Darker than darkness

      Геральт отчаялся. Он слепо цеплялся за то, что ведьмаки не умели испытывать эмоции.       Не умели волноваться.       Не дрожали от страха, переворачивая навзничь трупы.       Не нуждались… Ни в ком не нуждались.       Но сил врать себе, что делает это ради Цириллы, не осталось. Слов, чтобы продолжить отрицать очевидное — тоже.       Не осталось ничего, кроме призрачного перезвона лютни, звенящего отовсюду. Отовсюду только бесконечное «Лютик-Лютик-Лютик» многоголосым хором неисчислимых подражателей и почитателей.       Блядский Лютик, о котором все знали — он должен путешествовать с ведьмаком. Без Лютика даже ведьмак был не ведьмак, а так — очередной бестолковый мечник, каких полным-полно на дорогах.       — Йеннифер, я так больше не могу, — он был голоден, измотан и безнадёжно пьян. — Тыжчародейка… дай мне… блять, сейчас… дай!       — По роже? — ведьма прищурилась, оценивая масштаб катастрофы, свалившейся в очередной раз на ее голову. Нет, конечно, Геральт ввалился в корчму первым и, судя по состоянию, даже не вчера, но почётная роль спасителя предназначалась явно не ему. Этот герой уже спас от беспробудного пьянства целую деревню — хорошо, если не парочку соседних. Вероятно, если бы не конечность денег в кошеле, он дошёл бы и до спасения Темерии. Так или иначе, ведьмак представлял собой весьма жалкое зрелище, что не предвещало ничего хорошего. — Денег не дам, с тебя давно хватит. Ничего не дам, пока не протрезвеешь.       — Лютик, — помутневший взгляд золотых глаз стал осмысленным, — где, блять, Лютик?       Йеннифер иронично закатила глаза: ну конечно, стоило сразу догадаться, Лютик, из-за кого ещё стоило так напиваться! Вот только шумного барда нигде не было видно, да и вопрос Геральта наталкивал чародейку на совершенно определённый ответ — неугомонного менестреля он умудрился где-то потерять.       В голове, конечно, укладывалось с трудом, но более-менее проясняло, откуда на её пути появился пьяный в сопли ведьмак, умоляющий о помощи. К несчастью, чтобы выяснить, как именно спасать геральтов цветочек, пришлось разбираться с состоянием самого Геральта.       — Ты уверен, что он вообще жив? — с сомнением поинтересовалась Йеннифер, наблюдая за попытками ведьмака избавиться от назойливой головной боли. Сколько дней он провел за беспробудным пьянством, если даже мутации не спасали? Как давно он ищет злополучного барда, если успел отчаяться — настолько, чтобы руки опустились?       — Жив, — глухо застонал ведьмак, исподлобья глядя на чародейку. — Он не мог просто так взять и подохнуть, это же Лютик, он же всегда…       — С чего вдруг такая вера в его силы? — Йеннифер была готова дать голову на отсечение, что Геральт никогда не считал барда приспособленным к выживанию, скорее наоборот, удивлялся, как Лютик умудрялся выживать в дороге без его защиты. Отчасти он был прав: барду словно на роду было написано находить приключения на свою тощую задницу и вляпываться в нелепые истории: — Геральт, ты точно говоришь о Лютике? О нем не было вестей с осени, ты сам сказал, что он отправился в путешествие зимой. Из-за войны в приграничных землях воцарился голод и вряд ли у крестьян возникло желание делиться едой за бестолковые песенки.       — Он жив, — упрямо объявил ведьмак, не допуская даже мысли, что Лютик — его Лютик — мог умереть от голода или замёрзнуть где-нибудь на большаке. Этого просто не могло случиться. Потому, что сказанные сгоряча жестокие слова не могли, не должны были стать последним, что Геральт успел ему сказать. — Помоги его найти, Йенна. Пожалуйста.       Йеннифер с жалостью посмотрела на ведьмака, почти уверенная в собственной правоте: но Геральт, словно одержимый, продолжал умолять, так будто от этого зависела его жизнь. Она видела в кошачьих глазах отчаянную надежду на чудо, раскаяние и нечеловеческую боль, понимая, что он не успокоится, не перестанет верить, пока не увидит барда живым или мёртвым.       Вот только ни одно заклинание не помогало: Лютик был словно везде и нигде одновременно.       — Ищи своего менестреля в Темерии, — чародейка надломленной веткой рухнула в услужливо распахнутые объятия. — Точнее не скажу… чары, скрывающие его, мне не по зубам.       — Я знал, что он жив, — выдохнул Геральт с облегчением и Йенна закатила глаза, всем видом намекая, что кое-кто тот еще неисправмо упрямый ишак. — Я найду Лютика.

