You're strong enough to do this
13 мая 2020 г., 23:10
У него больше не было цели. Лютик не знал, куда они бредут, ему некуда было идти. И незачем. Он не заметил, когда Геральт стал его миром. Выпивка, женщины, долгие зимовки в богатых домах, чтобы отыскать по весенней распутице седого ведьмака и до самых холодов — Геральт, Геральт, Геральт, невыносимый и до смешного родной, не признающий того, что ему вообще кто-то нужен.
Геральта рядом больше не было. Цинтра пала. Не осталось ничего, что могло бы вернуть иллюзию прошлой жизни. Были только ледяные руки с мраморными точеными пальчиками, стаскивающие с коня, неумолимо впихивающие в рот самые аппетитные кусочки зажаренного олененка, смущённо теребящие мешочек с монетами: она не могла сама рассчитываться, боясь, что среди сдачи попадутся серебряные монеты.
Он остро ощущал разницу между тем, чтобы делать чужую жизнь лучше, радостнее, безопаснее и острой, болезненной зависимостью, которую Виенна пыталась скрывать за своей осторожной опекой. С той ночи она больше месяца не притрагивалась к нему и барду оставалось только гадать — сколько времени брукса просуществовала без крови до того, как они встретились. По всему выходило долго, очень долго.
Заказывая для нее «лучший дорожный костюм из всех, что ты когда-нибудь шил» у портного, Лютик помнил о Геральте, который никогда не ценил красивые вещи. Забирая у кузнеца кинжал с серебряным клинком, он вспоминал о ведьмаке, который за годы их странствий даже не предположил, что Лютик может уметь обращаться с оружием. Вплетая в медно-рыжие волосы затейливые золотые украшения, он с горечью понимал, что Геральт просто никогда не хотел радоваться и радовать других.
Геральт, Геральт, Геральт — щемящая тоска в каждом звуке, глухой звон медяков в тощем кошеле, постылый холод бессмысленной тревоги. Что тревожиться — выживет, а даже если нет, то плакать нечего, таково Предназначение.
Виенна ненавидела людей, суету, ее пугал шум яркого, разряженного Новиграда, но ее человеку все это было нужно, как воздух. Нужна не абы какая каморка в таверне, среди смрадных пьяниц, а настоящие тёплые хоромы. Нужна была защита — конечно, она могла и дальше устраивать безобразные драки с суккубами в борделях, но лучше бы Лютику иметь при себе хоть какое-то оружие, не только против людей. Нужно было внимание, публика, бесконечная вереница имен и лиц, от которых он мог убегать, пресытившись — она настояла на том, чтобы он заручился поддержкой баронессы Ла Валетт и поселился на ее вилле в самом сердце Золотого города. Ему нужны были бесконечные тренировки: пусть даже людям было плевать, что он поёт и о чём, бард не позволял себе халтуру, а брукса постоянно теребила, требуя петь еще. Ему нужна была цель: она привела его туда, где он смог услышать — цинтрийская княжна не погибла вместе со своим маленьким королевством.
— А скажите, милсдарь Лютик, что за прелестная особа столь скромно ютится в углу за колонной, наблюдая за Вами? — беззаботно поинтересовалась юная виконтесса Ройвен, ловко пробегаясь пальчиками по мелким пуговкам сиреневого дублета. — Глаз не спускает…
Они спали в одной постели, делили на двоих все, от комнат до любовниц, даже расходясь по своим делам — неизбежно сталкивались в самый напряжённый момент. Если его безмолвная «ученица» оказалась на приёме в доме вар Аттре, что-то дурное уже случилось. С ним ли, с ней ли… Он не помнил, чтобы покупал ей расшитое жемчугом платье из темно-зеленого бархата, сшитое явно не по росту высокой бруксы. Кто-то дал ей это платье, привел в этот дом… кому-то нужна была беззащитная немая девочка — сердце невольно пропустило удар от вида жилистой старческой лапищи, цепляющейся за обтянутый бархатом острый локоток.
— Это моя ученица… — бард заозирался в поисках более надёжных, чем он сам, защитников девичьей чести. — Она оставалась дома и никуда не собиралась идти.
— Боитесь, что она уведет публику или же… — Ройвен ненавязчиво погладила плечо Лютика и капризно надулась, бросая ревнивый взгляд через зал: — узнает, что ваше сердце принадлежит другой?
