истеричка

Юнги прячет порозовевший нос в теплый широкий шарф, прикрывая слезящиеся глаза. На улице так холодно, морозно и где-то вдали пахнет бензином. Омега пинает ботинком мусорный бак, заставляя его с шумом повалиться на продрогший асфальт, покрывшийся корочкой льда. Чон понимает, что даже если выместит свою обиду на десятках таких, то ничего не изменится. Хосок после этого не вернется в квартиру, не ответит на звонок, не улыбнется так искренне и нежно; Хосок не подойдет со спины с теплыми объятиями. Когда Юнги упустил этот момент в своей жизни? Когда они стали чаще ссориться по пустякам? Когда Хосок стал по ночам отворачиваться от любимого тела, а иногда и вовсе уходить в другую комнату? Когда широкие ладони, что раньше любовно ложились на округлый живот, больше никогда не прикасались к нему? Омега всхлипывает громко, не стесняясь своих слез и той боли, что нажимает на его сердце все сильнее, заставляя кривиться. Пальцы на руках совсем замерзли, покраснели, а ледяной ветер пробирается под большой пуховик, пробираясь выше. Юнги один. Он стоит и просто плачет, сжимая кулаки, когда крупные хлопья снега летят вниз, кружась в легком танце. Поцарапанное сердце болит и ноет, а кончики пальцев на ногах даже в зимних ботинках начинают мерзнуть. Хрупкие плечи омеги подрагивают едва заметно, но в темноте заброшенного, нежилого переулка этого совершенно не видно. А когда по внутренней стороне бедра начинает стекать что-то теплое, Юнги задирает голову к ночному небу и шепотом молит о чем-то неизвестном, глотая горькие слезы. О том, чего Хосок не услышит. *** — Блять, блять, блять… А! — Юнги хватает ртом воздух, мертвой хваткой цепляясь за все подряд, пока его тазовые кости буквально ломают внутри. Адская боль заполняет все тело, пробираясь дикими пульсациями к каждому участку. Омега мотает головой в разные стороны, пытаясь хоть как-то абстрагироваться от всего; дышит рвано, кричит, его щеки омывают слезы, а новая жизнь все никак не может показать себя. Юнги теряет сознание, а в следующую секунду вновь выныривает из темноты. И так по кругу. Но каждый раз, открывая уставшие глаза, он нигде не видит Хосока. Потому что его рядом нет. *** Юнги распахивает в страхе глаза, судорожно вдыхая, кожа покрывается мурашками, а по вискам стекает холодный пот. В темноте ничего не видно, но теплое, родное, любимое тело рядом дает понять, что омега не один. Альфа ворочается немного, словно сквозь сон ощущая самочувствие Юнги, который все никак не может успокоить бешеное сердцебиение. — Юни, ты чего? Плохо себя чувствуешь? — шепчет Хосок, протягивая ладонь и прикладывая к чужому лбу. Омега тут же выдыхает и прикрывает глаза. — Плохой сон? — альфа пододвигается еще ближе, согревая жаром своего тела. Юнги не отвечает, лишь тычется носом в крепкое плечо, вдыхая запах чистой кожи и цитруса, а с его ресниц падают слезы. Хосок тут же ласково водит губами по светлой макушке, шепча что-то глупое, ванильное, такое, что Юнги сразу же улыбается, пусть грустно, но так чувственно, искренне, любовно; рассказывает про свой сон, про страхи, комкая в руках простынь с запахом кондиционера, а Хосок слушает, успокаивает, поглаживает нежно и… находится рядом. Всегда рядом. - Хо... - М? - Мы рожаем... - таинственным шепотом.