Darker than darkness

      Легко сказать — исчезни, скройся, затаись. Для барда в каждой таверне распахнуты двери, налита густая похлебка и постелена перина. Для двух неприметных путников в тяжёлых, подбитых волчьим мехом плащах даже на сеновале не находилось места, когда деньги закончились. Хуже всего приходилось по вечерам — нет-нет, да промелькнет кому в тени капюшона хищный блеск зелёных глаз.       Добрые люди зимой сидят на печи — эту прописную истину знал каждый, кто попадался им на пути. А недобрых от себя гнать надо раньше, чем распознал.       Лютик держался изо всех сил. Хотелось достать лютню из чехла, тронуть струны лёгким перебором, излить душу. Доставал, касался скрюченными от холода пальцами струн, одергивал сам себя: нельзя.       Солнечный, отзывчивый поэт не понимал, как можно быть жестокими… настолько. Сам бы он никогда не выставил заблудившихся путников в метель — но у него не было дома и его прогоняли. Спускали собак. Грозили вилами.       Зима загнала по норам даже чудовищ, выпустив вместо них другого монстра.       Там, где успели пройти победоносным маршем нильфгаардцы, воцарился голод. Как-то сами собой осыпались неубранным зерном поля, засохло нескошенное сено, сгнили в осенней слякоти клубни картошки, а когда опомнились — собирать было нечего.       — Виенна, смотри, что там лежит? — навьюченный багажом бард едва переставлял ноги. Тощую кобылу, шатающуюся от малейшего ветра, пришлось забить и разделать. Подошёл к недовольно скривившейся бруксе, глянул на свёрток в ее руках — отвернулся, отчаянно ругаясь. С тех пор, как пересекли границу Соддена, такие свертки, припорошенные снегом, попадались чаще.       — Что за мать бросит своё дитя на морозе, — он никак не мог привыкнуть, хоть и видел не впервые. Иногда на обочинах попадались дети постарше и Лютик надеялся, что их смерть была лёгкой.       Он хотел верить, что хотя бы смерть умела быть милосердной к слабым. Кто-то должен был проявлять хоть каплю милосердия в этом мире. Лютик не признавался даже самому себе, что боится увидеть однажды у одного из окоченевших трупов пепельные волосы и зелёные глаза — он слышал, что внешностью Цирилла пошла в мать, стало быть узнать её не составляло труда.       Следующая найденная женщина была еще жива. Ее лоб полыхал огнем, из лёгких с жутким свистом вырвалось дыхание. Он взял ее руки, пытаясь согреть и отшатнулся при виде скрюченных, распухших и почерневших пальцев, в ноздри ударил аромат гнили. Брукса с интересом наблюдала за его действиями, но Лютик только покачал головой: слишком поздно, отравленная кровь уже расползалась по телу, довершая то, что не успел сделать холод. Будто не замечая этого, женщина тянула к нему чёрные, омертвевшие руки, выдыхая на грани различимого безнадёжное «помогите». Закашлялась — жутко, надрывно, пачкая снег красным с желтоватыми хлопьями.       Лютик ненавидел оружие с самого детства. Он ненавидел боль и страдания, которые оно причиняло людям, калеча и отбирая жизни.       Но кто-то должен был проявлять милосердие. Доставая кинжал, бард зажмурился, крепко вцепился в спутанные чёрные волосы и прежде, чем испугаться самого себя, полоснул серебром по беззащитному горлу. Пальцы разжались, отпуская кинжал. Он отошёл, пошатываясь от накатившей усталости, даже не глядя на то, что сотворил.       «Весной в этих краях для ведьмаков найдётся немало работы», — отрешенно размышлял Лютик, грея у огня озябшие руки. Можно было остаться в опустевшей деревне до весны, но он понимал, что до весны здесь получится только разделить участь хозяев. Но отказывать себе в недолгом удовольствии поспать в натопленной избе, на мягких, набитых соломой тюфяках, под грудой одеял, бард не хотел.       Виенна тихо улыбалась, вслушиваясь в тихое мурлыканье человека, пытающегося написать новую песню. Правильную, хорошую, правдивую. Без щемящей тоски и светлой печали, без ловких метафор и изящных сравнений. Без слёз.       Не о ком было плакать. Смерть ползла по пятам, подглядывала за ними из распахнутых век мертвецов, пробиралась снежинками под одежду. Собирала запоздалую жатву, обрывая мучения слабых. Лютик учился жить с ней — не сражаясь, не отталкивая, не презирая. Больше не жмурился, обнажая кинжал.       Он пел о красном и жёлтом на белоснежном саване, о чёрных пальцах и синих губах, о распухших от голода и иссохших на ветру — безымянных, заплутавших в паутине бесконечных дорог, неоплаканных и неупокоенных, ждущих весны, чтобы прорасти из-под снега зелёными травами и умереть снова под серпами травниц. О людских сердцах, застывших раньше, чем уставало бороться тело. Эльфийская лютня стонала под умелыми пальцами, срываясь в предсмертные хрипы от ловких ударов по лакированой деке. Лютик пел о том, что слезы бессмысленны, смерть — неизбежна, а взошедшее однажды солнце неизменно сойдёт с горизонта.       Бесконечно влюблённый в жизнь бард устал держаться за сказки о счастливом конце. Люди умирали, чтобы весна вспыхнула огнями волчьих глаз, взмыла к небесам на чёрных крыльях ворон, рассыпалась хмельным разнотравьем одичалых полей. Так было правильно. Честно. И, вопреки всему, красиво.       Засыпая, Лютик думал о том, что люди не зря ненавидели ведьмаков: желтоглазые мутанты мешали им умирать.

