Act 0.
22 октября 2020 г., 04:16
Актрисулька поднимается на сцену, скрупулёзно глуша дрожь в коленях, пока пустой как выпотрошенная туша зал заполняется глухим стуком тонких каблуков. Ноги гудят после трёх спектаклей подряд, выполняя роль пронырливой куртизанки в которых приходилось скакать по сцене от антракта до антракта, а потом снова и так до тех пор, пока актрисулька не сгинет, замученная холодом каменных стен. Она с вежливым любопытством оглядывает убранство чужого дома искусств, будто оказавшись в музее. Правда, кроме весьма неразговорчивой консьержки с дёргающимся глазом её здесь не ждала ни единая живая душа. По крайней мере, такое складывалось впечатление.
Повсюду маски — в элементах лепнины и узорах, на потолке и напольной плитке, даже картины в рамках с состаренной позолотой — и те изображают дам и господ в соответствующих благородному происхождению одеждах, с лицами, укрытыми масками разных мастей. От роскошных венецианских до совершенно безликих, в оттенок слоновой кости. Мелькнувшее искоса отражение собственного силуэта вызвало истерическую усмешку. Будто Золушка передумала сбегать с бала, оставшись посреди зала в искрящихся хрустальных туфлях и лохмотьях. Актрисулька стянула с головы изрядно надоевший блондинистый парик, не глядя метнув в угол. Тот каким-то чудом угодил прямиком в горлышко стоящего поодаль вазона.
Тишина убийственная. Словно в склепе с несметными богатствами — дух захватывает от красоты и пыль не даёт дышать нормально. Вспотевшая ладошка поминутно сжимает бумажку с запиской, букет всей тяжестью больно тянет уставшие конечности. Она с самого утра, с первого же прогона этой отвратительной постановки мечтала добраться до узкой кушетки в родной каморке и заснуть вечным сном. И подумать только, какому-то самодуру взбрело в голову вздёрнуть её после долгого, трудного дня, голодную и злую. И зачем вообще было соглашаться? — шумно вздыхает актрисулька, исправно перебирая ножками. Рассекая посреди улицы прямо в образе, слишком откровенном для мрачных улиц (а вернее, скорее вульгарном, но усталость берёт своё, актрисульке совершенно плевать), она не чувствовала ни черта кроме свинцовой тяжести собственных ног. И, пожалуй, любопытства. При его отсутствии девушку бы и силой в чужой театр не затащили, однако кукловоды тем и славятся: не в пример славные стратеги. Пришла сама, потому что захотела. Голодная, уставшая, прямо со сцены.
Чужая юдоль искусства приняла не слишком радушно, сполна огорчая одними рассечёнными пролётами. Она бродит слишком долго, время тянется мучительно медленно, а голова тяжелеет так, будто в следующий миг взорвётся от чрезмерного давления, как воздушный шарик. Актрисулька хватается за дутый бок первой же попавшейся витой колонны, чувствуя, как стены нещадно мутнятся, расплываясь. Притягивает букет непослушными руками и вдыхает сиреневый запах. Кому вообще могло взбрести в голову принести актрисе сирень?.. Вероятно, за исключением жутковатого типа в маске, что умудрился просидеть все три идентичных спектакля — и впрямь никому.
Презент, между тем, оказался передан через третье лицо, пока душная публика сыпала руки поцелуями. И это актрису самую малость огорчило.
Короткая сверка поблёскивающих золотом букв на верхушке массива двери, кивок собственным мыслям, пронзительно-тихий скрип и шаг внутрь. Дверь замыкается с грохотом, актриса вздрагивает. Фигура давно ожидающего её Директора театра абсурда чернеет вполоборота среди алого бархата кресел.
И они оба мгновенно понимают, что не нуждаются в представлении друг другу.
Ноги влачатся инерционно, чудом попадая по ступенькам, ведущим на сцену, в ушах от какой-то непонятной грызущей тревоги набатом стучит кровь. Она слышит, кажется, даже с чудовищно огромного расстояния, как Директор царапает перьевой ручкой шероховатую бумагу, как надменно вздыхает и победно хмыкает, стоит ей споткнуться, задев носком туфли край карминовой портьеры. Сара кусает нижнюю губу, безбожно смазывая по краям красную помаду, и ему стоит усилий сдерживаться, дабы не подскочить с сидения, такого же алого, режущего глаза и неуместного. Подойти бы, да стереть это безобразие, чернящее красоту розоватых губ, избавиться от напускного, что лишь портит, да взглянуть на красоту в обрамление девичьей хрупкости. Актрисульке никто не поведал обычай театра абсурда — на входе вслед за пальто сбрасывать маски. И это своеобразно льстит — значит, имеет право справиться с тем сам, предложив плечо и кандидатуру наставника. Излюбленная позиция в первом ряду — привычный надзорный пост для дрессировки актёров, в этот раз была оставлена. Встречи с этой актрисулькой он ждал слишком долго, разглядывая бледные, кипенно-белые обнажённые плечи с высоты упрятанной под самым потолком пятой ложи. Такого рода наблюдение тем и прошлось по душе — расстояние столь велико, будто без разрешения подсматриваешь за чьей-то маленькой историей. Решил — резоннее отсесть на седьмой ряд, не изменяя привычке. И даже отсюда рецепторы царапает душность цветочной парфюмерии. И надо же, самому Хозяину в собственной обители неуютно. Сегодня он настоящий что ни на есть зритель. Блюститель, наблюдатель, почитатель. Льстит, что сегодня она целиком и полностью его.
Актриса тихо и разочарованно вздыхает, скользя взглядом по широким плечам, укрытым чёрной рубашкой. А в мысли загляни — вовсе рассмеёшься. Директор самую малость огорчил актрисульку, променяв привычное премьерное облачение — отчего-то полюбившийся атласный плащ с алым подкладом. И не мудрено — завидев однажды в разгар спектакля мужскую фигуру с поблёскивающим в свете софит сатиновым подкладом, залюбовалась так, что до конца спектакля всё старалась украдкой взглянуть. К концу первого акта разглядела под воротником бабочку с основанием по форме личины, во время последнего прогона — едва различимые узоры на сатине. Он казался похожим на актёра, будто по какой-то совершенно нелепой ошибке замершим изваянием в частной ложе. И ей — хрупкой героине сцены — совершенно абсурдно не хватало жара облаченных в тонкую кожу пальцев.
Словом, лицезрея жуткую личину вместо лица, она не могла одёрнуть себя от невольного любования. А может, в ней и было всё дело.
От усмешки под маской внутри всё сжалось. Она точно слышала этот тихий, почти ночной звук, сродни стрёкоту цикад и вою ветра, от которого деревянные оконные рамы робко поскрипывают, сдерживаясь будто из почтения.