— Боюсь, что приличные люди не приводят немых девушек на приёмы, — раздражённо прошипел Лютик, пытаясь рассмотреть спутника бруксы, — кто это с ней?
— Ох… — девушка испуганно распахнула глаза, не переставая, впрочем, льнуть к барду, вознесшемуся в ее представлении в ранг святых: не каждый решится взять под опеку калеку, да еще и так трогательно станет переживать за неё. — Не думаю, что граф де Леттенхоф способен на подлость.
— Еще как способен, — Лютик вывернулся из назойливых объятий, поспешно поклонился девушке и, не теряя времени на разъяснения, рванул за странной парочкой. Он не видел отца с тех пор, как объявил о намерении продолжить вести разгульную жизнь бродячего певца даже после окончания университета и надеялся, что их пути окончательно разошлись. По крайней мере, ему удавалось как-то избегать встреч.
Виенна хорошо помнила, что среди людей ей не стоит проявлять истинную сущность — а людские женщины ее телосложения большой силой не отличались, так что волей-неволей приходилось подчиняться встреченному незнакомцу, который явно не спроста встретил ее на набережной и пригласил составить компанию на приёме у посла Нильфгаарда. Ненавязчиво, но слишком настойчиво. Быть немой опасно не только для брукс, но и для людей. В особенности для хорошеньких девушек. До последнего она надеялась затеряться среди гостей и улизнуть, но ее спутник коршуном вился вокруг, а заметив пристальный взгляд барда и вовсе поволок в сад, не обращая внимания на вялые попытки сопротивляться.
— Граф де Леттенхоф! — едва оказавшись за пределами зала, бард побежал следом за удаляющейся парочкой, позабыв о приличиях, — объяснитесь немедленно!
— Не раньше, чем поговорю с сыном, — последнее слово далось пожилому мужчине нелегко, от волнения он крепче сжал локоть своей спутницы. Хорошо, что он не ошибся на ее счет: немая девушка оказалась для бестолкового повесы дороже, чем просто развлечение на пару ночей.
— У вас нет сына, — Виенна закатила глаза, понимая, откуда в ее человеке эти совершенно детские замашки: обиженный Лютик и не менее уязвленный его поведением де Леттенхоф, несмотря на разницу в возрасте, выглядели совершенно одинаково. Те же болезненно поджатые губы, те же широко распахнутые голубые глаза, те же едва заметно дрожащие руки и даже сердца бились в одном рваном ритме, то и дело добавляя лишние удары. — А теперь извольте отпустить даму, иначе я буду вынужден…
Бард хотел было ляпнуть «обнажить оружие» или «позвать на помощь», но отсутствие первого и совершенная абсурдность второго вынудили его благоразумно заткнуться.
— Юлиан Альфред Панкрац, — процедил граф, не без удовольствия наблюдая, как кривится сын от собственного настоящего имени, — прекрати паясничать и следуй за мной. Не время, право, выяснять отношения.
— Мы уже все выяснили, — буркнул Лютик, нехотя направляясь за отцом: — мазель Виенна слишком легко одета для прогулок по снегу! Отпусти ее!
— Не думай, что я куплюсь на твои детские фокусы, Юлиан, — граф убедился, что отошёл достаточно далеко вглубь сада, чтобы заметить некстати вышедших гостей раньше, чем они что-нибудь услышат. — Без нее ты опять умчишься, куда глаза глядят… прихватив мою любимую лошадь, как же без этого.
— Она была самой быстрой, — сконфуженно покраснел Лютик. Сколько лет прошло, а отец все еще помнил! — Я боялся, что ты передумаешь.
— Я надеялся, что ты образумишься, — смахнув перчаткой снег со скамейки, мужчина с комфортом уселся, потянув к себе безмолвную спутницу. В темноте ее глаза отчётливо поблескивали, отражая свет окон дома: что ж, на ее счет он не ошибся и сын попросту сменил одного монстра на другого, посимпатичнее. Это объясняло многое — в том числе и то, что несмотря на хорошенькую спутницу, Лютик ни капли не остепенился, продолжая спускать в тавернах и борделях баснословные суммы. — Однако, вместо того, чтобы держаться подальше, ты лезешь в пасть голодному зверю.
— Я не лезу… да какое тебе вообще дело до меня? — вспыхнул бард, вызывая у бруксы очередной приступ немого смеха. — Говори, что хотел, мне платят за то, чтобы я развлекал публику музыкой, а не прогулками по саду.
