но когда он подумал, что лучше стать уже не может, богиня нарушила молчание. Слова громыхали напрямую через его сущность, не столько звук, сколько чистое намерение, делая невозможным игнорировать их, но что действительно удивило Эррора, это интонация. Вместо ожидаемой нежности и учтивости, та была острой и дразнящей, с почти шипящими нотками, напоминая о словесных перепалках со стражем в середине пылкой битвы и разжигая его магию самым идеальным образом: — Мне было любопытно, если эта часть тебя изменилась. Рипер хвастался о твоей новой уверенности и желании контроля, и я вижу это… Но похоже, тебе все еще нравится быть в чужой власти. Приятно знать. Уже сияющее звездной россыпью, лицо глюка покраснело сильнее, чем он думал было возможно, и он издал весьма красноречивый заикающийся звук. Но хотя в любой другой ситуации разрушитель провалился бы под землю от стыда, последние крохи сдержанности и приличия были выброшены в окно, когда он вверил свою суть другому существу. Божественная Ториэль видела его насквозь, и отрицание было бесполезно. Так что Эррор даже не пытался, вместо этого сосредоточенный на куда более важной в данный момент мысли. Он хотел эти когти на своих костях. Сейчас. Инк был невероятно силен и мог прижать его легко и красиво — прямо как пару недель назад, и пусть все закончилось не так, как он предполагал, глючный все еще обожал каждую секунду, звезды, он любил своего кальмара — но разницу в росте было трудно игнорировать. Так что попытки стража нависнуть над ним редко работали как надо, вынуждая экспериментировать с позами, чтобы вызвать хотя бы подобие правильного эффекта. Но Жизнь была выше хранителя в добрых два раза, и хотя это было очевидно и раньше, разрушитель внезапно осознал весь потенциал этого факта. Однако прежде, чем он смог озвучить хоть что-то из этого и похоронить свою гордость окончательно, богиня моргнула, как будто только сейчас поняла, что она сказала, и этот (потрясающий) опасный образ растворился в нервном смущении. — О Создатели! Прости, Эррор, я..! Я случайно… Это так неловко! Слегка суетливо, Ториэль изменила хватку на вверенной ей душе, и хотя та не ослабла, это густое и всепронизывающее намерение отступило, к растерянности и разочарованию глюка. Да, чужая магия была немного интенсивной, но это было ожидаемо, так что разрушитель не совсем понимал, в чем была проблема, и за что Жизнь извинялась. И конечно, как будто ситуация была недостаточно сбивающей с толку, художник выбрал именно этот момент, чтобы громко рассмеяться, предательски выдав: — Пха-ха-ха! Не волнуйся, Тори! Ему такое нравится! — Я знаю! Но я не хотела! — задушено пискнула богиня, ее щеки пылали насыщенным алым в тон ее глазам. Она стыдливо прикрыла мордочку одной лапой и наконец прояснила причину столь нехарактерной перемены в своем амплуа: — У нас с Рипером есть этот… дар. Взывать к душам так, как они того желают. Как они послушают. Но я так давно не общалась с кем-то, на кого это подействует, я даже не заметила… Мне так жаль! — В-все нормально, я не… — попытался успокоить паникующую Ториэль Эррор, прежде чем слова действительно дошли до него, и он резко протрезвел: — Погоди, это божественная хрень? — О, да, Рипер упоминал что-то такое! — весело припомнил Инк, возясь с шарфом в поисках нужной заметки о свидании-не-свидании, что прошло не так, как он ожидал, но лучше, чем он мог надеяться. — Что обычно он договаривается с душами, а не сражается. И у него очень приятный голос! — Для него это вторая натура, — согласилась Жизнь, но ее обеспокоенный взгляд в адрес глюка лишь усилился, когда она дополнила: — Хотя… Я бы предположила, что он пытается быть более осторожным с тобой. Твоя душа хранит два набора воспоминаний, два отпечатка личности. Если он будет слушать напрямую ее… Ты понимаешь. Разрушитель инстинктивно поморщился, мысленно вернувшись к тому, как жнец вел себя на их точно-свидании, и сравнивая с многочисленными образами прошлого, идиот номер два и правда казался менее дерзким. Что вызывало в Эрроре кучу смешанных чувств из самых разных уголков его сущности, но пока что он остановился на мнении, что это не плохо. У бога были веские причины сдерживаться в виде десятилетий скорби, так что запороть свой драгоценный второй шанс из-за нетерпения это последнее, чего он хотел. Тогда как глючному были критически необходимы время и дистанция, чтобы даже задуматься о расширении своих отношений, не говоря уже об остальном