Darker than darkness

      Геральт чувствовал, что должен уничтожить монстра — только так он мог загладить вину перед теми, кто нашел в лесу свою смерть. Они справились бы со скоя’таэлями. Да, скорее всего кто-то бы все равно погиб…       Но не все.       Если бы он не задремал. Если бы не поддался чарам так же, как обычный человек. Если бы не ломанулся в лес, попытался растолкать попутчиков — хоть кто-нибудь мог спастись.       Их кровь была на его совести. Он облажался, снова.       Чудовище посмеялось над ним, показав, что ничего он не стоит. Никого не может защитить.       Даже себя.       Он обошёл лес, отыскав все тела. Все те же стрелы, все те же вырванные сквозь развороченную грудину, сердца. Все та же пугающе-сладостная безмятежность на застывших лицах.       Они умирали счастливыми, так и не очнувшись от колдовского сна. Как будто их заманивала сирена — морок брукс не обладал такой силой, да и петь в истинной форме упырицы переставали.       — Слишком много чудищ на одну сраную компанию эльфов-расистов, — раздосадованно сплюнул ведьмак, закончив стаскивать тела в одну кучу и поджигая их знаком. Не хватало только приманить трупоедов на такое пиршество, без них проблем не разгрести.       А ещё его преследовало ощущение, что кто-то подарил ему жизнь. И вряд ли это было из любви к вымирающему виду мутантов. Геральт ненавидел быть обязанным — особенно, если не понимал, кому задолжал.       Убедившись, что трупы попутчиков превратились в горстку праха, он направился к деревне: смыть досаду местной брагой. Можно было бы, конечно, раскошелиться и затребовать кадку с водой, но к ночи Геральт собирался вернуться в лес.       В этом была еще одна нестыковка. На отряд напали среди бела дня, местные же говорили, что жертвы уходили в лес вечером или вовсе поздней ночью. Будто ручному монстру скоя’таэлей не нужен был отдых хоть иногда. Даже призраки и те — выбирали излюбленное время, вне которого не появлялись просто так.       — Знаешь, Плотва, как мне не хватает Лютика, — поделился с верной спутницей ведьмак, не оставляя попыток разглядеть что-то подозрительное даже на обратном пути. — У него вечно была какая-то каша из сказок, домыслов и правды в голове, глядишь и навёл бы на путную мысль. Да и веселее… Но добро, что его нет с нами, так он хотя бы жив. Он же жив, верно, Плотвичка? Захомутал, верно, мазельку покрасивше, живёт припеваючи… Может, остепенился? Остепенился, завёл детишек с этой своей… Хотя, что я несу? Может, захомутала его эта брукса, та, что новиградскую суккубу отделала? Бруксы, говорят, и любить умеют, даром что монстры. Хорошо бы, с такой мазелькой ничего не страшно, Лютику в самый раз. Сидят, верно, поют друг другу, что соловьи…       Ведьмак продолжал болтать до самого постоялого двора, живописуя воображаемую прекрасную жизнь барда, в которой, естественно, не было никакого места горестям и лишениям. Ощущение, что он упустил что-то важное, не давало покоя, но Геральт продолжал ловко сбегать от него в мечты о счастье — пусть даже не собственном.