Актрисулька с ножки на ножку переминается, ждёт дальнейших указаний, да сохранять спокойствие старается. Мешает до безумия наличие личины на физиономии Директора. Хочешь-не хочешь, а эмоции не считать никак, керамика надёжнее того податливого подгнившего пластика, что под кожу самоналоженным внушением врастает по истёку срока годности. И она стоит на сцене, лишь слегка улыбаясь одними красными губами, пока душу острыми когтями царапает мерзкая неизвестность, сгребающая по стенкам зябкие страхи.
Тяжёлые шторы любовно щекочет сквозняк, лепнина на стенах повторяет очертания масок-близняшек с полярными по тональности эмоциями, смеша, почему-то, до вымученной неловкости. Актриса впивается взглядом в край сцены, лишь бы не на Директора смотреть, да с жуткими чернеющими прорезями взглядом не пересечься.
Белый свет софит слепит её и предоставляет ему видимое преимущество. Она — перед ним на картонной сцене, густо покрытой липковатым акрилом, по сути — стоит цыплёнком на широкой ладони, увязает в субстанции, ощипываемая за редкие сохранившиеся на боках перышки вездесущими страхами и тревогой. Под прожекторам он видит и кровавые лунки от ногтей на раскрытых ладонях, и трепещущий страх. Она же, благодаря падающему строго перпендикулярно и беспрестанно пляшущему в складках его одежды свету, не может даже глаз через прорези разглядеть. И белоснежной вольто будто глаза открыть забыли, закрасив до кучи чёрным. Водрузив во мрак.
Коленки впитали сиреневый оттенок цветов, что она, судя по всему, оставила у окна за дубовой дверью. С приходом актрисульки дышать стало тяжелее от надоедливого, мельтешащего и травящего чуткие рецепторы приторного смрада. Дешёвая и напомаженная, при том, — Директор хмыкает, — не удосужилась даже спутанные волосы после спектакля расчесать. Прячет проткнутые ладони в карманах безразмерного пальто, туго затянутого на талии поясом, тонкая лямка красного шёлка нетерпеливо сбивается к шее, отражая чужеродный обители изыска и гнили бледный отблеск лунного света, рассекающий сияющее в озарении софит подобно миниатюрному бриллианту белокожее плечо. Выходит на сцену, стараясь вышагивать красиво, от бедра, что ноет усталостью; подбираясь поближе к эпицентру выжигающих в ней дыры прожекторов, опасаясь, что даже несмотря на изнурительные тренировки связки подведут от волнения и Директор не услышит нарочито бойкие фразы, сказанные тихим от природы голосом.
Гнильца внутри ликует, впитывая эмоции бледного лица, реакции хрупкости тела, нашёптывая, убеждая, что такой экземпляр непременно подкрепит сомнительное первое впечатление чем-то куда более пошлым. Душераздирающий монолог в полстраницы самого забористого экземпляра бульварного чтива с выражением расскажет, или что там ещё делают провинциалки со сбитыми коленками и грязью под тонкими ноготками. Она для него сейчас — бомба неизвестного происхождения. Чёрт знает, что выкинет, но любопытно до безумия. И сколько бы ни кривил душой, а уверен, что не разочарует. Он нехотя отрывает липкий взгляд от хрупкости фигуры, условно укрытой серостью повисшего балахона. Понимает, что увидел уже достаточно, больше, чем необходимо для исполнения непосредственной цели, но хочется — ещё, а до игр Директор уж больно охоч. Она поклянётся, что эту усмешку расслышала так чётко, будто нет десяти метров, их друг от друга отделяющих, и, уж тем более — нет керамической личины, при отсутствии прорези сглатывающей всё лишнее в своих пределах.
Сирень имеет одно сомнительное свойство — менять аромат от щекотливой сладости к вопиющей пудровой гнили на третий день после срезания. Но душит сладость или нет, тяжесть сдавливает лёгкие неминуемо. До поражения.
— Занеси бедные цветы, их нужно поставить в воду.
Кретин? Пожалуй. У актрисы чувство, будто ей послышалось. Однако нет, Директор в самом деле поднимается и скрывается за дверью, возвращаясь с хрустальной вазой в руках. И смотрит на неё, склоняя голову, так и поражаясь «ну чего застыла изваянием? дуй за своими отвратительным цветами». Директор невольно залюбовался тому, как нежно в её пальцах выглядят кустистые розоватые цветки, оттеняя синеватые коленки и проступающие на тонкой шее сетки вен. Противоестественно. Актрисулька выглядит так, будто потные мужчины в выглаженных костюмах после каждого дешёвого спектакля поштучно розы оттенка венозной крови ей в прозрачной упаковке таскают, и эти криво прилаженные к коже маски у него на зубах хрустят, крошатся, с треском раскалываясь. Воротит от смазанной помады, от пылинками осыпавшейся под глазами туши и чересчур сладкой парфюмерии, от скованности и мельтешащего в обрамление склеенных ресниц страха. Фальшивка — озвучить вердикт просто, но не будь он заклинателем абсурда, если не отличит алмаз от пыли.
— Сара, — имя с сухих губ слетает спокойно, будто так и нужно, когда Директор едва не цокает от осевшей на нёбе приторной сладости, — прежде всего, вам следовало бы сбросить все маски.
— Вы говорите о своей, Директор?
Ну надо же. Дерзость неслыханная, а под личиной вместо вскипающего раздражения зреет улыбка. И то ли виной всему неудовлетворённый интерес, потребность к реализации которого с каждой вольностью зреет всё стремительнее, наливаясь соком похлеще спелого яблока, то ли снисходительность к столь низменному экземпляру. Принимает — второе, думает — о первом.
— Я говорю о тех, что вы нацепили на своё припудренное лицо прежде чем нанести эту вульгарную помаду. Обнажиться душой прямо на этой сцене было бы великолепно.
Она смотрит исподлобья, не моргая, затевая игру, из которой победителем не выйти хотя бы потому, что у соперника преимуществ на каждый из пальцев рук, а у неё — страх, любопытство, да липкая сцена. Воздух на весь десяток несчастных метров душит напряжением, смоченным обилием парфина. Она поднимает руку, не разрывая зрительного контакта с чёрными прорезями расписной вольто, жмёт к губам тыльную сторону ладони и мажет помадой вверх по скуле.
— Так лучше, Директор? — спрашивает актрисулька.
— Вне всяких сомнений, — резонируют холодные губы личины.
Актрисулька впервые как следует осматривается, насколько то позволяет слепое положение и крупная рябь в глазах. Жизнь в атмосфере зала тянется тонкой струйкой, пахнет то ли сиренью, доставленной прямиком в тонких руках, то ли расплавленным воском. Раз страшно лишний раз взглянуть на эту жуткую физиономию, и потолок со стенами годятся для тщательного изучения. Лепнина повсюду, везде маски, в каждом углу, на каждом несчастном квадрате периметра. От них в глазах рябит, а парфин тяжёлым запахом голову кружит, обволакивая нутро похуже табака. Усталость ожидаемо берёт своё.