свалившемся на него багаже, так что это работало для них обоих. Хотя если эта здравая доля осторожности превратится в паранойю, и с ним начнут обращаться как с хрустальной вазой, у них возникнут проблемы. — Это все еще странно, — покачал головой разрушитель, слегка нахмурившись, хотя в данном случае это было скорее признаком любопытства, чем его обычной сварливости. — Что вы можете просто взять и… Что? Стать для кого-то идеальным собеседником? — Не совсем… Но что-то вроде? — задумчиво отозвалась богиня, более спокойная теперь, когда она поняла, что на нее не злятся, но она все равно поспешила уточнить: — Мы не читаем мысли, если ты волнуешься об этом. Эмоции и Сознание это домен Дрима и Найтмера. Тогда как наша с Рипером область… более примитивная? Мы работаем с чистой жизненной энергией, так что чувствуем лишь самые базовые из инстинктов. И это то, с чем резонирует наш голос. Он призван успокоить и обеспечить комфорт нашим подопечным, пока мы проводим их по кругу перерождения. Но хотя для этого нужен контакт и искра намерения, подстройка происходит автоматически. Подходящие слова просто всплывают сами собой. Что может быть удобно… Но этот дар не различает, если душа хочет оставить какие-то желания в секрете. Прости еще раз. Эррор глубже зарылся в шарф, обрабатывая этот новый кусочек информации, но ему не пришлось долго ломать голову, чтобы понять, что он думает об этом. Если это было похоже на силы близнецов и работало только через специально установленную связь, он мог с этим жить. И хорошо, что он узнал об этом сейчас, а не долгие годы спустя. К тому же… — Нет, это… наверное это хорошо, — немного неуверенно пробормотал глючный, удивив сам себя, но он уже привык сваливать такие вспышки нетипичного поведения на заскоки своей сдвоенной сущности. Которая прямо сейчас была открыта нараспашку, лишая его обычного фильтра. — Есть много вещей, которые я не хочу произносить вслух. И мне особенно сложно о чем-то просить. Но если вы можете просто… узнать… не влезая в мои мысли напрямую… Это хорошо, — повторил он. — Ооо~ — лукаво пропел хранитель, продолжая светить этой раздражающей (красивой) ухмылкой, и что хуже всего, та была направлена не на разрушителя, а на его рвано пульсирующую суть. — О чем именно ты думал, глитчи? Кому-то точно понравилось~ — Заткнись. — Но я прав! — Все равно заткнись, — беззлобно шикнул Эррор, тем не менее не отрицая его слов. — Что важнее… — Следуя примеру стража, его взгляд магнитом притянуло к собственной душе, до сих пор улавливая ослабевшие, но безошибочно различимые волны чужой магии. Если Ториэль сказала правду, и те ее слова были лишь отражением его желаний, могло ли быть… — До этого, твое намерение… Ты действительно имела это в виду? Или это тоже было только то, что я хотел ощутить? Жизни потребовалась секунда, чтобы понять, о чем он говорил. Но ее последующая реакция была незамедлительной и красноречивой. Богиня выпрямилась на своем месте, царственная и внушающая трепет, заполняя своим присутствием каждый уголок тесного пространства, и с той же абсолютной, непоколебимой уверенностью заявила: — Я люблю тебя. Мне не удалось признаться тебе в то время, но я влюбилась в тебя уже давно. И, как и Рипер, я хочу верить, что у меня все еще есть шанс. — Она действительно верила в это, и все же, под самый конец Ториэль слегка стушевалась, вынужденная признать слона в комнате: — Хотя это сложнее, потому что… — Я тебя не помню, — озвучил очевидное глючный, и Жизнь поджала губы, но вместо того, чтобы раскиснуть от указания на этот факт, разрушитель лишь пожал плечами и беззаботно продолжил: — Но я не вижу, почему это должно тебя останавливать. Я все равно собирался узнать вас обоих заново. И пока что, мне нравится, что я вижу. Признаюсь, у меня были сомнения со всей этой цветочно-принцесской темой, но у тебя есть укус. Показывай его почаще, и думаю, мы поладим. Даже с чужой эссенцией буквально у нее на ладони, почему-то этого богиня не ожидала. Ее магия взвилась в приятном удивлении, легкой волной пробежавшись по поляне, но когда травяная лужайка осталась глуха к ее зову, энергия нашла выход в другом месте, и цветок у одного из ее рогов расцвел в полноценный венок без ее контроля. И хотя Ториэль знала, что монстр перед ней был искренен, она не могла не переспросить: — Ты… Правда так думаешь? Раньше ты никогда не сказал бы такого. — Хм? Почему нет? — смутился Эррор, не видя в своем заявлении ничего необычного или особенно