Darker than darkness

      Лютик не чувствовал ничего, кроме скуки. Он хотел радоваться — должен был, но не знал, зачем. Что радостного в том, что небо по-прежнему голубое, трава — зелёная, а птицы просыпаются на рассвете? Так было задолго до того, как люди пришли в этот мир и так должно было быть после того, как он очистится от человечьей чумы. Он хотел ненавидеть людей — но что толку от ненависти к тем, кто по природе своей рожден гнусью худшей, чем главоглаз? Главоглаза, от которого пришлось уносить ноги, на ходу придерживая портки, ненавидеть и вовсе не получилось: бард сам изрядно провинился перед невинно спавшей тварью, оросив ее убежище.       Даже Геральта, будь он трижды неладен, ненавидеть получалось как-то буднично. Привычно, что ли. Как завтрак из полусырого мяса и чьих-то мелких яиц — кулинарные таланты бруксы и барда приучали радоваться даже тому, что после завтрака не настигало жесточайшее расстройство желудка.       Он послушно брел за бруксой, даже не задумываясь над целью путешествия. Виенна же изводилась, пытаясь придумать способ растормошить человека. Перемены в его характере начали откровенно пугать — с самого начала их знакомства он показался совершенно другим. За свою жизнь она крепко вызубрила, что ни люди, ни нелюди не меняются — какое бы дерьмо не случалось, в какую бы скорлупу не пряталось израненное сердце… оно хотя бы билось! И не время от времени, а всегда.       Виенна удивлялась, что ее человек совершенно не грустит: даже для нее смерть Катарины была большим потрясением и, если б не забота о жизни барда, она с удовольствием осталась мстить. Лютик ограничился написанием короткой баллады, большая часть которой была, как дань уважения к погибшей, на Старшей Речи.       — Ты держал меня за руку и признавался в любви, — оставшись в одиночестве, Лютик пел скорее для того, чтобы не забыть слова. Даже если он счел гибель Катарины событием закономерным и до крайности логичным в сложившихся обстоятельствах, ее доброта к нему заслуживала памяти. Он хотел, чтобы о ней пели. По крайней мере, полуэльфка была достойна этого больше напыщенных рыцарей и напомаженных дворян, сознательно выбравших сдохнуть в очередной войне за место под солнцем. — Ты лгал, здесь не было любви. В нашем саду не было чувств, но ты так часто произносил эти слова, что я забыла их смысл.       Стрела со свистом мелькнула у самого уха — увлечённый песней бард даже не пошевелился. Следующая вонзилась в дерево над головой, задевая тщательно зализанные волосы. Он многое делал по привычке, не вкладывая особого смысла в свои действия: расчесывал отросшие волосы, брился своим посеребреным кинжалом, играл и писал стихи.       — Bloede dh'oine! — с дерева посыпались ветки и листья, что демонстрировало крайнюю степень недовольства лучника поведением упомянутого «dh'oine». Лютик многозначительно посмотрел в сторону источника ругани и со скучающим видом продемонстрировал дереву средний палец. За столетия сосуществования с людьми, по мнению барда, можно было придумать и побольше разнообразных оскорблений. Но то ли эльфы отличались неизобретательностью и скудоумием, то ли степень их презрения к людям была столь велика, что не позволяла разнообразить Старшую Речь…       Стрела пробила плечо, пригвоздив философски настроенного барда к дереву, под которым он музицировал — это было и больно, и обидно в равной степени, о чем он не преминул сообщить скрытому в листве лучнику, добавив пару маршрутов, по которым ему нужно было проследовать.       — Это лес Aen Seidhe! — искренне возмутился незримый эльф, для верности выпуская в наглого человека еще одну стрелу: во второе плечо. Раздавшийся вопль крайне порадовал стрелка и он самодовольно добавил: — посягнувшего на наши владения dh'oine ждёт смерть!       — От курва, — выругался бард, не без труда отдираясь от дерева. По его расчётам, шум уже должен был достичь чутких ушей бруксы — стало быть возмездие было не за горами. На всякий случай, он решил пошуметь еще немного (и высказать эльфу все, что думает о его способах ведения диалога): — Ничего умнее придумать не мог? Cuach aep arse, caemm a me! Как там по-вашему будет грязный трусливый сын собаки? Что там возишься, гнездо вьешь? Caemm a me, поговорим как мужчины, накеров выползень, недобиток остроухий!       Эльф молча выслушивал оскорбления, но когда длинный язык барда дошёл до формы ушей, рука как-то сама собой дрогнула, отпуская тетиву. Позже он клялся, что совершенно не желал ard taedh смерти — но лукавые огоньки в его глазах намекали на обратное. Бард как-то нелепо покачнулся, захлебываясь кровью, сделал пару неловких шагов, упал на колени, ошарашенно глядя на торчащую из груди стрелу.       