— Чем собираетесь меня очаровывать, Сара?
— Актёрской игрой, само собой, — отвечает она, стараясь не жмуриться.
Ей кажется, будто во мраке прорезей глаза полумесяцами сжимаются от усмешки. Меж девичьими лопатками стекает капелька холодного пота, скользя под шнуровкой корсажа. Холод ползёт по направлению к сцене, десять метров кажутся лишь единицей меры. Цифрой. Данным, выпотрошенным из задачки, пустым и бессмысленным. На деле, восседает он впритык, на дальнем краю двадцатого ряда или за дубовой дверью — разницы будто никакой.
— Одного вашего обаяния хватит сполна. Продемонстрируете?
— Я на отборах в куртизанки, Директор?
Снова дерзость. И под ней, робко озираясь, желание быть ценной и уважаемой, непоколебимое и столь же неудовлетворённое, что выжигающий искры интерес. Страх выпускает из своих липких лап хрупкие плечи и девушка дышит спокойнее, твёрдо встречая директорские провокации. Ей не страшно и уж точно не обидно, к отказам актрисульке не привыкать. К жалким предложениям тоже. Однако интерес всё тлеет слабыми угольками, подкрепляясь надеждами, щекоча любопытство Директора.
Внешне она напоминала дам серебряного века, предпочитающих использование парфюма мытью. И эта сладость... Вульгарная, неуместно кружащая флёром вокруг актрисульки — столь напускная, что тем интереснее. Привычное ей амплуа словно шкура для кролика в зимний период — спасение. Избрала своим способом выживания полнейшее притворство, играя сутками напролёт особу в той же мере сгнившую, что остальной сброд труппы. И оттого так тянет расколоть её скорлупку — даже не из любопытства — он желает принять участие.
Не помочь, нет, ни в коем случае. Всего лишь разломать.
— На пробах в нетрадиционный жанр, — уклончиво отвечает он, и Сара видит в словах долю царапающей правды.
Она опускает глаза, судорожно вспоминая разученный целую вечность назад отрывок из 'Отелло' Шекспира. Неотчуждаемая классика. Как ни крути, а перед Директором нельзя ударить в грязь лицом.
— И всё же, мне нужны вы, Сара, а не заученные реплики, прочитанные с выражением.
Играющую на губах усмешку скрывает тщательно покрытая лаком личина, поразительно похожая на изображённую у входа в театр. Не выражает она, правда, ни грусти, ни радости, только холодом разит за десяток метров, их друг от друга отделяющих.
У актрисульки в мозгу ломается что-то с таким хрустом, что она едва не чертыхается. Раздражение, подпаленное усталостью, разгорается безумием. Глаза поблёскивают недобрым огоньком, а в губы печатью впивается проказливая усмешка. Обескуражить, заставить укрытую маской челюсть чмокнуть пол, а его — заткнуться. Или признать, что она хороша, как минимум. Что она актриса. Для этого ведь она и пришла. Утолить собственный и чужой интерес.
Девушка подрывается на тоненьких каблучках чересчур порывисто, упархивая бабочкой во мрак закулисья. И едва занавес смыкается за миниатюрной фигурой, до чуткого слуха доползает глухое эхо звякнувшей об пол пряжки. За ним следует шелест ткани. Директор замирает в предвкушении, морщинкой на лбу застывает удивление, и ручка выскальзывает из пальцев, звонко резонируя об пол.
Края полотняной завесы сходятся ампирической складкой. Тонкие каблуки заглушают скрип оборудования и стук сердца. Лампа за сценой зажигается, представляя искушённому зрителю точёный силуэт, утянутый корсажем. Фатиновая юбка открывает подробный обзор на стройные ноги. Актрисулька изворачивается профилем, скользя ладонью по крутому изгибу талии, лишь едва задевая концами бедро, изящно и беззвучно похлопывая.
Звонкий шлепок резонирует эхом по пустому залу. Актрисулька запрокидывает голову, ноготками проходясь по мрамору шеи, концы волос разлетаются по миниатюрный спине, касаясь поясницы так, как хотелось бы самому Директору. Разве что грубее, властнее, во сто крат трепетнее. И дыхание сбивается от того, насколько неестественна соблазнительность открывающегося зрелища. Свет во всём зале меркнет и одни лишь софиты кругом выжигают в плотной ткани белёсые искры. Подсвеченный по ткани круг дрожит, двоится, трепещет, плавно скользя по вышивке.
Алая перчатка до самого локтя змейкой тянется, выскальзывая из-под края увесистой портьеры, дешёвый материал блестит каждой складкой на изящных руках. Ручка сгибается в локте, мягко, полумесяцем, будто оглаживая скулу Директора по форме личины. Зазывающий щелчок пальцев в абсолютной тиши раздаётся залпом на поражение.
Это её собственное шоу. Торжество великолепия среди пустого зала, сплошь уставленного нумерованными креслами. Представление на двоих. И он, затаив дыхание под личиной, позволяет себе опуститься до низшего — пытливого ума зрителя, восторженно рукоплескающего всякой чертовщине.
Занавес разъезжается и прожектор устремляет на неё уничижительный поток. Слепящий белым сгустком света, яркий до того, что глаза жечь начинает от неторопливого скольжения взгляда. Второй концерт Паганини уверенно струится из причудливо изогнутой трубы граммофона, сияющей дрожащими всполохами парфиновых свечей. Краешек кулис нежно всколыхнулся, подхваченный её локтем. И он видит предателем затаившееся очарование в этой небрежности. Белый свет устремляется на фигурку, замершую в ломаном фуэте на вытянутых носках.
Ужасно.
Шагает на пальцах, двигается вкрадчиво, прыжок с грубым приземлением на носок. Она оглядывается на него в тот момент, когда стробоскоп игриво бросает кривой луч в сторону зала. Стального цвета глаза отражают плавное скольжение белёсого света. Люминисцируют по-кошачьи. Актрисулька почти сбивается с ритма пляски, а та серость, что в память впечаталась нагло, смеётся раскатистым басом, отражаясь от стенок черепа, вторит глухим эхо, не умолкая. Шепчет, кричит, до металлического лязга и солёного привкуса на уголках приоткрытого рта.
Мерзоть и только.
Актрисулька поднимает ладонь и пальцами смазывает остатки помады по щекам, нещадно растирая въедливый пигмент. Уродуя затаившуюся в обрамление вульгарности красоту. Создавая персонажа, окрашивая его изломами тела, размачивая, будто щедро разбавленная акварель бугрящуюся на глазах бумагу. Эта же рука завершает плавное движение в корнях волос, цепляя шпильку. И та с хрустальным звоном заканчивает свою короткую жизнь за пределами сцены.