откровенного. — Я так и не узнала. Ты просто… — Жизнь запнулась на полуслове и пораженно распахнула ресницы, когда ее молнией прошибло до смешного простое осознание, и все странности в поведении глюка, что не давали ей покоя долгими десятилетиями, внезапно обрели смысл. — Ох. — Что? Но богиня не ответила. Ее разум мчался, перебирая многочисленные сцены и взаимодействия и анализируя их через эту новую линзу, сбивчиво бормоча про себя: — Эта неловкость… И та странная дистанция… Вот почему оно казалось мне знакомым! И вот почему… Это было так очевидно! Все знаки были там, и Ториэль не могла поверить, как она не поняла этого раньше! Потому что это всегда возвращалось к этому, не так ли? К ее образу, к ее статусу. Возможно, она хотела верить, что маленький смертный Рипера был другим. Что раз Гено так спокойно фамильярничал со Смертью, он будет так же непринужденно относиться к ней. Но конечно, это было слишком много, чтобы просить. Она сказала это сама. Даже громко отрицая чей-либо авторитет, у глюка была слабость к превосходящей силе. Это не значило, что он делал это простым — смертный или страж, у него всегда были высокие стандарты, и быть божеством было самым минимумом, чтобы начать его впечатлять. Прибавьте к этому грубый фасад с привычкой скрывать свои чувства, и эта его черта маскировалась так хорошо, что даже зная о ней, это казалось выбивающимся из характера. Но прямо как с ее когтями, чужие ожидания не делали эту его часть менее реальной, и реальность была в том, что глюк не презирал тех, кто мог поставить его на место — он уважал их. И именно в этом она просчиталась, не так ли? Потому что Гено не просто уважал ее. Он боготворил ее. Не так явно, как последователи ее храмов, иначе она не сидела бы сейчас в шоке от этого осознания. Глюк не строил ей святилищ и не приносил подношений — что, учитывая отсутствие у него доступа к материальным благам без необходимости полагаться на жнеца, неудивительно. И он был не из тех, кто читает молитвы или составляет ритуалы. Но Гено всегда был почтителен и вежлив с ней, куда больше, чем Жизнь считала необходимым, и определенно больше, чем он когда-либо предлагал Риперу. Он затихал в ее присутствии, необычно покладистый, и оглядываясь назад, богиня не могла вспомнить ни единого раза, когда маленький смертный явно перечил ей. Это не значило, что он безоговорочно соглашался с ней по любому поводу и никогда не сомневался в ее словах — но большая часть таких сомнений сводилась к неуверенности в себе и в том, достоин ли он ее близости. Что в случае бога Смерти даже не было вопросом и должно было показаться ей странным гораздо раньше. Конечно, некоторая разница в отношении была естественна и ожидаема, но разрыв был слишком велик, чтобы не вызвать подозрений. Серьезно, это объясняло так много. То, как спокойно Гено подшучивал над жнецом, отвечая на его наглость своей, и как тщательно он подбирал слова с ней — даже когда они начали потихоньку открываться друг другу. Как несмотря на периодические ворчания, он никогда на самом деле не пытался остановить Рипера и его приставания, порой сам бросаясь на воплощение Смерти, когда ему особенно хотелось контакта — только чтобы внезапно начать суетиться вокруг оставляемым им кровавых следов в ее присутствии — и только в ее присутствии — не смея опорочить ее образ вновь. Даже те странные взгляды, что глюк бросал на нее достаточно раз, чтобы они заметили, но когда они пытались спросить об этом, он отказывался объяснить себя, просто повторяя, что у него нет проблем с ней. У него никогда не было проблем с ней. А если и была, то только потому что он был причиной — потому что это единственное, что имело смысл, не так ли? Божественная Ториэль не могла сделать ничего плохого в его глазах, она была воплощенным идеалом, опять. Тогда как Гено был лишь разбитой душой, что по всем правилам мироздания даже не должна была существовать — не то что влезать в ее отношения. И в этом была проблема. Ей нужно было понять раньше, сделать что-то раньше. Но Жизнь была неконфликтной персоной, и, как и в прошлом, богиня отмахнулась от этих мелких зачатков дискомфорта, настолько сосредоточенная на успокоении чужих тревог, что совершенно упустила, какую динамику это выстроило между ними. Пока не стало слишком поздно — вот только в отличие от ее конфликта с родным миром, это не было ситуацией, от которой Ториэль могла сбежать. И даже тогда, было ли это настоящим решением?.. Даже скрывшись