***

      Яевинн уважал Торувьель. По крайней мере, он изо всех сил пытался убедить себя, что это — всего лишь уважение, а не то, на что намекал странный бессмертный бард с блядскими голубыми глазищами. Поэтам и безумцам было, конечно, на роду написано читать в чужих душах и, по ужасному совпадению, поэт одновременно являлся и тем, и другим, но Яевинн никогда бы не посмел посмотреть на командира бригады с такой стороны.       До этого дня попытки недоделанной свахи, неугомонным ураганом скачущей меж их лежаками с редкими перерывами на безмолвную упырицу, забавляли скоя’таэля. Но это было уже как-то… чересчур откровенно!       — Cruach aep arse! D'yaebl! Squaess… — пробубнил Яевинн, поспешно отворачиваясь. Что-то подсказывало ему, что вода в лагере закончилась неспроста, равно как и свободные от важных занятий скоя’таэли. Не то, чтобы он не верил в Предназначение, но подобный романтический поворот в виде купающейся обнажённой девы явно имел совершенно другого автора. — Bloede taedh! *       В ответ он услышал звонкий смех Торувьель, вынужденной погрузиться в холодную воду до самой шеи. Отсмеявшись, она приказала дать возможность выбраться, спокойно одеться и только затем поговорить.       О проклятущем барде, конечно же.       — Мальчишка пишет очередную балладу, — фыркнула эльфка, принимаясь отмывать потрепанные сапоги, — о счастливой взаимной любви. Не злись на него, Яевинн, скажи лучше: ты злишься, потому что он прав?       — Какая тут любовь, — смущённо буркнул эльф, набирая воду в баклаги чуть выше по течению. — Мою любовь украли люди.       — Вот как… — Торувьель прищурилась, наблюдая за бойцом. Яевинн, по ее меркам, был слишком юн… Для всего. Для любви, для семьи, для ненависти и для борьбы — тоже. Но он уже был здесь, рядом, и глупый человеческий поэт не раз говорил, что видел нежность в его карих глазах. Торувьель нравилось, когда Лютик говорил о любви: похоже, это оставалось тем немногим, что уцелело от прошлой жизни барда. Он видел чужие чувства, цеплялся за них, бережно собирал, вплетая цветами в венки поэтических строк. Она не могла доверять dh'oine, но если этот балбес решил, что ее подчинённый влюбился — так оно и было. И покрасневшие кончики ушей только подтверждали правоту Лютика.       — Не время… не место… я придушу этого поганца, — продолжал бубнить на грани слышимости Яевинн. — И затолкаю ему в глотку все эти… взаимные… взаимные?       — Взаимные чувства, — кивнула эльфка, — как твой командир, я никогда не подам виду… Потому, что не хочу, чтобы кто-то чувствовал себя обязанным отвечать.       — Чертов бард! — выругался скоя’таэль, сравнявшись цветом лица со спелой земляникой. — Я бы никогда не посмел даже намекать на подобное.       — А он хотел написать балладу со счастливым концом, — Торувьель отвлеклась от разваленной обуви, во все глаза наблюдая за Яевинном. — Мы тоже можем сделать для него кое-что.       — Написать о нем какую-нибудь ебучую балладу в отместку? — отложив полные баклаги, Яевинн осторожно, все еще сомневаясь в своих действиях, подобрался к эльфке поближе. Он не собирался ухаживать за кем бы то ни было и даже не думал, как это делать — а потом… Потом было не до этого. Совершенно не до этого. К тому же, он вырос в городе и мало смыслил в традициях своего народа — слишком мало, чтобы ухаживать правильно за кем-то таким ослепительно прекрасным…       Ловкие, покрытые жёсткими мозолями от лука и меча, пальцы скользнули по щеке, зарываясь в спутанные тёмные волосы в безмолвной ласке, сжались, заставляя нагнуться ближе, чтобы Торувьель прошептала в самые губы:       — Заставить его признаться… — остаток фразы потонул в жарком поцелуе, не оставляющем места для лишних мыслей и слов.