Скрипка словно беспокойное дитя — вздрагивает и умолкает, трепещет неустанно, а актриса не поспевает — сливается со строптивым ритмом, проплывая импульсом по сцене. Подскакивает в изящном прыжке, проходит на носочках и тянет ножку в пятую позицию.
Неторопливый шаг, скольжение вытянутой ступни, плавный подъём на носок, ладонь заносится за натянутую тетивой поясницу, удерживая ступню навесу — череда скольжений сливается в беспорядочную вереницу, подпитанную эмоциями, облетающими страхами и наконец ушедшей в верное русло дерзости. В актрисе её с избытком. Недостаток ли? Спорно.
Глаза привыкают к свету, она всё чаще всматривается в узор маски, кажущийся шершавым, объемным, ждёт чего-то, будто стоит улыбке на статичном лице появиться — она заметит.
Перчатка сползает с локтя, дразня, вскрикивая на весь огромный пустеющий зал о дешевизне материала так самозабвенно, будто цена пропорциональна чести хозяйки; поддевая единственного зрителя на поминутно всплывающие в уме изощрённые колкости. Они так и липнут катышками к бархатистой ткани жилета, маскируют нечто более страшное. То, что Директор ощущал с присущим чувству трепетом, но ожидаемо отвергал. Нечто превышающее интерес, дрожащее между желанием смотреть и обладать. Лямка скользит по влажному плечу, ткань теснее липнет к груди — Директор отмечает её упругость, в очередной раз в уме прокручивая мысль о неудачности выбора фасона, ткани, места работы, проживания, эпохи рождения, тухлого взгляда на собственную молодость и жизнь. Оголённое острое плечо вспыхивает крохотным бриллиантом, слепя, чарующе одурманивая. Маленькая вульгарность приплясывает, позабыв о страхе и липкости сцены. Туфли тоненькими каблучками со свистом разрезают раскалённый воздух, слетая со сцены куда-то к правому концу третьего ряда.
Шаг после избавления от обуви становится изящнее, плавнее. Актрисулька приподнимается на носочки, обнажая тонкие лодыжки. Хрупка, как статуэтка из хрусталя. Грациозна, словно сама Прима. И маняща... Запретна подобно Анафеме.
Сдавленный девичий крик на какой-то несчастный миг заглушает стройное течение музыки. Она приподнимается на носочки, и из стопы, поблёскивая, торчит кусок стекла. Колени едва не подгибаются от вспышки боли, тонущей в пьянящем переплетении ароматов сирени и парфина. Промедление лишь на не какой-то несчастный миг. И скрипка заходится беспокойно пляской, вынуждая подстраиваться, забыть о боли и, стиснув зубы, кружиться в перуэте на едва гнущихся носках.
Фигура в чёрном не шелохнётся. Лицо под маской не дрогнет. Актрисулька знает или чувствует — Директор смотрит на неё неотрывно. Долгое скольжение взгляда ощущается отчётливее софитового света — слепящего и невозможного. И хочется верить, что это внимание, истинное любование — дань уважения её силе.
Хрупкость пробивает мелкая дрожь, в голове ни единого образа, ни контура проецируемого персонажа. Одна пустошь, овеянная парами парфина. Сцена усеяна кровавыми следами миниатюрных ног. Девичьи колени с соцветиями мелких синяков подрагивают. Она срывается, ступая по доскам пятками, вонзая злосчастный осколок лишь глубже. И вновь ступает по стеклу, уже не вздрагивая. Скрипка вздрагивает в последний, предпоследний раз, и она тянется —всё громче, выше, дальше. Мелкие кудри каштановых волос липнут ко лбу, она заносит ногу за спину и кружится, протягивает руку к Директору, будто зовёт за собой. Чистый экспромт. И что движет ей — этим чистейшим безумием в оболочке дешёвой и напомаженной актрисы?
Она останавливается резко, едва не опадая шелестящим листом на липкую сцену. Сердце начинает нещадно покалывать и Сара прислоняет к груди ладонь в попытке восстановить дыхание. Кусает губы, чтобы не сморщиться. На пробах обычай хранить усталость и боль как самую страшную тайну, демонстрируя в себе исключительно лучшее, . Она не замечает, как Директор подходит к сцене, и от хлопков вздрагивает. Сдержанные аплодисменты снова сбивают с ритма оседающий пульс.
— Вы допустили большую ошибку, придя сюда, Сара, — он в последний раз ударяет по ладони, тараня хрупкое тело оглушительным звоном шлепков.
Грудь вздымается словно после долгого бега, на краснеющих акварельными разводами щеках проступают россыпи мелких бронзовых веснушек. Прозрачные слёзы, коих она сама не замечает, стекают по щекам, унося тонкими ручейками следы чернильной туши. Она спрашивает, переводя дыхание, и звонкий голос сбивается, выдавая хрипоту:
— Почему же, Директор?
— Абсурд не терпит центральных фигур, — он протянул ладонь с растопыренными пальцами и актриса безропотно вложила свою, переплетя пальцы. — Здесь есть массовка — своенравная, хаотичная, безумная. Есть люди, но сам конструкт общества обесценен. Есть философия, но нет смысла. Есть красота… — ладонь сжала тонкие пальцы, приглашая пройти к краю сцены, — …и совершенно никакой эстетики. А представить вас частицей массовки не выходит, зрелище слишком контрастное.
Лицо актрисы отразило недоумение. Взгляд украдкой брошен на спуск со сцены, затем вновь на Директора, приглашающего шагнуть в своего рода бездну. Нахмурилась — откровенно, словно малое дитя — сводя брови к переносице. А затем улыбнулась. Так по-лисьи, словно повторяя за блеском директорских глаз под софитами, передавая впитанное, то, что успела запомнить, жаля врага его же средством. Тонкие ладони послушно располагаются на плечах, и сильные руки помогают спуститься, держат за талию крепко, но играючи, словно актриса весит не больше пушинки. Она беззвучно смеётся, задерживаясь поднятой в воздухе, чуть расправляя плечи. И пристраивается на краешек сцены, неуместно отмечая, что в таком положении их с Директором глаза расположены на одном уровне. Удаётся даже заглянуть в эту серую бездну, приветливо стрельнув актёрским обаянием.
— Разве контраст не близок абсурду, Директор? — ему стоит всех благ этого тщедушного мира не рассмеяться такому обращению, когда она — всё стараясь отдышаться, такая хрупкая, взирает открыто и жалит искренностью непроизвольно. И совсем не хочется поправить. Обратно, кажется, сорвись с пухлых губ привычное Хозяин, умрёт. Она, он или весь пустой зал разом.