***

      — А что, милсдарь ведьмак, не присоединитесь к каравану? — Геральт смерил торговца презрительным взглядом и отвернулся: неужели он выглядел настолько жалко, что можно было подумать, будто он согласится на такую работёнку? — На дорогах нынче неспокойно.       — Я не наемник, — хмуро сообщил ведьмак, разглядывая стену корчмы. То, что Лютик, по словам чародейки, был где-то на юге Темерии, ни капли не помогало отыскать пропажу. Бард мог спрятаться в любой из деревушек, пробиться к любому форту и даже скрыться (что вероятнее всего) в алькове знатной дамы, которая ни за что не выдаст присутствие гостя.       — У нас есть защита от разбойников, но, говорят, в этих лесах водятся скоя’таэли… — упорствовал торговец, то ли не понимая, то ли не желая принимать отказ спокойно.       — Я не убиваю разумных существ, — ещё резче ответил Геральт, крепко впечатывая кружку в стол. — Эльфские партизаны забота солдат. Не ведьмаков.       — Хорошо, милсдарь ведьмак, — торговец выложил на стол увесистый мешочек с монетами, — я вас понял. Вы не будете защищать нас от разбойников и остроухих. Но наш путь лежит через лес и, говорят, там завелось чудище. Это же ваша работа?       — Если на вас нападут разбойники, я не стану участвовать в драке, — Геральту не хотелось связываться с торговцами. Он понимал, что вынужден будет отбивать обозы просто потому, что не сумеет остаться в стороне и любой ценой хотел избежать этого. Чудовища… чудовища не грабят торговые караваны, им нет дела до людских сокровищ. — И я возьму плату, даже если никакого монстра не найдётся.       — По рукам, ведьмак, — торговец невозмутимо спрятал кошель, — выдвигаемся на рассвете.       Геральт скривился, как от зубной боли — неудача за неудачей. Связывать себя обязательствами сейчас, когда бедовый бард мог быть совсем рядом не хотелось: он верил, что сумеет отыскать его следы, пойти за слухами, вытащить… В том, что пропажу непременно придётся вытаскивать из проблем, он не сомневался ни на секунду, слишком подозрительным казалось то, что о Лютике никто ничего не слышал уже многие месяцы.       Но и монеты были не лишними — для спасения барда могла понадобиться немалая сумма, если он умудрился в очередной раз угодить в тюрьму или на плаху. К тому же… Геральт не раз ловил себя воспоминаниях о том, как легко бард расставался с деньгами, чтобы позаботиться о нем и надеялся, что сумеет хоть немного сравнять счет. Позаботиться о Лютике — о, только встретив свое дитя-неожиданность он понял, как бывает приятно заботиться о ком-то просто так и сколько радости могут приносить банальные и в чем-то даже бесполезные вещи.