Умирать оказалось больно и ни капли не весело. Для надёжности Лютик закрыл глаза, жалея лишь о том, что некому запечатлеть этот момент, получившийся нихрена не романтическим. И даже не героическим. Что греха таить, момент был чудовищно идиотским и нелепым. Но смерть, как говорится, выбирать не приходилось.       Так что Лютик стоял на коленях с закрытыми глазами и смиренно умирал, стоически перенося ноющую боль в груди, которая вот-вот должна была смениться блаженным ничем.       Постояв так для приличия несколько минут, бард заскучал и открыл глаза. Ничего не изменилось, кроме того, что виновник смерти удосужился спуститься с дерева и с любопытством, присущим молодым представителям расы, наблюдал за старательно умирающим человеком.       — Блять, — совершенно непоэтично выдал бард, окончательно осознав абсурдность происходящего. — Да что ж ты за сидх такой, даже убить нормально не можешь!       — Это ты, bloede dh'oine, даже сдохнуть не в состоянии нормально, — возмутился остроухий, доставая кинжал. Лютик же откровенно наслаждался моментом, не особо задумываясь о причине собственного неожиданного бессмертия: он давно искал способ отогнать тягостную скуку и взбешенный эльф с беличьим хвостом на поясе прекрасно справлялся с этой задачей. В груди заныло, напоминая о себе, пробитое сердце. Эльф примерился и, ухватив барда за волосы для удобства, с нажимом полоснул по горлу.       Это оказалось еще больнее, чем прежде. Тёмная кровь рекой хлынула из раны, заливая дублет. Только вчера постиранный дублет и новенькую, ни разу не одеванную сорочку под ним — блядские боги, почему его одежде постоянно так везло? Вспомнив, что смерть выбирать нельзя, Лютик в очередной раз закрыл глаза, едва не падая от накатившей слабости и принялся ждать, пока вся кровь покинет его многострадальное тело.       Вернувшаяся с охоты брукса хотела было вмешаться, но хоть на шее ее человека и багровел чудовищный шрам, из груди и плеч торчали стрелы, его сердце билось даже быстрее и громче обычного. Виенна застыла в ожидании развязки, способной хоть что-то прояснить.       — Опять? — почти жалобно поинтересовался неудавшийся убийца, когда уставший дожидаться смерти Лютик удосужился открыть глаза и хрипло выругаться. Горло, конечно, саднило, но эта боль понемногу утихала, в отличие от той, которую вызывали застрявшие в теле стрелы.       В этот момент брукса решила перейти к активным действиям и добиться внятных объяснений от участников сцены. Подкравшись к эльфу сзади, она незатейливо вывернула сжимающую кинжал руку, с наслаждением вслушиваясь в завывания Seidhe.

***

      Геральт не знал, чем прогневил всех возможных богов так сильно, что на его пути встретился Лютик. Он пытался быть хорошим ведьмаком с первого дня на Пути и, видит Мелителе, ничем не заслужил незавидной роли героя многочисленных баллад и похабных песенок, благодаря которым Геральта узнавала каждая собака в Северных королевствах.       И ни одна распоследняя шавка понятия не имела о местонахождении автора этих рифмованных непотребств. Нет-нет, Лютика видели и помнили, вот только слишком давно и, зачастую, в компании самого ведьмака.       Он метался, пытаясь отыскать остывшие следы, изо всех сил отгоняя упаднические настроения.       Бард не мог исчезнуть в тот самый миг, когда их пути разошлись.       Снося башку обнаглевшему до неприличия гулю, Геральт повторял, словно молитву:       «С Лютиком ничего не могло случиться».       Только не с Лютиком, ходячим несчастьем, персональным проклятием ведьмака, приманкой для всех монстров Континента.       Взревев так, что удивленная кикимора присела на задние лапы и пропустила момент, когда меж раскрытых жвал вонзился ведьмачий меч, Геральт еще раз, для верности, повторил:       «Лютик — взрослый мужчина и умеет быть осторожным».       Только нихрена Лютик не умел быть осторожным — а даже если умел, то вся осторожность заключалась в исключительной чуйке на опасные места и ситуации, в которые бард бессознательно и неизбежно совал голову.       — Что, заблудился твой приятель среди пышных юбок? — мягко поинтересовалась Неннэке, когда на пороге храма Мелителе объявился пожеванный, уставший и до неприличия отчаявшийся ведьмак. — Ох, говорила же, добегается охальник по чужим спальням. Сколько лет, а все как дитя малое, за грудью тянется.       