— С тех пор, как пропала цинтрийская княжна, — судя по тому, как побледнел Лютик, граф попал в точку, — и нильфгаардской разведке стало известно, что ее ищет один приметный ведьмак. С которым дружен один не менее известный бард, который по странному совпадению не вылезает из дома нильфгаардского посла.
— Это не твое дело, — насупился бард, отворачиваясь, чтобы ненароком не выдать радостной улыбки: Геральт одумался и все же не бросил девочку! — но, если тебе так важно, я расстался с Геральтом еще летом и понятия не имею о том, чем он занят.
— И совершенно случайно из всех приглашений выбираешь те, что посылают вар Аттре, — с нажимом повторил граф, надеясь натолкнуть сына на правильную мысль. Но Лютик явно не хотел прислушиваться к его предостережениям. — Совершенно случайно оказываешься там, где обсуждают поиски княжны. Снимаешь тех же шлюх, пьёшь в тавернах, куда только-только зашли нильфгаардцы. Еще скажи, что Предназначение тащит твой длинный нос в имперские дела. Я стар, Юлиан, но не глуп.
— Если бы ты был бардом, который ищет маленькую девочку, — нехотя процедил Лютик, — что бы ты делал? Я действительно не знал, что Геральт… тоже ищет. Надеялся, что смогу узнать о ней что-нибудь и…
— И вырвать ее из лап врага, — кивнул граф, выпуская локоть бруксы, которая тут же вскочила, обнимая его сына. — Боюсь, твои баллады о Белом Волке слишком известны не только в Северных королевствах. Бард Лютик под колпаком имперской разведки. Я знатно развлекся на старости лет, наблюдая, как вы бегаете друг за другом.
— Если ее найдут нильфы, я все равно смогу спасти княжну, — в ледяных объятиях вампирши он наконец почувствовал себя в безопасности, сбитое дыхание понемногу выравнивалось, мысли постепенно обретали трезвость. — Если не найдут — буду знать, что она в безопасности.
— Вопрос времени, когда им надоест с тобой играть, — возразил Леттенхоф, — они уверены, что ты знаешь, где укрывают Цириллу. За ведьмаком наверняка следят так же, как за тобой.
— Тебе откуда знать? — бард устало вздохнул, предвидя следующую часть разговора: — домой я не вернусь, можешь быть спокоен за своих лошадей. Я в прошлый раз достаточно понятно выразился: меня воротит от этих церемоний и просиживать штаны в замке всю жизнь я не собираюсь.
— Я это понял, — горько улыбнулся граф, поднимаясь: их не было слишком долго, чтобы не вызвать подозрений. Он надеялся, что сын все же не пропил мозги и сумеет правильно распорядиться информацией. — Не скажу, что принял, но научился уважать твой выбор. Именно поэтому, оказавшись в одном городе с тобой я решил, что наблюдение за твоей казнью в списке развлечений совершенно излишне.
Лютик кивнул, увлекая бруксу за собой в дом. Играть в кошки-мышки с Нильфгаардом было увлекательно, но без надёжной защиты за спиной — чересчур рискованно. Если дела обстояли так, как говорил отец… все было скверно. Обернувшись на пороге, бард через силу выдавил:
— Спасибо, отец, — и не дожидаясь благосклонного взмаха руки, скрылся в доме.
Поспешно распрощавшись с послом, он пообещал непременно заглянуть на следующий прием «в компании ученицы, конечно же, спасибо за предложение» и, не переставая цепляться за бруксу крепче, чем утопающий — за соломинку, рванул на виллу Ла Валетт.
— Мы не можем уехать сразу, — как только бард заговорил, Виенна потянулась к лежащей на столе тетрадке, строчить ответ. Ее не на шутку встревожил разговор со странным незнакомцем, оказавшимся отцом ее человека. Неспроста их запахи были схожи в чем-то неуловимом. — Все сразу поймут, что граф сказал что-то, что заставило меня сорваться с тёплой зимовки. Не можем испытывать их терпение, кто знает, как далеко зайдут нильфы в своих фантазиях. Но и уехать не можем. И мне не нравится, что ты гуляешь одна. Я понимаю, что устраивать посреди города резню нехорошо, но ты даже не можешь позвать на помощь! Тебя могут похитить, чтобы… хотя, думаю, если бы тебя всерьёз похищали, ты бы выпустила когти. Да, наверное сейчас просто не было достаточной угрозы и поэтому… Что ты хочешь сказать? Что я не выдержу странствий зимой? Это почему же? Да я в сугробе могу спать, как настоящий медведь! Подумаешь, зима, дороги завалены, вьюга… Не смотри на меня так! Сам знаю, что несу… бред! Но у меня нет выбора!