Он пристраивается на одно колено у её ног, молчит, и смотрит изучающе, словно силясь пробраться пальцами в кожаных перчатках под кожу, провести по контурам и чуть глубже, навылет — пулями или искренностью, наотмашь — пока не сдастся. Щекотнуть побольнее, ненароком надломить, оцарапав тонкую кожу на шее грубыми швами. Улыбка тает на губах, бледных после удаления мешающей пигментации, ещё более чувственных отчего-то — наверное та же искренность сквозит в сухих трещинках по всему контуру. Она вновь заговаривает, спокойнее и даже холоднее, нотка насмешливого любопытства мельтешит почти отстранённо.
— Толковый актёр сыграет и роль куртизанки, и партию тургеневской барышни, разве я не... — Тонкая губа оказывается прокушена, когда осколок, увлекаемый музыкальными пальцами, покидает рану, и её края сходятся. Актриса выдыхает от облегчения, радуясь, что смогла сдержать крик. Дрожь прокатилась по телу. —... Права? Для убедительности используют подбор образа, не мне же вас учить.
— Барышень вы ещё не играли, я так понимаю?
— Не случалось, — хмыкнула актрисулька.
— Стяни я с вас это ужасное платье, — он накручивает на палец спавшую тонкую лямку, приподнимая к острому плечу, невзначай оглаживая кожу костяшкой, — всё равно станете выделяться из толпы. Как блестящая новизной в лучах солнца игрушка среди прочих весьма потрёпанных. Вы будто созданы для главных ролей.
— Полнейший абсурд, вы правы, — задумчиво протягивает актриса, натягивая ворот пальто до самой шеи, касаясь пальцами пылающей кожи, жадно впитывавшей мгновением ранее жгучие касания.
Она приподнимается на носках, и отходит назад на несколько шагов, вжимаясь бёдрами в край сцены, облокачиваясь провокационно и отчего-то маняще. На лакированном дереве остаются хаотичные дорожки кровавых следов, а она и не вздрагивает. Сильная... Директора пробирает восхищение.
Кожаные перчатки насквозь пропахли парфином, но кожа — чуть смуглая и бархатистая, проглядывающая в разрезе закатанных рукавов — отдаёт неизвестными актрисе травами и специями. Директора это положение заставляет сглотнуть, подобравшись поближе, актрисульку — задохнуться, судорожнее сжимая ноги.
— Неужели в стенах застрявшего во времени театра абсурда живы старые традиции? — выдыхает актрисулька, чувствуя новый прилив жара от раскалённой теплом тела кожи, жадно скользящей по бедру. Вторая ладонь обхватывает ступню поперёк, сжимая. Непокорность непокорностью, а кровотечение остановить нужно.
— Если вам так угодно, — усмешка вновь становится жгуче-осязаемой, а чуть шершавые губы совсем невзначай касаются ямочки на колене. —Традиции никогда не поощряли выступления жриц любви в стенах театра.
Актриса недовольно зашипела, с силой притискивая уютно расположившуюся у внутренней поверхности бедра ладонь, элегантно перемещая на край сцены. Ступня вовсе оказалась вырвана из ладони. С усилием и новым витком ударившей в голову боли. Непередаваемо паршиво, терпеть тяжело, но из двух зол Актрисулька отвергает унижения. В пользу боли. Во вред комфорту. Материал юбки зашуршал и девушка спрыгнула со сцены с той же грацией, что кошка на лапы приземляется, невозмутимо продолжая дискуссию.
— В чём вы видите смысл театра абсурда? Это полное отвержение канонов эстетики, как минимум.
Тишина длилась с полминуты — такая же мёртвая, как при преодолении извилистых коридоров. Актрисулька ступила босыми ногами на деревянный пол, запах парафина ударил в нос с новой силой, органично переплетаясь с душистыми травами. Волосы на затылке нервозно зашевелились от звуков приближающихся шагов. Глаза закрылись непроизвольно — прочувствовать и впитать всё, наполняющее атмосферу особенного театра, от Директорского парфюма и до звука шагов, вверяющих непонятную, незнакомую доселе уверенность, и текстура холодного влажного пола тоже казалась органичной. И тепло мужского тела, коснувшееся спины в разрезе платья — даже сквозь слои ткани его облачения посылало чёртовы разряда тока. До сбитого дыхания и позорно подкосившихся коленей. И едва ли причина в боли.
— Урок первый, — ладонь слабо сжала горло, фиксируя голову в одном положении, шёпот удушливой волной обжёг висок. — Театр абсурда — не цирк уродов, моя милая.
Девушка попыталась вырваться, отвернуться, но попытка вышла исчерпывающе жалкой. До кучи прижгло осознанием отсутствия личины на этой самодовольный физиономии, новая ненавистная усмешка окатила яростью с макушки по самую щиколотку. Она слабо дёрнулась, не вырвав из захвата пальцев и горла, голова мотнулась болванчиком.
— Оба конструкта связывает одна деталь — балаган это редкостный, однако подоплека у них различная, вы несомненно правы, — девушка накрыла ладонь своей рукой, по размеру в полтора раза меньше, на удивление беспрепятственно опуская её к груди. Директор застыл, принимая правила игры.
— И раз уж вы видите меня занимающим почётное место Директора так называемого балагана, я нахожу в нём очарование, — ладонь чуть сжалась на округлой груди, стянутой корсетом не по размеру, сквозь ткань отмечая поднявшиеся навершия. Улыбка обожгла обнажённую шею.
— Или вам нравится лицезреть разочарование в глазах зрителей, — спокойно продолжила актриса, между тем вкрадчиво отводя тёплую ладонь за спину и вновь присаживаясь на край сцены, медленно закидывая ногу на ногу. На нём снова эта отвратительная маска, исчерпывающая все доводы, будто и прежде была на своём месте. Будто не пламенное дыхание жгло тонкую кожу на шее минутой ранее. А у самой на дне зрачков плещутся такие черти, что и самому Директору не снились. Серые глаза сверкают сталью, будто светятся в парфиновом полумраке.
— Что же вас привело сюда, юная леди, раз вы не понимаете такое искусство?
Он спрашивает, складывая руки на груди так самодовольно, что это почти невыносимо, но ответ давно выписан убористым почерком где-то на задворках мыслей — интерес читается в блеске глаз, забавляя детской непосредственностью — с ней же актриса дерзит. Он видит в хрупкости чистоту и гнильца внутри закономерно тянет свои когтистые ручонки — спрашивает, чтобы убедиться в честности, услышать желаемое, то, что считал по мыслям, стоило актрисе ступить на картонную, будто совсем шаткую сцену, липкую, неприятную, что непременно потопит эту чистоту в нежности проявления, утащив на дно за полы алого платьица.
— Банальный интерес, — пожимание плечами словно часть поворота в реферансе.