К списку монстров, чей рацион мог разнообразить голубоглазый неосмотрительный балбес, добавился список ревнивых мужей, заботливых братьев и оскорбленных отцов. Перебинтованный умелыми руками пожилой жрицы ведьмак с тоской размышлял над тем, чьи прелести могли стать для барда роковыми. По всему выходило, что практически любые.       Единственной зацепкой казалось то, что для зимовки бард старался выбирать крупные города. Мысль о том, что до этой самой зимовки Лютик вполне мог не дожить, Геральт убил раньше, чем голодная эндриага поняла, с кем связалась.       — Был. До первого снега был, — подтвердил трактирщик, сгребая монеты со стойки. — Не один вовсе. С девицей рыжей ходил повсюду. Блаженная аль еще чего — от денег шарахалась, как от заразы, говорят, немая совсем.       Рыжая девица, охмурившая барда, ничем хорошим оказаться не могла — кому, как не Геральту знать, с какой скоростью Лютик вычислял среди женщин самых неподходящих.       — Был, — подтвердила, морща аккуратный носик, владелица «Пассифлоры». Вопреки ожиданиям, воспоминания о визите барда оказались не из приятных. — Вы, милсдарь ведьмак, не поймите превратно, в наших стенах никто не посмел бы причинить вред маэстро Лютику… Да только не успел он переступить порог, как явилась его рыжая бестия. Такую драку закатили, ума не приложу, как весь город глазеть не сбежался, не каждый день суккуба с упырицей за человека друг другу глотки рвут.       Еще сильнее укрепившись в мысли, что из всех бардов Лютик — самый что ни на есть бедовый, Геральт покинул бордель. Он с удовольствием прикончил бы посягнувшую на барда суккубу, но увидев на хорошенькой мордочке до сих пор не сошедшие до конца шрамы от когтей бруксы, решил обойтись без жертв.       С трудом найденный след обрывался тут же, в Новиграде: каким бы странным и самоубийственным не казалось решение покинуть в разгар зимы богатый гостеприимный город, где бард устроился как кот в кладовой, накеров Лютик сделал именно это.       И никто толком не мог объяснить, когда и почему он исчез.       «Лютик-Лютик-Лютик, безрассудный солнечный лучик на мече Предназначения, куда ты снова вляпался?» — от осознания того, что вне городских стен бард мог умереть от банального холода и голода, сердце болезненно сжималось.       Он никогда не задумывался о том, насколько хрупким и беззащитным был этот неунывающий человечек, с завидной настойчивостью посвящавший жизнь угрюмому неблагодарному ублюдку, прославляя его в своих песнях.       «Слова, Геральт, острее меча» — говорил он, когда ведьмак удивлялся нежеланию барда носить при себе хоть какое-нибудь оружие. Смысл и величайшую мудрость этого Белый Волк постиг только сейчас, когда доносящиеся из распахнутых окон таверн и трактиров песни Лютика, исполненные неправильными, фальшивыми, чужими голосами, ранили чувствительный слух и заставляли морщиться — как от настоящих, невыдуманных ран.       Слова ранили глубже и раны от них невыносимо ныли, упорно отказываясь заживать.       И хуже всего было то, что слова эти он произнёс сам.

***

      Смутное ощущение того, что где-то он уже видел этих остроухих — если не всех, то некоторых точно — не покидало барда. Впрочем, особых надежд на то, что разговор сложится легко, он не питал: вряд ли эльфы были в восторге от того, что в их лагерь нагло вломились, волоча за собой потрепанного и несчастного дозорного.       — Надо же, ведьмачья пташка нашла себе нового монстра, — угрожающе прошипела темноволосая эльфка, поднимаясь навстречу прибывшим. — Какое оправдание ты придумаешь на этот раз, dh'oine?       Под прицелом десятка луков Лютик чувствовал себя неуютно, несмотря на новообретенное бессмертие. Но выслушав своего неудачливого убийцу, бард твёрдо решил присоединиться к отряду скоя’таэлей — придать скитаниям по лесам Темерии хоть какое-то подобие смысла. Почувствовать себя нужным. И живым — сиськи Мелителе, как же сильно он хотел чувствовать себя настоящим, из плоти и крови. Если для этого нужно было еще раз отведать крепких кулаков Торувьель аэп Шихиэль…       — Постой-ка, не ты ли тот бард, что прятался под юбкой Катарины? — прищурился жилистый эльф, опуская лук. — Которого звали, когда было нечем унять боль раненых?       Лютик сдержанно кивнул, припоминая молодого эльфа, одного из немногих, сумевших ускользнуть прямо с эшафота — так недавно это было, а будто целая вечность пронеслась, заливая ледяной водой полыхающую гневом память. Яевинн, сын того самого эльфского лекаря, яростный борец с людской безнаказанностью. Губы невольно сложились в робкой улыбке: стало быть, все еще жив, все еще сражается за свои идеалы. От этого знания в груди приятно потеплело.       — Я не dh'oine, — сообщил Лютик, давая знак отпустить пленника. Брукса нехотя разжала пальцы, грубо подталкивая проводника к соплеменникам. Ей все еще хотелось разорвать эльфское горло и полюбоваться, как горячая кровь стекает по зелёной стеганке на землю, унося с собой жизнь. — Больше нет.       Слова застряли в горле, изуродованном ярким багровым шрамом — от уха до уха резал эльф, на совесть, не думая, что с этой красотой придётся жить. Впервые он поймал себя на том, что не хочет говорить. Как в песне — «пусть другой обо мне споёт, я же нот не могу сложить». Очнулся лишь когда перед глазами сверкнула холодная сталь и боль острой вспышкой хлестнула по сердцу, вынуждая забиться.       — Обязательно одежду портить? — обиженно взвыл бард, пока ошарашенные скоя’таэли разглядывали медленно стягивающиеся края раны. Задетые клинком Торувьель ребра ныли, но это было поправимо. В отличие от единственного уцелевшего комплекта одежды, безнадёжно испорченной эльфским оружием: сначала стрелы, потом кровь, теперь это… — Яевинн, ты сбежал, не дождался лета. А там всех убили. Может, конечно, не всех — но когда я уходил, шло к этому. Люди убивали, не разбирая, жгли дома. Кто мог — сражался, но людей было больше, стражники били наравне с чернью. Я подумал… понял… решил присоединиться к вам. Люди должны сдохнуть.       Яевинн побледнел, покачнулся, как от удара: понял, услышал между слов невысказанное. Ткнулся в подставленное плечо Торувьель слепым котёнком, жадно глотнул ставший горьким воздух, сжал в кулаках рассыпающуюся в прах гордость.       — Я не знал, к чему они мне снятся. Отец, мать, сестрёнка, брат, — будто в полусне пробормотал эльф, цепляясь за стеганку командира, — прощались.       Лютик пел, закрывая глаза, чтобы не видеть зачарованных колдовской песней эльфов — о великом прошлом, о золотых сводах беломраморных дворцов, о Белой Розе Шаэрравэда, о таких же отчаянных безумцах, мечтающих очистить мир от скверны. Он хотел подарить этой горстке полуголодных, ненавидимых даже «своими» нелюдей немного тепла. Чтобы стало хоть капельку — самую малость — легче дышать, вспоминая ушедших под сень вечноцветущих садов, чтобы пальцы крепко сжимали меч, чтобы слезы не сбивали прицел. Чтобы даже когда новый день принесёт новое горе, оставались силы сражаться.       Лютик пел, переплетая аккорды с тоскливым плачем эльфской флейты, и ленивое сердце оживало, согретое теплом их желания слушать.       Не осталось ни боли, ни тоски, ни жгучей обиды, бесконечные «за что?» стерлись, оставив на губах лёгкую пряность эльфской настойки. Грязь, впитавшаяся в самую суть человечьей природы — жадность, трусость, подлость, безграничная неблагодарность — покинула окаменевшее сердце барда. Кем бы ни был странный торговец Гюнтер О’Дим, он подарил Лютику больше, чем он мог захотеть, потому как был слишком слеп, одержим своей человеческой глупостью, опален мелочным чувством, отравлен наивной верой — в себя, в людей, в Геральта. Но теперь он видел и был безгранично благодарен за то, что пелена спала, обнажив неприглядную правду.       Торувьель задумчиво жевала ветку, наблюдая за дорогой — ей не нравился план барда. Было в этом что-то… Противоестественное, как и вся его сущность. Она видела Лютика всего раз, своими руками передавала ему лютню — надо же, сохранил, не испортил, не потерял в своих глупых приключениях. Видела тревогу в глазах его молчаливой спутницы: значит, и брукса успела увидеть его другим. Живым, настоящим, с этой его дурной наивностью в небесных глазищах. Но Торувьель не могла признать, что план был стоящим и потрясающе правильным в своей жестокой примитивности.       Для исполнения выбрали небольшой посёлок — в таких жили dh'oine настолько мерзкие и примитивные, что при всем желании их не выходило жалеть. Оставалось отрезать его от остального мира: так же, как люди загнали Aen Seidhe на бесплодные скалы, не давая спуститься в долину, хотя бы попытаться добыть пищу честным трудом. Торувьель было интересно полюбоваться со стороны, как dh'oine хлебнут из их чаши.       Заприметив издалека торговый караван, эльфка бесшумно скользнула по дереву, направляясь к выбранному для засады месту, походя заталкивая в уши воск: Лютик не был уверен, что настолько хорошо управляется со своим дивным даром. Она была уверена только в том, что бард не в порядке, но здесь и сейчас — полезен.       Затаившись в густой зелени леса, Торувьель с наслаждением наблюдала, как груженые повозки одна за другой свернули с тракта. Для приговоренных к смерти жителей Мешковицы это было началом конца.