истеричка

Дни все текли, прямо как смазка из задницы Юнги; всю течку омега не выпускал Хосока из постели, постоянно оказываясь сверху, если тот предлагал сделать небольшой перерыв, но Мин был непреклонен. Хосоку ничего не оставалось, кроме как ждать пока Юнги вырубиться на пару часов, а потом альфа со спокойной душой ходил в туалет, поесть и проветрить квартиру. За эти дни Хосок увидел жадного, соблазнительного, настолько открытого, откровенно стонущего, порхающего на постели, невероятного, удивительного и очень хрупкого Юнги, с губ которого стекало имя альфы, как молитва темной ночью. Он выгибался, хныкал, когда длинные пальцы Чона проникали в горячее нутро; омега улыбался, засыпая на чужой крепкой груди, и, сам того не замечая, переплетал пальцы их рук. Хосок ни разу не пожалел о том, что выбрал именно Юнги, что все же одумался и предложил продолжить общение, что все же остался тем вечером и жадно целовал чужие розовые губы. Наверное… глупо сейчас думать о своих чувствах, которые уже лежат как на ладони, которые он уже понял и принял, продолжая гладить руками это бледное тело. Хосок наконец-то осознанно чувствует, то самое притяжение, что топит его сердце в глубоком омуте невозврата. *** Юнги чувствует легкие, ненавязчивые касания на своих щеках, что наверняка порозовели от духоты в спальне. Омега хмурится, вздыхает и приоткрывает глаза, наблюдая за тем, как Хосок улыбается нежно, пробегая большим пальцем по нижней губе Мина. У омеги в голове шестеренки крутятся-крутятся, а докрутиться не могут. Так. Подождите. Они действительно сделали это? Это был не чертов прекрасный сон? И сейчас альфа лежит совсем рядом, заботливо натягивая одеяло на чужое нагое тело, это все правда? Юнги щурит свои лисьи глазки, а у Хосока вопросительное выражение лица. Омега садится на постели, протирает ладонями опухшее ото сна лицо и понимает, что это все настоящий пиздец. А что если он был слишком развратным, и Хосок подумает, что такой омега ему уж точно не нужен? А что если он был наоборот недостаточно хорош, или наделал каких-нибудь глупостей? Может, стонал тупо и по-идиотски? А что если альфу не устраивает его тело, а он его выставил напоказ? Мин мычит и бьет себя ладонью по лбу. Хосок приподнимается следом и чертово одеяло сползает с его торса, оголяя те самые кубики, о которых Юнги поет серенады. Омега закрывает глаза и делает глубокий вдох. Что ж, по крайней мере, он насладился самым ахуенным сексом в его жизни. Это было незабываемо, волшебно, опупительно, Чимин точно обзавидуется. Но… Что теперь? — Доброе утро… — шепчет Чон и улыбается, склоняя голову. — Все хорошо? Я надеюсь, что не переборщил где-то или… — Нет! Все хорошо! — сразу же оживает омега, а потом стеснительно закусывает губу. — Мне было действительно хорошо. — Тогда… что случилось? — Хосок пододвигается, касаясь обнаженной кожей, а Юнги незаметно вдыхает его невероятный цитрусовый запах. — И даже не отпирайся, я по твоему личику вижу, что что-то не так. Альфа чмокает в макушку и кладет подбородок на чужое плечико. Юнги отводит взгляд, комкает пальцами бедное одеяло и все не решается хоть что-то высказать. Лупасить без разборки кого попало на заднем дворе? Получите, распишитесь. Посмотреть самому замечательному альфе в глаза? Простите, не хватает смелости. — Малыш? Так и будешь молчать? — Хосок дует в чужое чувствительное ушко. Юнги дрожит, а одеяло спадает все ниже и ниже, давая простор движениям. Альфа хмыкает на это дикое молчание и даже немного побаивается, потому что это может обозначать что угодно, а внутри него уже расцвели чувства, и уйти сейчас просто так — было бы самым худшим. — А я… — Мин жмурится, — я был хорош? Ну, тебе было приятно, или… — О, господи. Юни, да ты был бесподобен, я думал, что скончаюсь от твоих манипуляций и неземной красоты, ты о чем вообще?! — Чон тут же валит омегу обратно, вызывая у того лишь искреннее хихиканье. Юнги хрюкает от смеха, обвивает худыми ногами талию альфы и наконец-то расслабляется. Хосок нежно мажет губами по розовым щечкам, чмокает закрытые веки и растворяется в наслаждении. Этот запах, это тепло, весь Юнги заставляет его сердце трепетать, а его обнаженное тело заставляет подниматься причинный орган. Омега ластится к этим умелым рукам, распаляется, хнычет чутка, а потом резко распахивает глаза. Хосок останавливается, чмокает в лоб. — Что случилось? Юнги хлопает ресничками, шмыгает, а потом выдает на блюдечке: — А теперь меня замуж никто не возьмет, бери ответственность. Мин говорит это с такой серьезностью в голосе и едва различимым страхом. Хосок на это лишь прыскает, утыкаясь в чужие ключицы. — Эй! Я серьезно! — Юнги бьет альфу в плечо. — Ты обязан выйти за меня. Ты меня испортил, тебе и отвечать, и мне все равно, что инициатором был я, ответственность берешь ты. — Мин-всегда-выкрутится-Юнги снова в действии. Чон смеется, уворачивается от ударов и даже не пытается оправдаться. — Айщ, теперь я испорчен! — драматично шлепает по своему лбу Юнги и закрывает глаза. — Теперь никто не посмотрит в мою сторону, не станет флиртовать с омегой района, не станет заглядываться на мое тело! Не станет глупо подкатывать! — иронично выплескивает омега, каждый раз открывая один глаз, чтобы взглянуть, как на эту драму реагирует альфа, который еле сдерживает смех. — Горе, горе, пиздец какое горе! Хосок улыбается до ушей и чмокает в приоткрытые губы, тем самым заканчивая этот драма-монолог. — Ну и хорошо, что ты другим не нужен будешь. — Чего?! — Потому что ты будешь лишь моим… — Чон кладет голову на чужую вздымающуюся грудь, слушая сердцебиение. — Ведь ты мне нравишься. Юнги тут же затыкается, сглатывает слюну и распахивает глаза. Его дыхание сбивается, а глаза пытаются уловить хоть малейший намек на шутку. Альфа приподнимает голову и не отрывает взгляда. — Ты мне нравишься, Мин Юнги, и никуда ты теперь от меня не денешься, я та еще липучка-приставучка, не смотря на доброту. Омега улыбается краешками губ и закрывает глаза рукой, медленно переводя дыхание. Это... то самое чувство? Счастье? Это ведь оно? Если так, то это самое сладкое, что было в жизни Юнги.