Тонкая нить лямки соскальзывает с хрупкого плеча. Директор делает три шага вдоль сцены, насмешливым взглядом провожая считываемую откровенность желаний юной гостьи нетрадиционного театра. Увидеть такой кадр он, если честно, хотел, но прожитые два с лишним века научили либо держать надежды в узде, либо брать своё. И чужое. Когда за спиной целиком прожитые жизни нескольких поколений, а во власти крупных ладоней силы, не поддающиеся рациональные объяснениям, большинство граней теряют очертания, рассеиваясь кучками пепла. Нет чужого. Когда позади два с лишним века и тяжёлые кресты, ржавые от подсохшей крови, влачатся с чудовищным грохотом от каждого шаг — чужое становится лишь тем, что ещё не успело узнать имя хозяина. А имя ему — Человек. Человек в маске.
Она протягивает руку к маске — осторожно, будто тянется к дикому зверьку в опаске спугнуть. Большой палец проходит по скуле личины, обводя прямой чёрный узор. Он совершенно спокоен — или пытается таковым казаться. Актрисулька подбирается поближе, лишь едва опираясь ягодицами о сцену, и касается виском его груди так, что круглые пуговицы жилета пускают дрожь вдоль тела. Сердце стучит гулко, громко, часто-часто, как её собственное. Прорези маски больше не чернеют во мраке и она заглядывает в эти глаза, а в них ни следа той лисьей ухмылки.
Самодовольство, вросшее крепче маски — и то куда-то подевалось. Актрисулька продолжает упоённо скользить рукой по гладкой поверхности выбеленной вольто, минуя выпуклый узор, а вторая ладонь на сердце — неподвижна, лишь теснее прижимается.
Тянется к ремешкам на затылке, поджав губы, будто спрашивая разрешения. Он кивает, берёт её ручку в свою — она совсем крохотная, целиком умещается в мужской ладони — и помогает справиться с тугой застёжкой.
Резкий поворот и стройные бёдра вжимаются в чернеющую фигуру. Рука больно скручена за спиной, и актрисулька тихо охает, силясь обернуться — понимает, что мужские руки не позволяют, лишь когда сигналом по мозгам в усмешке бьёт всё доступное ему самодовольство.
Пытка холодом проталкивает конец верёвки в узел, в глазах стремительно мутнеет и, не будь на талии актрисульки столь настойчиво расположена крупная ладонь, она бы повалилась прямо на лакированную сцену и увязла, как муха в паутине. Защёлка позади раздаётся выстрелом, Сара широко распахивает глаза, ощущая жар губ на затылке.
Директор отпускает её и актриса безвольно падает. Почти как выскользнувшая из пальцев кукла. Почти в грязь своим разукрашенным лицом. Прямо на колени, под аккомпанемент мужского смеха, звенящего по стенкам черепа. Хочет обернуться, посмотреть в это смеющееся лицо — стыд верёвками запястья с лодыжками опутывает. Он поднимает её за талию одним движением, и актриса снова оказывается в паучьем капкане ладоней, прижата к контрастно спокойно вздымающейся груди. И сердце стучит спокойно, тихо и мерно, не то что её собственное — силится пробить костяную клетку рёбер. Она будто через ткань ощущает грубость музыкальных пальцев, их жар и вовсе разносит сознание на колючие щепки, поминутно присыпая рваные ожоги сероватым пеплом, и актрисе лишь корчиться в немых криках от боли остаётся. Глаза смыкаются, колени дрожат, ладонь на животе беспрестанно касается кожи через шёлк со всей властностью, выводя круглые узоры чопорными завитками, выглаживая нервный клубок, отбивающийся прямо под самыми губами. До того чувственно, что кровь в жилах стынет и уши горят, душа подкатывающим короткими импульсами к низу живота жаром.
Отпускает её на мгновение, наклоняясь за маской. И актрисулька дёргается непроизвольно — не думая, не успевая. Что-то не подсказывает, а сиреной кричит внутри, что нельзя позволить ему надеть маску. Есть в этом что-то совершенно интимное — видеть без утайки то, что недоступно многим. Это завораживает, заставляет хотеть больше и молить о том всех языческих богов. Она вновь рухнет, если едва начавшее раскрываться «что-то» спрячется под панцирем. Как минимум, отпинает эту недо-черепашку до полусмерти, а данный исход уж точно не из приятных.
Дёргается, как самая безнадёжная тушка в тисках капкана. Только насмешила Директора порывом. Но, стоит заметить, смех глубокий — очарован.
Он прикладывает прохладную личину к лицу актрисы и защёлка снова раздаётся выстрелом, разрывающим ватные облака на синеве. Контрольным на поражение, но почему-то до сих пор жива, грудь вздымается от приглушённых стонов и губы ноют, украшенные следами зубов. Маска ей несомненно велика, не вторая кожа, но прилегает достаточно плотно, прижигая пылающую кожу холодом, доводя до исступления контрастами. И ни намёка на тепло, греющую полумеру, к которой все тянутся так глупо, поголовно.
Сирень мешается с запахом её волос, намотанных на руку. Она сжимает ладонь, что покоится на груди — просяще, почти жалобно, и он отпускает. Медленно оборачивается, разглядывая улыбающееся лицо через две прорези. Неудобно. Маска улетает, смело подброшенная — а актриса смеётся от причудливой эйфории. Давно хотела сделать это. Губы рискуют лопнуть от порыва. И в поцелуе всё — от неиссякающего восхищения до благодарности. Губы у него мягкие, полные, а линия скул такая выразительная, что по ней хотелось провести пальцами хоть разочек, а дальше — неустанно оглаживать. Колени снова подкашиваются, уже чёрт знает от чего, и она замирает навесу, едва вытянутыми носочками пола касаясь. Прижата к широкой груди. Рука взметнулась по инерции — заправить прядь светлых волос за ухо, и снова капкан — хрупкая ладонь в захвате рук. Актрисулька отстраняется, вопросительно уставившись в серые глаза, сжимающиеся полумесяцами от искр озорства.
Маска мирно покоится на краю сцены, брезгливо отброшенная, — и пока интерес мешается с неприкрытым желанием в одной акварельной палитре, ему удаётся позабыть о весе собственного базального креста, вышагивая бодро под грохот цепей, навстречу к девушке в алом платье, что не ведётся на сочащееся по воздуху от его изящной фигуры очарование.
Директор тянется к полам платья и Сара отстраняется, разглядывая всполохи темно-серых молний в его глазах. Она почти смеётся от своих мыслей — актрисулька посеяла в них бурю.
— Веришь? — жар губ тронул чувствительную точку за ухом.
— Разумеется, нет, — и в том, как под сдержанной лаской пальцев задрожала девичья грудь, не оказалось места лжи.
Смех бархатом щекотнул натянутые струной нервы.
— Видишь ли, я привык исполнять обещания.