***

      Он провел не одну бессонную ночь, подстерегая монстра на окраине посёлка — после расправы над обозом кровосос явно был сыт и не в настроении охотиться. Наконец ведьмаку повезло: на фоне тёмных деревянных срубов одинокая детская фигурка в исподней рубахе казалась заблудившимся путеводным огоньком. Осушив пузырёк с «Чёрной кровью», Геральт бесшумно двинулся за ним в чащу.       Он слышал песню, которая казалась чем-то родным и до боли знакомым, но не очаровывала так, как могла: вся магия неразличимых слов предназначалась не ему. Не для него пело существо, лениво растянувшееся под деревом с эльфийской лютней — лютней, которую он узнал бы среди миллионов инструментов, даже с закрытыми глазами. Это существо было Лютиком — и не было им, потому что его Лютик никогда бы не смог…       — Лютик? — Геральт обнажил меч, все еще надеясь, что существо перед ним не имело никакого отношения к пропавшему барду. Да, он знал, что бедовый поэт начал путешествовать с бруксой и по нелепому стечению обстоятельств в этом лесу тоже орудовала брукса, но Лютик не мог сам стать упырем: такими рождаются. Медальон подозрительно молчал, не выдавая магии в разливающемся соловьем певце. — Это ребенок… Совсем еще мальчишка, он никому не причинил вреда.       Обиженно тренькнув, лютня легла на траву. Бард распахнул глаза, недоуменно моргнул, скривился — будто взял по ошибке в рот недозрелое яблоко. И поднялся, одним бесконечно плавным, тягучим движением отталкивая все еще зачарованного ребенка дальше, вглубь чащи:       — Дети, Геральт, вырастают в таких же мерзавцев, как все люди, тебе ли не знать. Пара-тройка лет и этот мальчишка, которого ты так жалеешь, будет плевать тебе в спину, громить кварталы нелюдей и насиловать эльфок. Знаешь ли ты, что за бабу-нелюдя, будь она хоть эльфкой, хоть краснолюдкой, хоть низушкой, в борделе просят вдвое больше? А если она еще и сопротивляется — втрое. Говорят, в борделе все равно не то, те, что по улицам ходят — лучше, и платить не надо.       — Не все люди хуже чудовищ, — попытался вклиниться Геральт, не понимая, что произошло с бардом, всегда с удивительной чуткостью относившимся ко всем. Лютик, которого он знал, всегда старался понять каждого и попытаться примирить враждующие стороны. Лютик, сам не великой силы боец, всегда заступался за… за всех, даже если эти самые все вцеплялись когтями в модный дублет со злобным шипением или били в живот со смачным «заткнись, зараза». Лютик всегда находил силы отыскать свет даже в самой тёмной душе. Лютик был не в порядке, что-то изменило его — но это определённо был он и сердце ведьмака болезненно сжималось в ответ на каждое его слово.       — Но любое чудовище лучше людей, — на знакомом до последней черточки лице проступила надменная ухмылка. Не прерывая «светской беседы», бард плавно переступал вслед за острием геральтова меча, неумолимо отрезая его от мальчика. — Ты так хотел быть одним из них, Геральт. У тебя получилось перенять их подлую натуру.       Ведьмак хотел спросить — у него было множество вопросов, начиная с того, почему Лютик так пренебрежительно говорит о людях в то время, как сам является человеком и заканчивая тем, для чего барду понадобилось заманивать бедное дитя в чащу, но часть ответов отыскалась сама собой, когда опомнившийся от наваждения мальчик испуганно вскрикнул и собрался было бежать. Время для Геральта будто замедлилось: он заметил бесшумно промелькнувшую тень и кинулся к ней, огибая Лютика, но неожиданно меч с хрустом и чавканьем вошёл в плоть. Секундного замешательства оказалось достаточно, чтобы тварь успела уволочь ребенка еще дальше в чащу и по воцарившейся тишине ведьмак понял — спасать больше некого. Он опустился на колени перед Лютиком, закусывая губу от бессилия, пытаясь подобрать правильные слова. Геральт искал его так долго и отчаянно, он не мог потерять Лютика сразу же, едва перекинувшись парой обидных фраз, так и не успев извиниться, рассказать все, что понял за долгие дни одиночества…       Его путешествие не могло закончиться вот так — в глуши, на коленях в густых зарослях жгучей крапивы, в крови… Кровь была повсюду: горячие брызги прожигали лицо, склеивали волосы, пропитывали кожу потрепанной куртки, крупные капли стекали на траву по его рукам, рваными толчками вырываясь из жуткой раны. Ведьмаку стало плевать на все: на ребенка, на все же существовавшую бруксу, способную в любую минуту напасть, на свою жизнь. Он искал Лютика, чтобы исправить свою ошибку, а вместо этого умудрился сломать все окончательно.       — Лютик… прости… пожалуйста, потерпи, я сейчас, — он понимал, что после такого удара ни один человек не мог выжить, но продолжал упорно цепляться за ускользающую надежду на то, что все обойдётся. Всегда обходилось, это же Лютик, он не мог просто так взять и умереть, глупо напоровшись на серебряный меч. — Я все исправлю… правда, исправлю.       Сквозь прорехи в одежде Геральт увидел, как молниеносно стягиваются края раны, срастаясь багровым рубцом. Бард рассмеялся — хрипло, зло, будто кружащий над добычей ворон:       — Забавно вышло. Ты стал человеком, я перестал им быть.       Лютик поднялся, проигнорировав протянутую руку, одернул испорченную рубаху — с тех пор, как поселился в этих лесах, он сбился со счета испорченной одежде и даже почти перестал расстраиваться из-за очередной безликой тряпки: сгодится на бинты тем, чьи раны не срастаются сами собой. Он бы даже не обратил внимания на очередное «убийство», если бы это сделал кто-нибудь другой.       — Ты просишь прощения, надо же, — Геральт вздрогнул, как от удара: его Лютик никогда не умел говорить с настоящим презрением, даже когда обсуждал «ненавистного бездаря» Вальдо Маркса. Раньше не умел. — Почему каждый раз, Геральт, когда я налаживаю свою жизнь, появляешься ты и опрокидываешь на меня телегу с навозом так, будто только ради этого тебя создали в этой вашей ведьмачьей крепости? Я находил для тебя заказы, охранял твою дурацкую кобылу с рыбьей кличкой, терпел твои тупые выходки и все ради чего, спрашивается? Думаешь, ты такой единственный, блядь, неповторимый романтический герой? Да если бы не я, тебя бы так и продолжали забрасывать камнями вместо платы! Знаешь, сколько раз мне доставалось только потому, что твоя угрюмая рожа проебалась где-то далеко и трактирщик уже подсчитал выручку за твое барахло?       С каждым словом сердце билось все сильнее — почти забытое ощущение, которым бард искренне упивался. Ему не нужно было вспоминать: память каленым железом жгла ослепшие от гнева глазницы изнутри и разрывала на части оледенелое сознание. Словно гной из застарелой раны, старые обиды вырвались наружу, но долгожданное облегчение не приходило.       — Я был неправ, — дождавшись короткой паузы, Геральт попытался извиниться еще раз. И еще, и еще — столько, сколько понадобится Лютику, чтобы поверить в его раскаяние. — Ты был моим единственным настоящим другом…       — Я был назойливым репейником, — ухмыльнулся бард, — только и знающим, как находить неприятности исключительно на твою голову. Но каждый раз, когда я думал, что собрал уже все дерьмо, ты брал лопату и наваливал сверху! Единственное желание, которое стоит загадать джинну - чтобы судьба убрала тебя с глаз моих куда подальше, чертов ведьмак!       В лунном свете волосы бруксы казались тёмными, почти чёрными, с редкими всполохами меди — будто тлеющие угли. Она бесшумно появилась из темноты, сверкая кошачьими глазами, обвила руками барда — своего барда — и, не обращая внимания на то, что он явно не собирался замолкать, упиваясь собственной речью, увлекла в чащу. Геральт остался наедине с эхом жестоких слов, с залитой кровью травой, с маленьким трупом — прежде, чем вернуться в деревню, он обязательно заберёт его с собой.       Несмотря на провал, Геральт был счастлив. Он нашел Лютика, пусть даже тот успел ввязаться во что-то странное, пусть с ним явно было не все в порядке (вряд ли с кем-то, насадившимся на ведьмачий меч могло быть все хорошо), бард был жив. Со всем остальным Геральт мог разобраться — его ведь создали именно для этого, иначе зачем еще ведьмаки?       