***

      Добравшись до города, Лютик понял — больше не выдержит ни секунды в дороге. Затеряться в квартале нелюдей оказалось проще простого, если забыть о том, что единственным пристанищем, готовым принять продрогшего до костей барда и его молчаливую спутницу, оказался бордель на границе с «человеческими» кварталами.       От прежнего щеголя остались только глаза — от яркой, модной, но совершенно не способной защитить от суровой темерской зимы одежды пришлось отказаться, да и в самом изможденном путнике хозяйка борделя узнала знаменитого менестреля только по огромным голубым глазам, казавшимся особенно яркими на обветренном, заросшем густой щетиной лице. Полуэльфка долго всматривалась в бродягу, скребущегося с чёрного хода, прежде чем распознала всеобщего любимца и, театрально всхлипнув «О, Дана*, что же с тобой стало!», кинулась отпирать задвижки и засовы.       — Мне нужно исчезнуть, — сообщил бард, уплетая за обе щеки наваристую похлебку, не обращая внимания на неодобрительный взгляд бруксы и умиленно-жалостливые — местных обитательниц. Про себя он отметил, что раньше среди девочек Катарины было больше людей, но чувствовал себя слишком разбитым для напряжённых размышлений. — Прости, Катарина, но заплатить за твою доброту в этот раз я могу только парой песен. И собой. Так сложилось: война, холодная зима, долгий путь…       — О, Дана Меабдх, Лютик! — от очередного трагичного вопля полуэльфки брукса едва не поперхнулась. — Ты такой неосторожный! Неужели ты думаешь, что мое сердце из камня и я могу бросить в беде давнего друга? Или дружба измеряется в деньгах?!       — Что ты, Катарина, у меня и в мыслях не было! Я брел сквозь сугробы и вьюги, продирался через леса и овраги, отбивался от голодных волков и одичавших людей, ведомый лишь светом твоих глаз, что затмевают луну на ночном небосводе, — Лютик влюблённо уставился на хозяйку борделя, позабыв о пище. — Я шёл на зов твоего голоса в моём сердце, заглушающий зловещий грохот битв, мечтая прильнуть к твоей груди, словно истосковавшееся по ласке дитя…       — Довольно-довольно, — замахала на него Катарина, невольно краснея. Голодным, замерзшим, нищим ли — бард оставался все тем же неисправимым дамским угодником, готовым воспевать — и не только — едва ли не каждую. — Так, девочки, поглядели и хватит, мэтр Лютик устал с дороги, бегом по комнатам.       Дождавшись, пока «девочки» нехотя разойдутся и, убедившись, что никто не остался греть уши под дверью, Катарина посерьезнела: — Вот что ты ввязался на этот раз, если сорвался посреди зимы в компании нелюди?       Разоблаченная брукса недобро оскалилась, демонстрируя растущие клыки. Ей не нравилось ни место, в котором они оказались, ни то, как много вокруг оказалось нелюдей. По счастью барда, у Катарины не было ни одной суккубы — Виенна хорошо помнила, как ее человек падок на их чары и не стала бы дожидаться проблем.       — Виенна мой друг, — насытившись, Лютик с наслаждением потянулся, оглядываясь в поисках подходящего места, чтоб расслабиться. — Ты права, она брукса. И, увы, совсем не может говорить. Но бежать из Новиграда пришлось не из-за нее. Меня ищут нильфы и, видит Мелителе, я не хочу узнавать, что им нужно. Из-за этого я не могу выступать, их шпионы повсюду. Думаю, Император ждёт весны, чтобы продолжить наступление на Север.       — Для маленькой певчей пташки ты всегда удивительно много думал, — по матерински тепло пожурила полуэльфка, — и поразительно много видел. Говорят, в Нильфгаарде к таким, как я, относятся лучше. О, не бойся, я не побегу продавать им твою назойливую задницу!       — Никто не смыслит в политике больше бардов и шлюх, — фыркнул Лютик, нехотя расслабляясь. — Я пойму, если ты прогонишь нас: как ты уже слышала, платить даже за кров и пищу нечем.       Катарина не прогнала Лютика, одного из немногих, кто никогда не относился с презрением к ней. Она не могла прогнать его в холодную зиму, когда под каждой крышей ютились беженцы. Пусть дела шли неважно, она не могла предать одного из немногих хороших людей, бывавших в стенах ее дома. Пусть дела шли неважно, для такого, как Лютик, она не могла не найти миску похлебки.       Не смогла прогнать и весной, хоть и чуяла сердцем: в городе оставаться опасно не только барду. Напряжение звенело в воздухе, будто кто-то натянул колки до предела невидимой рукой. Все чаще приходилось стирать со стен похабные надписи. Все чаще клиенты избивали девочек, все реже считали нужным платить.       Все чаще Катарина видела, как брукса безмолвной тенью следует за буйной компанией на улицу, пока Лютик вместе с другими обитателями борделя пытается оттереть кровь от стен. За пределы квартала старались не выходить — даже большим компаниям не удавалось избежать стычек. Разгоряченная молодёжь мстила за своих, подбрасывая дров в костёр ненависти — Лютик рассказывал, что на городской площади появились виселицы.       Лютик видел, что стража не вмешивается, когда упившееся до беспредела мужичье громит нелюдские кварталы. Что бы не делали люди, все сходило им с рук. Сына плотника-краснолюда избили за то, что некой изнеженной девице не понравилось, как он на нее смотрел. Капитан лишь посмеялся, когда пьяные стражники изнасиловали дочь ювелира и пригрозили сжечь лавку презренного эльфа.       Лютик пел — о звоне мечей и реках крови, пел, пока ловкие руки Катарины зашивали разорванный от уха до уха девичий рот, пел, пока эльф-лекарь заливал в обескровленные губы горькие настойки. Пел — пока говорили, что его голос прогоняет боль и страх, пока его звали к просыпающимся от кошмаров детям.       — Слова не важны, — бормотал он, засыпая на холодной груди под редкие размеренные удары сердца, отгородившись от обезумевшего мира огненно-рыжей завесью волос Виенны. — Только то, что я хочу. Я хочу, чтобы люди перестали убивать детей… Устал…       Брукса тихо улыбалась, покачивая барда в своих объятиях. Вырученного золота хватало, чтобы бросить все это и уехать, оставить позади Катарину и ее избитых девочек, эльфов, полуэльфов, краснолюдов и низушков с их вечными проблемами, сбежать от впитавшейся в стены крови, от въевшегося в кожу липкого страха. Ее по-прежнему раздражал городской шум и суета, но Лютик… Лютик оживал, стоило лишь позвать на помощь. Она видела, как медленно угасает свет в его глазах, слышала, как все бесцветнее и суше становятся стихи — и все тише бьётся горячее сердце, почти замирая во сне.       С улицы раздавался привычный шум — ругань, проклятия, истошный визг. Лютик отложил лютню, вяло поинтересовался у Катарины, куда подевалась его упырица и убедившись, что рыжая за пределами борделя, продолжил терзать струны. Времена, когда он запрещал бруксе ввязываться в драку даже ради самозащиты, прошли: бард считал, что если брукса, отбиваясь от назойливых ухаживаний вырежет своими когтями полгорода, мир станет только лучше.       — D'yaebl, — прошипела полуэльфка, посасывая уколотый палец. Ей осточертело зашивать порванные платья, осточертели непрерывные стычки под окнами (и расположение на границе с людскими жилищами уже не казалось удачным), осточертело наблюдать, как запертый в борделе бард методично уничтожал запасы спиртного после каждой ночной вылазки. — Лютик, что там опять? Клянусь, если эта bloede arse не заткнётся, я вылью на них помои!       