Сара закусила губу, убирая вспушенные волосы со спины. Тёплые пальцы скользнули по лопаткам в зазорах шнуровки, дыхание следом огладило кожу. Ленты корсажа лопнули под давлением пальцев. Актриса и пискнуть не успела, как верх платья плавно скользнул к талии, обнажая грудь.
Ей захотелось прикрыться — к щекам хлынули стыд, смущение и ещё чёрт знает что. Актриса вздрогнула, прошибленная страхом — неутешительным осознанием того, как это жалко, наверное: обнажённая перед Директором на пробах. И ведь даже имени его не знает. Дёрнувшись, актриса хотела было рвануть руки из мягкого захвата, и шлепок пришёлся прямо по костяшкам пальцев — для неё это почти унизительно.
— Урок второй, — во взгляде Директора застыла чересчур заметная укоризна, — Самомнение актрисы по своему величию должно уступать высоте потолочных свеч лишь на треть дюйма.
Она терпеливо воздохнула, чуть расставляя руки в стороны. Те были бережно перехвачены. Невесомый поцелуй в стремлении успокоить, уважение к смелости, доверию, и ладони, увлекаемые порывом, замирают на мужских плечах. Снова аккуратность предельно абсурдная, будто лишнее движении заставит её фарфором разбиться. Идёт в совершенный разрез с произошедшим всего минутой ранее. Но актриса понимает и даже соглашается: платье и в самом деле вульгарнейшее. Улыбка застывает на самых уголках, почти незаметная, но незримо греющая обоих, лёгкий кивок призывает продолжить своебразную прелюдию.
И оба едва ли задумываются, к чему она приведёт. Момент — всё, что имеет смысл. Крупные ладони, увлекающие платье к щиколоткам, ткань, шелестом осевшая на сцене. И продолговатый шрам близ крестца, прямо под ямочками, которые чуть шершавые губы тут же принялись покрывать теплеющими на нежной коже поцелуями. Словно в попытке заживить нечто давно утраченное, стереть шершавыми губами белоснежные рубцы. Сердце актрисульки сжалось от отчаянности жеста.
Актрисулька шагнула в сторону, скользяще смахивая кончиками пальцев ткань. Небрежно, едва не брезгливо. Так, как ему того хотелось. И, уцепившись за отворот рубашки, потянула Директора за собой, на носочках ступая к центру. Отпустила, лишь отходя к софитам, привычно обожжёная белым свечением. Руки разведены в стороны на манер лебединых крыльев, девушка крутится, чуть отходя от него, как балерина из музыкальной шкатулки на постаменте — демонстрируя то, что он сумел сотворить из неё за минуты пребывания в своей обители.
Каштановые кудри волос струятся по линии скул вольто, парфиновые всполохи делают их медовыми, оттеняя благородной рыжиной. Глаза блестят почти лихорадочно, а тело извивается в танце будто непроизвольно. Однако, для него. Изящный стан одурманивает плавностью изгибов. Высокая грудь и белокожая лебединая шея украшают её, как не смог бы ни один кусок ткани. Признаться, даже самый изысканный.
От пересечения взглядов в голове игриво зазвенел калёный металл. Один — холодный, как и прежде, и второй, опьянённый смелость, обжигающий и посылающий сладкие спазмы по всему испещрённому шрамами телу. Расстояние сокращается словно по щелчку. Половина огромной сцены в пару остервенелых шагов. Чтобы быть рядом. Касаться того, что принадлежит по праву ему — чьё имя скрыто за тысячами замков, а на отмычке чопорное "Хозяин".
Он тянется к губам за поцелуем, самодовольно и властно. Она не зовёт его хозяином, но оба ведут себя так, что необходимость озвучить факт претит. Актриса скалится, потирая алеющий след под волосами, будто кожу завитками прижгло присутствие металлического ошейника. Тонкие волоски на предплечьях встают дыбом, актрисулька мотает головой в остервенении — больше для себя, наверное, чтобы скорее прийти в чувства. Властность дурманит, но она не намерена терять голову даже под градом ласк. На мужских губах воском застывает усмешка.
— Не прекращаете меня удивлять, — Директор, прижимаясь плотнее, одними кончиками пальцев оглаживает контуры тела. Бережно, словно касаясь произведения искусства, чего-то высокого, против воли заключённого в тесной хрупкости. От колен к бёдрам, по кромке белья к напряжённому животу, выше, задевая бесстыдно поднявшиеся розовые соски.
Стон — против воли разочарованный и просящий — тихим вздохом слетает с приоткрытых губ, оставляя на скуле кровоточащий порез. Так и подмывает протяжно взвыть. Этой актрисульке плевать, что эмоции папье-маше сглатывает получше вакуума. Обстоятельства, кажется, уж тем более начхали. Шрамы кровоточить не могут, да и мертвецы кровью истекать, по-хорошему, не должны. Интерес на грани крысиного, для него нечто сродни падениям звёзд с небес. Жизнь её любит как свою глупенькую дочурку, шепчет вкрадчиво "я тебя не оставлю", толкая в очередную западню, стоит девушке отряхнуть рюши накрахмаленной блузки — будто однажды вместо трёх собачьих поглаживаний по голове подарит отвоёванный в женских слезах хороший конец. Оттого гнильца настойчивее льёт на уши «сломай, сделай больно, задуши, убей».
Однако, у Директора на Актрисульку иные планы.
— Не желаете взглянуть на изнанку абсурда в его чистом проявлении, Сара?
Играть с девчонкой ему порядком нравилось, хоть привычные "кошки-мышки" эти маневры напоминали слабо. Актрисулька не жертва его манипуляций, а самый настоящий противник. Потакает капризам, выдерживая предложенное испытание, держит заявленную планку. Удивительно редкое сочетание таланта и красоты. Актриса не оправдала ожидания, она их преисполнила, выжигая на лице под маской тщедушные искры интереса. И понять всё не получалось: чем руководствуется маленькая чертовка... Как сказал? Маленькая чертовка... Прозвище идёт ей больше родного имени. Также изворотлива, умна. А действует, вероятно, по наитию, тактики сменяя из инстинкта самосохранения. И, признаться, сама вошла во вкус этого соперничества, обескураживая Директора ходами, смакуя игру, как карамель, облизывая пальцы.
Колена коснулось тепло. Настоящее, человеческое. Отчего-то стало не по себе. Антураж тёмного романтизма неслабый отпечаток накладывает — происходящее кажется сном. Претенциозным, таинственным, нереальным. И это тепло... Брешь в восприятии. Актрисулька потянула носом воздух, вперившись взглядом в подёрнутые хитрецой черты, невесомо проскальзывая ниже, к путешествующим по телу без точки остановки пальцам. С большого стянута перчатка, из-под блестящей ткани проглядывает тоненький завиток шрама. Сара вздрагивает, чувствуя кожей очертания хаотичного узора оплавленной кожи. «Ожог» — проносится в трепещущем от полученных крох удовольствия сознании.