Виенна нарочито устало зевнула, демонстрируя удлинняющиеся клыки. Для нее все было ясно, как белый день: человек должен уехать вместе с отцом. У графа вряд ли не найдется места в карете для сына. Люди удивительно привязаны к детям, даже если те упорно разочаровывают своими нелепыми поступками.
— А я могу сам… узнать, что от меня хотят? Могу же? — от мельтешения барда по комнате заныли виски, что за неугомонное создание. Но уж лучше так, чем когда он просыпался лишь для того, чтобы уничтожить очередную пинту пива. — Если мои песни подчиняют волю, я могу заманить кого-нибудь в укромное место и заставить все рассказать.
***
Если бы существовала школа для героев, сопровождающих бардов (вернее — одного конкретного барда), первым уроком там говорили бы никогда не следовать бардовским планам. Виенне же эту хитрую науку пришлось познать на собственном опыте, в очередной раз поражаясь, как умный и рассудительный Лютик ухитрился проколоться на сущей мелочи. Слуга посла, как на духу выложивший даже то, о чем знать не хотелось, должен был умереть. Но «он ничего не сделал и никому не расскажет, дорогая» — и вот, они неслись по заснеженной дороге, за спиной — десяток вооружённых солдат, жаждущих отомстить за обезглавленных собратьев, впереди — неизвестность. Как это соотносилось с планом «незаметно исчезнуть из города», брукса понятия не имела, но была уверена, что дело в слуге. Глупый бард никак не желал понимать, что из всего человеческого рода быть благодарными умеют хорошо, если двое-трое. Если не он один. — Нет, ты не убьёшь ещё и их. Никто не должен знать, что ты брукса, — выдохнул Лютик, прижимая к себе спутницу изо всех сил. Нужно было признать, что сытая новиградская жизнь не прибавила и без того неторопливому Пегасу скорости. Нужно было понять, что гонка бесполезна, их схватят рано или поздно. «Нужно было слушать отца, когда он пытался учить фехтованию» — промелькнула в голове запоздалая мысль, когда конь покачнулся и рухнул, увлекая всадников на землю. Тяжёлый удар прервал поток покаянных мыслей блудного сына. Он очнулся от знакомого запаха. Дернулся, проверяя на крепость кожаные ремни — не вывернуться. Осторожно, стараясь не выдать, что пришел в сознание, приоткрыл один глаз. В тот же миг на многострадальную голову обрушился поток ледяной воды. — Думаю, ты окажешься разговорчивее, чем твоя подружка, — женские пальцы впились в щеки ногтями, насильно поворачивая его голову в сторону так, чтобы он мог увидеть закованное в кандалы тело Виенны. Лютик попытался отвернуться, понимая, откуда в камере возник запах паленой плоти: там, где металл соприкасался с телом, покрытая волдырями кожа почернела и расползлась, обнажая мышцы. Серебро. Он не хотел смотреть, но не закрывал глаза. Знал — стоит проявить каплю сочувствия, ненароком выдать себя, как серебряные кандалы покажутся верхом милосердия. Люди становились сговорчивее, если от пыток страдал кто-то близкий — свою боль выдержать проще. Попытался оценить повреждения, скользнув взглядом от запястий ниже: ожоги красовались и на шее, полузажившие, складывающиеся в чёткие отпечатки крупных звеньев. Он был уверен, что это далеко не все: как бы там ни было, брукса восстанавливалась за считанные минуты, без постоянного контакта с серебром шея должна была зажить. — Черная кровь, — услужливо пояснила блондинка, отпуская барда. — Иногда ведьмаки пьют эликсир и специально дают бруксам себя укусить. Не смертельно, к сожалению… Хотя, может все дело в дозе. Лютик осторожно кивнул, соглашаясь. Он пытался вспомнить, где видел свою белокурую мучительницу: наверняка она следила за ним и раньше, если так точно распознала природу его спутницы. Собственная беспомощность раздражала, как никогда, сознание металось беспокойной мухой от одной идеи к другой, никак не решаясь признать отсутствие выхода. Однако идеи, приходившие в голову, были, как на подбор, отвратительны. — Такой хорошенький, — даже в тусклом свете факела