Менестрель послушно выглянул в окно, прикидывая, помогут ли радикальные меры Катарины навести порядок. По всему выходило, что источник шума находился далековато от окон.       — Дети, — сообщил он, наблюдая за разворачивающейся неподалёку от крыльца некрасивой сценой. — Даже дети втянуты в эту мерзкую историю. Не удивительно, дети всегда повторяют за взрослыми всякую глупость: воруют вино из отцовского погреба, целуют понравившихся подружек, поют похабные песенки… Избивают толпой слабых.       — Что-то серьёзное? — заинтересованно протянула полуэльфка, отпихивая от окна философствующего барда. Пользуясь случаем, Лютик обвил тонкую талию руками, скользнул губами по желтоватым синякам на шее, прикусил мочку острого ушка, зарываясь носом в растрепанные каштановые локоны.       — Мы не можем вмешиваться в детские разборки. Ты сама говорила, что мы соблюдаем нейтралитет… в этом доме нет места для вражды, помнишь? — Промурлыкал бард, скользя ладонями выше, отвлекая от некрасивой сцены за окном. — Можем позвать на помощь, кто-нибудь оттаскает хулиганов за уши. Это же просто дети…       — Просто дети, — эхом отозвалась Катарина, наблюдая, как кольцо ребятни сжимается вокруг двух напуганных остроухих девчонок — эльфок или полуэльфок, издалека разобрать было сложно. — Не убьют же они их, правда…       — Или убьют, — позабыв о податливо расслабившейся в умелых руках женщине, бард напрягся, заметив ярко вспыхнувший на отточенном лезвии блик, — почему никто еще не выглянул на шум, неужели всем…       Он замолчал, неосознанно сжимая в объятиях полуэльфку так крепко, что казалось — еще немного, и раздастся хруст рёбер. Виенна не церемонилась: вынырнув из переулка, брукса направлялась к борделю, с привычной лёгкостью волоча за собой тяжелый мешок и выполняющую роль голоса спутницу-эльфку, но возня и крики с противоположной стороны небольшой площади, заставили ее изменить маршрут. Лютик едва успел прошептать «не надо», прежде чем юношеская рука с зажатым ножом повисла, беспомощно болтаясь в плече, а истошный вопль боли разнесся по округе. Испуганные хулиганы прыснули в стороны, оставляя пострадавшего товарища корчиться на земле у ног перепуганных жертв. Самодовольно ухмыльнувшись, рыжеволосая нелюдь помогла девочкам подняться, несдержанно облизнулась, почуяв кровь и, под причитания своей спутницы, повела к борделю.       — D'yaebl, — взвыла Катарина, выворачиваясь из объятий Лютика. От волнения полуэльфка путала слова, переходя на Старшую Речь. — Не стой столбом, taedh, зови Менегрима, его luned… Всех зови, сейчас за этим dh'oine прибегут…       Стремительно бледнея, бард кивнул: покалеченный ребенок, каким бы он не был отребьем, отличный повод устроить погром, прикрываясь местью. Он бежал со всех ног, стараясь не думать о том, что может опоздать, настойчиво тянул недоумевающего эльфа, задыхаясь и глотая слова от волнения пытался пересказать увиденное. Не заметил, как Менегрим спихнул его в руки бледнющей от страха жены, а сам ушёл куда-то, прихватив с кухни внушительный тесак.       — Ох, что же будет, — причитала женщина, дрожащими руками наливая барду крепкий душистый эль, — зачем только девочки пошли туда, я же говорила… Люди такие злые стали, нельзя было… ой, горе какое… Нас бить можно, нам что… а их пальцем не тронь… Ой, что будет…       — Ты сама человек, — поморщился Лютик, залпом осушая кружку, — хотя этим… псы бешеные, только дай крови понюхать. Спасибо, милсдарыня, эль у тебя отменный. Милостью Мелителе обойдётся, вернётся домой и муж твой, и дочки. Красотками вырастут, вот увидишь, это хулиганье в ногах валяться будет от одного взгляда. Все уляжется, не плачь только… пошумят и разойдутся, стража растащит…       Он сам не верил своим словам — говорил, обнимая рыдающую женщину, только чтоб успокоить. Болтал, не умолкая ни на секунду, чтобы не слышать набивший оскомину лязг кровожадной стали, крики ярости и боли, жадный гул разгорающегося пламени. Пора было уходить. И из этого дома, и из города. Но сначала — забрать лютню. И Виенну. К счастью, в доме эльфского торговца был не один тесак.       