от пантеона, Жизнь все еще жила в тени своей роли, неспособная представить себя так, как она хотела. Но что важнее, она не пыталась. Не по-настоящему. Рипер и Инк смогли увидеть сквозь навязанный ей фасад, но только потому, что оба активно пытались разгадать ее. Не потому, что она сама делала свою позицию очевидной. Сколько раз богиня сдерживала свои чувства, когда вокруг не было никого, чтобы судить? Сколько раз инстинктивно сковывала себя рамками общества, которому отказалась принадлежать? Во имя Создателей, когда она в последний раз являлась смертным, чтобы дать им представление о божестве, которому они были так преданы?.. Конечно, она приветствовала души в миры, лично зажигая мириады огоньков, что формировали основу их бытия, но это происходило в набросках — задолго до того, как в них проснется осознанность. А без нее, обмен мнениями любого рода был невозможен. Такие новорожденные души были живы в самом примитивном из пониманий, но у них пока не было жизненного опыта, чтобы сформировать позицию, нужную для продуктивной дискуссии. Семена, которым лишь предстояло взойти — и Ториэль не задерживалась рядом, чтобы увидеть их расцвет. Эта честь выпадала богам Смерти. Рипер и Гримм выслушивали смертных постоянно, это была неотъемлемая часть их работы. Но что важнее, они встречали большинство из них, когда им на самом деле было что сказать — и как результат, знали о создаваемой ей жизни куда больше, чем она. Еще одна ирония… Если бы не громадное «НО». Это был ее выбор. Никто не заставлял Жизнь запираться в своем Саду и отрезать себя от мира. Ей нужно было уйти от божественного круга — это не обсуждалось — но в своем урагане эмоций она оборвала все контакты — без разбора и исключений. В том числе и с ее собственными творениями — которые были напрямую вовлечены в причину ее побега в первую очередь. Поступок, рожденный из отчаяния в противовес высокомерию, но имела ли значение причина, если итог был тем же? Нет, даже хуже. В отличие от других богов, смертные были ее созданием, ее прямой ответственностью… И даже если технически божественная Ториэль никогда не покидала их, сохраняя нерушимую связь со всеми душами, что были частью круга перерождения, это определенно то, как это выглядело с определенной точки зрения. В конце концов, не поэтому ли одна из ее детей направила на нее смертоносное лезвие? Бедная душа была озлоблена на богов, что считали ниже собственного достоинства спуститься к смертным и хоть раз выслушать их, отказываясь внять мольбам тех, кто посвятил себя служению их имени. Обида, которую Жизнь не просто понимала, она ее разделяла. Но что толку от мыслей, если ее действия не следовали за ее сердцем?.. Печальная правда была в том, что богиня позволила страху овладеть ей. Выбрала изоляцию и молчание, и сама не заметила, как упустила шанс построить что-то настоящее с тем, кого полюбила. Но возможно, не все было потеряно. Их собственные высшие силы смилостивились над ним, дав им всем возможность попробовать снова. И на этот раз поле было изменено. Их роли переписаны, стирая прошлые условности. Ториэль резко вскинула голову, и ее сущность загорелась шаткой надеждой. — Это может прозвучать странно, но… Ты думаешь о нас как о равных? Сейчас? — Конечно? — фыркнул Эррор, почти оскорбленный вопросом, но слышимая мольба в чужом тоне заставила его прикусить языки. Впрочем, это не помешало ему нахохлиться, сохраняя чуть меньший, но все еще налет остроты: — Без обид, но одно хорошее первое впечатление не выиграет тебе сверх-особое отношение. Мои чувства немного спутанные, но не настолько. И ты точно не отнимешь мое звание самого милого монстра в Мультивселенной. Даже не пытайся. Заряд самодовольства с легкой толикой бахвальства резонировал сквозь фрагментированную сущность, подпитывая его заявление, и хотя для кого-то другого такая снисходительность могла показаться грубой, в случае Жизни это была музыка для ее ушей. И звезды, ей нужно было это услышать. Драгонесса облегченно рассмеялась, и напряжение, о котором она даже не догадывалась, спало с ее плеч. Даже если это не обязательно устраняло корень проблемы, по крайней мере она могла не бояться повторения самой явной неудачи прошлого. Ей предстояло много самоанализа и переосмыслений, но хотя бы здесь, хотя бы для этой души, она не была чем-то недостижимым. И это все, чего богиня когда-либо хотела. — Это замечательно. Правда. — Ториэль в последний раз любовно обвела контуры полупрозрачного