он сумел разобрать, насколько девушка была молода: не старше двадцати, а то и все девятнадцать. Такую эффектную красотку Лютик вряд ли обошёл бы вниманием по возможности, что означало отсутствие личных встреч. — Жаль тебя портить. Хорошо, что есть эта тварь. Смотри, как пляшет. С кончиков пальцев магички сорвалась молния, выворачивая тело бруксы в жутких конвульсиях. Глаза Виенны открылись, рот распахнулся в немом вопле, по щекам побежали дорожки кровавых слез. — Понравилось? Не переживай, она еще много способна выдержать. Удивительные существа, — от внимательного барда не укрылось, как поспешно магичка прекратила издевательство. Опытный палач не остановился бы раньше, чем услышал от жертвы хоть что-то. Неплохая зацепка, но что она могла дать? — Не менее удивительные, чем ведьмаки, тебе ли не знать. — О чем я должен знать? — собственный голос был хриплым, в горле запершило: не то простыл, не то слишком долго пробыл без сознания. В камере было сухо и достаточно тепло — да и не очень помещение напоминало камеру или пыточную. Судя по кладке это и вовсе был один из погребов в кварталах на отшибе. То, что их не поместили в тюрьму давало небольшую надежду на то, что сбежать будет легко. И очень тонко намекало на то, что живыми их отсюда выпускать не собирались. — О ведьмаках. Об одном конкретном ведьмаке, — магичка повторила фокус с молнией и брукса снова зашлась в конвульсиях. Лютик слышал, как рвутся жилы и хрустят суставы, позволяя телу принимать совершенно несвойственные живому организму позы. Несмотря на показную стойкость и безразличие, он едва сдержал рвотный позыв. Пустой желудок скрутило, к горлу подкатил обжигающий ком, когда он столкнулся с пустым, безжизненным взглядом нелюди. — Мы поссорились. Полгода назад наши дороги разошлись, — говорить правду было легко, слова сами рвались наружу, не способные причинить вред. — Больше я ничего не знаю о Белом Волке. — Знаешь, глупый бард, — новая молния вспыхнула на кончиках пальцев, но так и осталась жутковатыми всполохами. — Если бы ведьмак нашел княжну, где бы он стал ее прятать? Лютик молчал, наблюдая за магичкой — она уже второй раз продемонстрировала мягкость, которой он не знал, как воспользоваться. И недальновидность: если бы Геральт не нашел Цири, нильфгаардцам не было бы дела до того, куда он может её утащить. Это было и хорошо, и плохо. Хорошо — Цирилла в относительной безопасности. Плохо для отдельно взятого барда и его бруксы, который понятия не имел о тайных убежищах ведьмаков, но в это все равно никто не поверил бы. — Подумай хорошо, Лютик, — расценив его молчание по-своему, магичка изменила заклинание. Едва заметное пламя вспыхнуло на бледной коже, расцвечивая новыми ожогами. Не выдержав этого зрелища, бард едва успел отклониться в сторону, давясь желчью. — Ты так много о нем пел, уверена, ты знаешь гораздо больше, чем поместил в свои баллады. Определенно, пришла пора выбираться — поносить свою недогадливость, на чем свет стоит, можно было и позже. Конечно, лучше было вспомнить о недавно обретенном даре до того, как связки обожгло желчью и уж точно раньше, чем чокнутая магичка начала издеваться над беспомощной Виенной. Судорожно вдохнув, Лютик попробовал сосредоточиться на желании и запел, прикрыв для надёжности глаза: он не хотел видеть, как очередной его сумасшедший план оборачивается чужими страданиями. Легкое недоумение на лице чародейки сменилось обожанием, глаза закатились в блаженном экстазе. Будто в полусне, она приблизилась к дрожащей от страха бруксе, прильнула всем телом, прижимая шею к приоткрытым губам и даже не вскрикнула, когда удлиннившиеся клыки пронзили кожу. Виенна пила быстро, давясь от жадности — как только сил стало достаточно, чтобы разорвать обжигающие кандалы, она дернулась вперёд, перехватывая свободными руками безвольное тело. Услышав звон цепей, Лютик улыбнулся, но продолжил петь, очаровывая жертву. В кои-то веки его план сработал, как задумано.