***

      Лютику было скучно. Невыносимо нудно и однообразно тянулись дни — и то, что раньше привело бы его в восторг, казалось серым и унылым.       Он видел, что скоя’таэли опасались его даже больше, чем кровожадную спутницу. Брукса была для них монстром, но монстром понятным и в чем-то предсказуемым.       Впервые в жизни его боялись. Впервые в жизни его просили о помощи так, будто бы он умел отказывать. И, вместе с тем — тянулись к нему, к его музыке, заполняя безграничным восхищением пустоту внутри. Aen Seidhe знали толк в искусстве, их чуткие уши различали гораздо больше, глаза видели зорче, а руки так и норовили придать реальности форму совершенства. Но больше, гораздо больше тяги к прекрасному, Лютика занимало ненасытное пламя ненависти, подталкивающее эльфов к сражению.       В том, чтобы во главе жалкой горстки партизан обстреливать торговые караваны не было ничего героического, но бард был готов бесконечно воспевать каждый раз, когда Торувьель аэп Шихиэль брала в руки оружие. Когда звенели луки и пели мечи, танцуя в эльфских руках, Лютик выбирался из укрытия, чтобы не упустить ничего. Он хотел чувствовать хотя бы капельку этой неугасимой ненависти, но приходилось довольствоваться лишь жалкими крохами боли, с каждым разом жалящей все слабее.       — Двадцать подвод, — бесшумно возникший из ниоткуда разведчик покосился на дремлющего на коленях командира менестреля, но предпочёл продолжить, не комментируя увиденное. — Пять охранников, vatt'gern. Bloede dh'oine думают, что я не почую солдат в телегах.       — Двадцать подвод вооружённых солдат и ведьмак. Ловушка, — скривилась эльфка, невольно вцепившись в тёмные кудри барда. Принятое решение не нравилось ей самой, царапало горло своей неправильностью, а ведь ещё предстояло убедить остальных не лезть на рожон. — Пусть проходят и знают, что мы не идиоты.       Голубые глаза распахнулись, Лютик завозился, медленно приходя в себя и с недоумением посмотрел на Торувьель, не доверяя тому, что слышит. То, что она сказала было не тем, к чему стремилась ее мятежная душа — в чем-чем, а в чужих мыслях бард разбирался отлично.       — Я могу заставить их разделиться, — он поймал мозолистые пальцы эльфки, переплетая со своими. Кажется, именно так люди выражали поддержку — если только вслед за угасшими эмоциями не стерлась память. — Я заманю их вглубь леса… никто не уйдёт живым.       — Лютик, — эльфка нахмурилась, внутренне уже согласившись с бардом. — Ты забыл нашу речь? Vatt'gern. Ведьмак. Он может ранить или убить Виенну. Тебя — даже если ты не знаешь, что ты такое.       — Ты уже побеждала одного ведьмака, — Лютик беспечно махнул рукой, показывая, что не боится никакого ведьмака. Даже если это Геральт… Даже лучше, если бы это оказался Геральт: с каким же удовольствием бард вогнал ему в глотку все обидные слова, которыми он его награждал! Пожалуй, было бы идеально увидеть в его золотых зенках ужас — о, он наверняка будет напуган, узнав, что беззащитный бард с цветочным прозвищем обожает убивать таких любимых ведьмаком людей.       — К оружию, — невольно залюбовавшись вдохновленным бардом, в спешке пытающимся собрать валяющиеся где попало кинжалы и настроить лютню. — Виенна, Лютик, не попадайтесь на глаза ведьмаку. Живых не оставлять!       Скрываясь в прохладной глубине листвы, бард нарочито медленно перебирал струны, напевая старую колыбельную, слова которой почти стерлись из памяти — как и беззаботный мир детства. Мир сладкий и тягучий, как украденная с графской кухни карамель. Безмятежный и мягкий, как перина на роскошной детской кроватке. Мир, в котором он был всесилен просто по праву рождения, от которого отказался и за которые многие отдали бы все.       Голос, ласковый и нежный, манил за собой, обещая сладкий безмятежный сон.       От которого не пробудит ни один, даже самый жаркий поцелуй.