В очередной раз погружая нож в податливую плоть, бард брезгливо поморщился: хлынувшая из раны кровь изгваздала почти новый чёрный плащ и кто знает, получится ли отстирать тяжёлую ткань. Чем ближе он подбирался к борделю, тем сложнее было дышать — и без того нагретый полуденным солнцем воздух раскалился от огня, наполнился едким дымом горящих домов. Глаза невыносимо жгло, Лютик щурился, непрерывно смаргивая слезы, кашлял, но продолжал упорно лезть в самое пекло. Туда, где подоспевшая стража, объединившись с разъяренной толпой, методично насаживала на пики нелюдей.       — Катарина… Виенна… девочки… — чтобы преодолеть расстояние, отделяющее от пылающего борделя, нужно было прорваться сквозь мешанину отчаянно сражающихся существ, в которой били и резали друг друга уже не разделяя на своих чужих. Лютик осторожно влез на шаткий заборчик, всем телом вжимаясь в столб: только бы не заметили.       Он всегда подозревал, что в Катарине было больше от отца-эльфа, чем от матери. Но не думал, что однажды увидит на ее лице присущее многим эльфам равнодушие и жестокость. Догадывался, что за маской томной обольстительницы скрывался стальной характер — другая не сумела бы удержать на плаву публичный дом даже в неспокойные времена. Сколько он её помнил, Катарина всегда ловко пряталась за мужские спины, без особых усилий оборачивая любые проблемы в свою пользу…       Больше не пряталась.       Дело всей её жизни, её детище, её крепость горела за её спиной так же ярко, как пылали ненавистью васильково-синие глаза на изуродованном ожогами и копотью лице. Лютик залюбовался, наблюдая за тем, как легко танцует сабля в руках, созданных дарить нежность и ласку. Они разрушили ее жизнь — в отместку полуэльфка без зазрения совести забирала жизни людей, пока острие пики не пронзило грудь, прибивая её, будто бабочку, к двери. Бард задохнулся, зажимая рот рукой: из всех, кого он знал, Катарина меньше всех заслуживала смерти. Она до последнего сдерживалась, пытаясь сохранять нейтралитет, верила, что все уляжется — надеялась, что люди образумятся, отогреются в ласковых женских руках, поймут всю бесконечную глупость борьбы с теми, кто не сопротивляется…       Верила так же наивно и безумно, как Геральт и, когда-то, вечность назад — верил, вслед за ним, сам Лютик. Бард осторожно спустился на землю, представляя вместо опаленных каштановых волос седые, вместо остекленевших голубых глаз — жёлтые, вместо пышной мягкой груди, пробитой метким копьём — крепкие литые мышцы ведьмака. Так было правильнее, кто, как не распроклятущий ведьмак заслуживал умереть от рук тех, кого так славно защищал и оправдывал. Так было честнее, окажись на месте безобидной, по большому счету, шлюхи, бывалый воин. Это из его поганых губ должна была рваными толчками вытекать черная кровь, он был создан, чтоб подохнуть в бою с чудовищами.       Звонкая пощечина вынудила открыть глаза. Израненная, покрытая своей и чужой кровью, вся в копоти и грязи, брукса выжидающе смотрела на человека, держа в одной руке чехол с его бесценной лютней.       Оглянувшись в последний раз на тело, почти скрывшееся в языках голодного пламени, Лютик одними губами прошептал «Squaess me, Katarina» и молча последовал за бруксой — прочь от пылающих домов и шума разрастающейся бойни.