С трудом успокоившись — что бы Лютик не наговорил, он все равно был в восторге от того, что искал не напрасно — Геральт принялся внимательно осматривать поляну в поисках разгадки. Медальон тихо загудел, предупреждая о возвращении чудовища: ведьмак подхватил серебряный меч, покрытый кровью самого дорогого существа на всем Континенте, но брукса не спешила нападать. В ее руках, совершенно человеческих, он заметил тетрадь в тонком кожаном переплете. Такие вечно таскал за собой Лютик, чтобы записывать в них свои стихи — а может, и не только стихи, Геральту никогда не было дела до этого, пока не стало слишком… поздно.       — Что тебе нужно? — ведьмак напрягся, ожидая нападения, но Виенна только молча покачала головой и уронила тетрадь, подталкивая ее к нему. Геральт на секунду залюбовался — каким бы монстром не была вампирша, она оставалась, прежде всего, очень красивой женщиной с редкой даже для холеных аристократок внешностью. Без своих внушительных когтей и клыков она казалась произведением искусства, мраморной статуей, рожденной руками влюблённого скульптора, вдохнувшего всю свою страсть в холодный камень — и только сверкающие голодной зеленью глаза выдавали в ней нелюдь. Брукса молчала, терпеливо дожидаясь, пока ведьмак подхватит тетрадь с влажной травы и откроет на последней странице. Я проклята. Нема. Помоги мне, Геральт.       Геральт нахмурился, пытаясь понять, до какой степени отчаяния должно было дойти это существо, если решилось просить помощи у своего убийцы. Потеря голоса… Для бруксы это означало верную смерть.       Как и для барда.       Это объясняло кое-что — кому, как не Лютику было понять боль проклятой бруксы. Кому, как не ему… Ослепленный догадкой, ведьмак принялся лихорадочно листать тетрадь: с ее помощью вампирша общалась с внешним миром. С Лютиком. Было неправильно и мерзко лезть в чужие разговоры, пусть даже желтоватый пергамент хранил только обрывки, но он должен был знать, что связало этих двоих.       Прости, я не успела его убить. Он уйдёт и ты забудешь о нем снова.       …ведьмак не захочет помогать, Торувьель. Не мне.       …твои песни теряют душу.       Раньше тебе было жаль. Ты не хотел убивать.       Почему мы не пойдём к чародеям? Наши проклятия можно снять. Попытаться.       Геральт перелистывал страницы, все глубже проникаясь отчаянием, заставляющим вампиршу терпеливо ждать, опустив голову — так висельники дожидаются, пока известный загодя приговор прозвучит во всеуслышание на площади. Он не хотел лезть ей в душу, перечитывая все, что скопилось на хрупких листках, но должен был узнать, с чего все началось.       Ты спас меня. Увидел во мне человека, но даже когда понял, что я такое — не отвернулся и не сбежал. Я сделаю для тебя тоже самое, Лютик.       Этой записи было не больше пары месяцев, но тетрадь начиналась именно с неё. Под веками защипало: Геральт почувствовал себя полным ничтожеством. Брукса, кровожадный монстр, пусть и достаточно приспособленный к жизни среди людей, но все же — чудовище — заботилось о барде, как могло. Потому, что…       …не отвернулся и не сбежал.       От него Лютик тоже не отворачивался и не сбегал, с этой задачей Геральт справился сам.       — Ты знаешь, что с Лютиком? — в ответ брукса только отрицательно покачала головой и виновато потупилась, пряча лицо за растрепавшимися волосами. — Если я помогу тебе, ты поможешь мне разобраться с его проблемой?       Кивнув, Виенна осторожно потянулась к нему, забирая тетрадь. Она была готова помочь даже просто так, ничего не прося взамен — но так даже лучше. Без Лютика ей не выжить, но он и так украл для неё достаточно времени, чтобы понять, кто из них больше заслуживает счастья. Вампирша исчезла так же бесшумно, как появилась, оставив ведьмака наедине с тяжёлыми мыслями. Позже, когда они оба будут уверены в своих решениях, она найдёт его — но сейчас каждому из них нужен был покой.