***

      Геральт расслабился. Заказ оказался потрясающе выгодным — под личиной торгового каравана скрывался карательный отряд.       С таким количеством солдат можно было не опасаться ни разбойников, ни мятежников, ни чудовищ. Пусть даже в ближайших к «тому самому» лесу деревнях и говорили, что сообщения с тем, что находится по ту сторону нет больше месяца — с таким отрядом бойцов опасаться за свою жизнь не приходилось.       Геральт расслабился, день за днем дремая в седле: вокруг было слишком много опытных бойцов, во все глаза высматривающих по сторонам опасность, пока ведьмак предавался мечтам, выбирая подарки, которые привезёт маленькой княжне — конечно, с выбором ему обязательно должен помочь Лютик. Бард наверняка знал, что нравится девочкам, даже если они хотят стать ведьмачками и живут в стылой крепости среди бесчувственных мужланов. Золота должно было хватить и на подарки самому Лютику: как бы скептически Геральт не относился к его пестрому «сценическому» образу, немного новых костюмов и золотых побрякушек не помешают. Оставалось надеяться, что менестрель разрешит ему извиниться и примет подарки.       За этими грезами, Геральт не заметил, как от цепочки повозок отделились и исчезли в лесу сначала две, затем три и еще две. Только когда рядом стало как-то непривычно пусто, ведьмак вскинулся, сбрасывая оковы блаженной неги и с ужасом осознал, что две из оставшихся восьми телег сворачивают куда-то вглубь чащи.       Медальон, чутко реагирующий на любую магию, оставался недвижим.       В глубине леса кто-то — или что-то — пел. Даже чуткий слух ведьмака не мог разобрать слов, но веки сами собой начали наливаться свинцом. На душе стало так тепло и легко, будто он вернулся в прошлое. В то прошлое, в котором он еще был младенцем и не догадывался о своём предназначении, не слышал звона мечей и предсмертного рева чудовищ. Все пережитое казалось нелепым кошмаром, которого никогда не было в реальности…       Не было злобных кметов, не было жадных солтысов, не было своенравных чародеек и нелепых приёмов в Цинтре. Не было Лютика и его баллад, которые всегда — пусть он и не говорил это вслух — отвлекали от невзгод и скрашивали нелёгкую ведьмачью жизнь.       Последняя мысль на мгновение ослепила вспышкой боли, отрезвляя и разрушая наваждение. Подводы успели скрыться в чаще, оставив за собой широкую проплешину в подлеске. Выругавшись, Геральт направил Плотву за ними, то и дело щипая запястье, чтобы не поддаться и не уснуть снова.       Он понятия не имел, с чем придётся иметь дело, но прекрасно понимал: это не разбойники.       Нежная песня оборвалась на полуслове, без предупреждения сменяясь диким боевым кличем. Геральт растерянно оглянулся, слыша позади, от покинутой дороги, шум борьбы и яростные крики. Он не понимал, что происходит — неужели неведомые существа охотились стаей? Или кто-то воспользовался нападением монстра, чтобы расправиться с остатками отряда?       Рассудив, что бойцы на дороге и сами разберутся, он поехал туда, откуда раздавался голос — пусть мотив и сменился, он был уверен, что он принадлежит одному и тому же существу.       И увидел то, что осталось от десятка отборных темерских солдат. Те, кто ехал в повозках среди тюков с провизией, укрытый тканью, так и остались на месте, пронзенные десятками стрел, так и не успев обнажить мечи. Неподалёку валялись тела двух всадников — они-то и привлекли внимание Геральта. На спине обоих расплывались яркими пятнами по пять ран. Следуя дурному предчувствию, он перевернул трупы и тут же принялся шарить в седельных сумках, догадавшись с кем имеет дело.       Кто-то одним движением вырвал обоим сердца.       На такое были способны только вампиры — и только по-настоящему сытый вампир сумел бы пренебречь добычей, предпочтя убить одним-единственным ударом когтистой лапищи.       Когда ведьмак вернулся к дороге, все, кого он оставил позади, были мертвы.       Он не справился.

***

      — Добро, что заглянули, милостивец, — не успел Геральт въехать в деревню, как почти сразу же, будто случайно, на пути попался неприлично радостный солтыс, что ни капли не улучшило настроения. — Уж с месяц как послал развесить на досках, так ни гонцов, ни избавителя. Ужо я голову сломал, больше надоть было за вражину обещать, кто в нашу глушь завернет за триста оренов.       — Не было ничего, — Геральт спешился, ожидая услышать что-нибудь полезное. На брукс, известных тем, что заманивают добычу пением, медальон всегда реагировал. К тому же, ведьмак был готов поклясться, что таинственный голос принадлежал мужчине, хоть и был достаточно высоким.       — Тем боле, добро, хвала Мелителе, — солтыс не питал иллюзий насчёт судьбы односельчан, но все же был доволен, что избавление от напасти прибыло. — Тут какое дело… тварь ненасытная, что ни третий день людей в лес уводит.       — Хмммм… — ведьмак кивнул, понимая, почему объединившийся непойми с чего со скоя’таэлями упырь не стал жрать солдат: он был более, чем сыт. Картина понемногу проступала из тумана, но самые главные вопросы все еще кололи глаз белыми пятнами.       — Девчонок молоденьких, детей, — продолжал сокрушаться солтыс, провожая долгожданного спасителя к постоялому двору. — Одно слово, нелюдь.       — А что ещё необычного происходило? — Геральт сомневался узнать что-то сверх известного, но не мог не попытаться.       — Да как сказать… Чужаков у нас с зимы не объявлялось, вы, милостивец, первым будете, — помявшись, отозвался староста. — Оно, кумекаю, из-за твари ентой, по дороге не проехать сталбыть. Ты только разберись, ведьмак, ужо монетой не обидим.       Говорить, что и так выследил бы певчую погань, Геральт не стал: дорогим его сердцу людям все еще нужны были подарки, а ему — деньги на это важное дело.