***

      Весна привычно прогнала монстров из тёплых нор, а ведьмаков — из крепости. Геральт разрывался между желанием остаться рядом со своим Предназначением и тревожным предчувствием беды, непрерывно преследующим его с тех пор, как цинтрийская княжна была найдена и доставлена в безопасный Каэр Морхен.       — Расскажи сказку, — девочка сонно хлопала пепельными ресницами, упорно сопротивляясь усталости и вгоняя Геральта в ступор. Он не знал ни одной сказки: как-то не было принято в Каэр Морхене рассказывать на ночь воспитанникам бредовые людские выдумки про принцесс и драконов. Все истории, которые приходили в седую голову, казались неподходящими и скорее пугали, чем успокаивали. Цирилла же и так просыпалась от кошмаров, попутно тревожа весь замок, как ни старались ведьмаки её вымотать занятиями по совету Весемира.       Ведьмаки не умели рассказывать сказки. Даже Ламберт, самый молодой и болтливый, пытаясь рассказать хоть что-нибудь без убийств и рек крови, неизбежно скатывался в похабщину и смущённо затыкался под гневными взглядами товарищей.       — Ну хоть песенку спой, — завозилась девочка, упорно пытаясь притворяться бодрой. Геральт знал: она боится засыпать, хоть и не признается в этом. — Ужасненько грустно просто лежать.       — Когда скромняга-бард отдыхал от дел… — смущаясь собственного голоса не меньше того, что единственная песня, которую он мог вспомнить от начала до конца была о нем самом, послушно затянул Геральт. Бард наверняка знал подходящие песни — какие-нибудь колыбельные или сказочные баллады для маленьких, измученных кошмарами, княжен. А если и не знал, то с лёгкостью придумал бы красивую историю: Лютик всегда придумывал что-то интересное и забавное даже из обычных, можно сказать, будничных происшествий.       Лютик вообще казался Геральту более подходящей компанией для Цири, чем он сам. Ведьмак понятия не имел, что делать с девочкой — если и рядить в платья, то какие? Если учить — то чему? Уж точно не бою на мечах и занудным описаниям всевозможных монстров! Он понимал, что такой наукой и тренировками из ребенка можно вырастить только еще одного ведьмака — пусть даже без кошачьих глаз и женского пола. Как-то само собой вспомнилось, что балагур и повеса Лютик был аристократом по рождению и даже, по его рассказам, целый год преподавал в Оксенфуртском университете. Что, в сложившейся ситуации, было как нельзя кстати.       Все чаще и чаще Геральт приходил к выводу, что стоит отыскать барда — в кои-то веки он видел реальную пользу в присутствии неугомонного балбеса. Почему-то Весемир странно усмехнулся, когда Белый Волк попытался обратиться к старшему ведьмаку за советом.       Весемир видел то, что он сам упорно пытался не замечать: Геральт скучал. Поиски пропавшей княжны ненадолго отвлекли от мыслей о барде, но и только. Стоило передохнуть, как тоскливая тишина навалилась с удвоенной силой. Никто не возникал из ниоткуда, рассыпая вокруг безумные идеи и волоча на хвосте неизбежные проблемы. Никто не напивался в сопли (кроме Ламберта) и не лез обниматься, щедро раздавая комплименты всему, что попадалось на глаза. Никто не вламывался посреди ночи, отнимая единственный тёплый плащ и втискиваясь под бок, «певцу ни в коем случае нельзя простудиться, Геральт!»       Никто не был таким ярким, жизнерадостным и неунывающим, шумным и обаятельным, как Лютик.       Лютик, который ушёл от него куда-то в неизвестность. Так далеко, что с тех пор до Геральта даже слухи о нем не доходили. Не то, чтобы ведьмак нарочно прислушивался… Но Лютик был тем, о ком вспоминали долго. Женщины — с блаженной улыбкой, мужчины — с проклятиями и угрозами. И то, что за всю дорогу до Цинтры он ни разу не слышал о бесшабашном барде, пугало. То, что он не слышал о нем ни во время поисков Цири, ни после, по дороге в Каэр Морхен, не на шутку тревожило: раньше их пути пересекались с ужасающей частотой.       Едва дождавшись весны, Геральт собрался с духом и высказал все доводы в пользу присутствия Лютика в ведьмачьей крепости, какие только взбрели в голову.       — Ну что же, добро, — усмехнулся Весемир, поглаживая седую бороду. Как ни изгалялся воспитанник, а главную причину назвать не хватило духу. — Езжай за своим бардом. Авось уговоришь променять дворцы и таверны на наши сквозняки.       Геральт был уверен, что сможет. Ради Цири — непременно сможет. Извинится, упадёт на колени — исключительно ради Цириллы — скажет, что сорвался. Тогда, у пещеры, навалилось все… разом. И Лютик сунулся под горячую руку со своей болтовней и упреками: дракона ему, видишь ли, посмотреть не дали. Будто есть что примечательное в драконе — ну да, чешуя золотая, клыки по полметра, крылья здоровенные, да и только. Это для Лютика всякая дрянь была восхитительной диковинкой, если б эндриага не попыталась его сожрать с первой секунды, он бы и вокруг нее носился с восторженными воплями, изучая устройство хелицер. Для Лютика и он, самый обычный ведьмак Геральт, был самым примечательным и ошеломительным.       Вот только для себя Геральт оставался ошеломительным мудаком, сорвавшимся на единственного человека, не считавшего его чудовищем. И это следовало исправить.