сердечка, а затем мягко протянула его обратно родному владельцу. — Думаю, мне стоит вернуть это. Разрушитель кивнул, и сам считая, что это слегка затянулось. Быть в руках Жизни было приятно… Но это все еще было слишком раскрывающе для его комфорта, и он был рад покончить с этим скорее раньше, чем позже. Ведомый чужими пальцами, осколок его сущности вновь скрылся за красной тканью, и Эррор ощутил, как что-то встало на свое место — причем не только буквально. Сбитые коды рассеялись, и он почувствовал себя более… собранным. Разрозненные части, что вечно тянули его в разные стороны и конфликтовали в ограниченном пространстве его бытия, успокоились и сошлись в нечто более цельное. Что-то осталось, лишь сильнее укрепившись в его личности. Что-то отпало, устаревшее и ненужное. Едва ли завершение процесса, но… Определенно шаг вперед. Впрочем, у глючного едва ли выдался шанс всерьез задуматься об этом, потому что вместе с возвращением души на него навалилась новая сражающая волна усталости. Он покачнулся на месте, все же упав на бок богини, и приглушенно пробормотал в ткань ее сверхъестественно мягкого платья: — Ух… Кажется, с меня хватит… Я хочу домой. Фраза потерялась в помехах, дополнительно искаженная барьером из одежды и меха, но, как и всегда, художник понял его идеально, тут же вскочив на ноги и помогая ему подняться. При этом с лица Инка не сходила широкая улыбка — на этот раз не дразнящая, но одна из самых искренних, что он вообще мог предложить. Он до сих пор не мог поверить, что разрушитель воспринял всю эту штуку с совместной жизнью серьезно, и что он не собирался сбегать от него в первую же секунду, как только он достаточно поправится. Так что такие упоминания, где Эррор не прилагал сознательных усилий к выбору терминов и называл его измерение домом просто потому, что он действительно так думал, вызывали дикий взрыв желтого в его системе. Но хотя Ториэль думала, что на этом они распрощаются, глюк вновь удивил ее, не торопя хранителя к столь желанному выходу и вместо этого обернувшись на нее в ожидании. — Ты идешь? Или останешься тут, делать что ты обычно делаешь? — Ты… предлагаешь пойти с вами? Этого Жизнь точно не планировала. Но хотя приглашение застало ее врасплох, идея не казалась такой отталкивающей, как она могла подумать. Она не была готова выйти в мир, пока нет… но дом ее дорогого друга и теперь возлюбленного мог стать началом? — Если хочешь, — пожал плечами разрушитель. — Я привел обитель этого идиота в подобие приличного места, и он больше не спит на диване, так что гостиную впервые за все ее существование можно использовать по назначению. Но решать тебе. — Ооо! Я за! Ты никогда не была у меня в гостях! — с готовностью подхватил художник, и если бы не необходимость придерживать Эррора, он точно начал бы подпрыгивать на месте. Впрочем, этот взрывной энтузиазм не задержался, и его черты внезапно смягчились, сменившись чем-то более понимающим, когда он добавил: — И я помню, ты сказала, что не хочешь неожиданных путешествий в новые места с кучей народа, но это будем только мы. И нам не нужно делать что-то странное. Просто… Посмотришь, как мы обустроились? У меня есть пара новых картин, которые я хотел показать. О, и Эррор волновался, что его вырубит, так что у нас уже готовы закуски! Инк протянул ей свободную руку, и с такой двойной дозой убеждений, богиня не нашла в себе сил отказаться. — Полагаю, я могу остаться на чай, — рассудила она, с присущей ей изящностью приняв чужую ладонь, и несмотря на разительную разницу в росте, страж с легкостью потянул ее вверх. Теперь вчетвером — считая обе инкарнации божественной Ториэль — они проследовали к кромке портала, который пришлось расширить, чтобы приспособить его для неожиданной гостьи. Но прежде, чем переступить границу и оставить Экран Сохранения позади, Эррор и Жизнь не сговариваясь оглянулись на поляну. Это место значило для них разные вещи. Но для обоих было одинаково важным. Пусть не совсем успешно, здесь они сделали первый шаг на пути к чему-то лучшему. К поиску своего счастья. И даже если этому клочку пространства было суждено остаться покинутым воспоминанием, глючный поймал себя на мысли, что возможно, он еще заглянет. Как минимум, ему стоит решить, что делать со своими старыми вещами. Это были подарки, и просто избавиться от них казалось неправильным. Но это была головная боль для другого дня. А пока, разрушитель знал одно. Он точно не жалел о своем решении.