— Пустите в свою душу? — уголки губ проказливо дрогнули, скрывая рваный вздох. — Хоть вы и будто шляпник из сказки об Алисе, отчего-то кажется, в вас его не так много.
— Вы проницательны, моя милая. Однако, мне любопытно услышать более подробные разъяснения.
Актриса выдержала паузу, кусая губы. Директор понимающе хмыкнул, выпуская многострадальное бедро, пылающее на участке соприкосновения почти наравне с пунцовыми щеками.
— Вы загадочный и статны. Нужно признать, одеты с лоском. И хоть сам образ органичен, он кажется контрастным на фоне Вашего же детища.
Директор хмыкнул, отнимая от желанного тела ладони, скрывая те в карманах брюк.
Актрисулька сложила руки на обнажённой груди, выгибая бровь. Покачала головой и толкнула его под софитовый свет, отстраняясь, шепча одними губами: «поймай, если сможешь». Вспыхнула похлеще спички, подпаленной керосином.
Переходит игры в активную фазу лишь подтрунировает плещущийся внутри интерес. И будто по заказу, аккорды театральной музыки становятся плавнее, чувственне. Движения медленные, издевательски-поддразнивающие. Провокация в чистом виде. Ладошки скользят по широкой мужской груди, замурованной под чёрной рубашкой, спускаются к оголённой коже предплечий. Узелок шрама находит безошибочно, наощупь, нарочито медленно обводит кончиками пальцев и заглядывает в глаза.
— Позволишь?
Перчатки сию же минуту были послушно стянуты и несколько брезгливо отброшены. Напускное равнодушие ласкало девичье самолюбие, словно показатель доверия. Актрисулька с упоением скользнула кончиками пальцев по оплавленной коже, прикрыв глаза. Впитывая эту текстуру наощупь, запоминаю витиеватую последовательность узора, будто вернувшись домой сможет на бумаге нацарапать. Это завораживало: совершенство несовершенство — всегда целое таинство для непосвящённых. Прохлада неспешно обволакивает теплоту, в сыплющихся на кожу касаниях убеждая, доказывая уважение к этой части его собственной истории, благодарность за доверие.
Безумно хотелось прикоснуться к этому совершенному лицу — будто ожившая скульптура ренессанса, только жар ладоней почти обжигает, а сердце отбивается в женскую ладонь гулко. И снова крепкая ладонь замирает на пояснице капканом.
— Нельзя, — посмеивается Директор, предупреждая недовольные возгласы.
Актрисулька берёт собственное самообладание в тонкие руки и усмешка знакомо кривит бледные губы. Робко тянется проворными пальчиками к шее, в глазах снова трепещет вопрос — и Директор лишь качает головой в ответ.
«Молчание — знак согласия..» — с приличной долей ехидства шепчет внутренний голос, и Актрисулька подаётся вперёд, скользя язычком по едва заметному витку шрама на шее, обхватывая губами, посасывая и чуть кусая проступающий под кожей кадык.
Дыхание теперь уже сбилось у Директора. На губах остался вкус несущихся по коже встревоженных мурашек, вкус его запретного удовольствия и страха. Пальцы обнимают девичью шею — она и не пытается скрыть усмешку. Предельно довольна собой, чёртовка. Дёргается, не желая сдавать позиций. Но кто сказал, что спущенная однажды с рук дерзость будет прощена вновь?..
Отстранена за шею, как схваченный котёнок. Покорна, вырваться и не пытается. Наказание выдерживает достойно, совсем не боится, судя по всему. Только глаза закатываются, прячась за сомкнутыми веками. Ей... Нравится?
Тёплый рот впивается в шею, ладонь сжимается, приподнимаясь выше, сгребая в пригоршню скулы. Под пальцами подстреленной птицей грохочет пульс. Зубы смыкаются на бледной коже, и звук, сорвавшийся с полных губ, едва напоминает стон. Останется след. Его штамп, метка, след трения металлического ошейника.
Актрисулька жмурится, сдерживая рвущийся следом крик из последних сил. На последних граммах воздуха — почти задыхаясь от обволакивающего лёгкие и гортань жара. Хрипло кашляет — совсем тихо — только грудь вздымается с вырывающимся из пекущего горла хрипением. Директор замирает, смотрит на эту хрупкость — сильную, покорную, в своих руках — и замирает, завороженный. Коротко целует свою актрисульку в висок, когда она касается линии подбородка, опасливо заглядывая в помутневшие зеницы.
Он перемещается до того плавно, что шаткая сцена под шагами не поскрипывает. Протягивает ладонь, уже своего рода привычным жестом, заключая актрисульку в капкан ладоней. Витые шрамы — как резьба на прутьях золотой клетки — поблёскивают охровыми всполохами парфиновых свеч. Ладони обволакивают обнажённое тело: шрамы раззадоривают податливую гладкость; смуглая кожа терзает кипенно-белую, выбеленную светом софит, отточенную им же, словно камни морем. Мягкое прикосновение к вздёрнутому подбородку, разворачивающее голову в направлении кулис. На дощатый пол опадает ткань и актрисулька замирает, всматриваясь в отражение. От картины подкашиваются колени. Улыбка обжигает обнажённое плечо, разворот в направлении зеркала становится последним штрихом. Она обмякает, поддаваясь нахлынувшей буре, причиной которой стала. Лишь зарывается пальцами в русые волосы, требовательно оттягивая для своей дозы ласки. Терпение иссякает у обоих: игра слишком сладка и тягуча чтобы оказаться прерванной.
Актрисулька целует исступлённо, упираясь миниатюрными ладошками в плечи. Взгляд обезумевший, совершенно пьяный — пересекается с властным, а на самом дне целое море тоски – и запястье хрустит под хваткой. Она кусает губы, улыбаясь излишне хитро для жертвы, загнанной в западню — вспархивает, убегая от него. По залу льётся озорной смех, перемежаясь с топотом босых ног. Директор и сам улыбается — против воли. Настигает чертовку в несколько крупных шагов, ступая по сцене степенно, будто и спешить некуда.
Она принимает позицию — своего рода боевую — то фуэте на вытянутых носках, что уже успела продемонстрировать в первом акте своего представления. Директорский шаг навстречу — шестёрка семенящих прочь. Актрисулька двигается плавно, убегает — покачивая бёдрами, завлекая тем больше прочего. Тонкая ручка очерчивает изгиб бедра, ведёт по талии, щелчок пальцев раздаётся в воздухе, перебивая аккорды театральной музыки. Потягивается — как кошка, прогибаясь в пояснице. Замирает на несчастную секунду — чтобы поддразнить Директора его же беспомощностью — и попадается до того нелепо, что сама же смеётся — по-девичьи и звонко.
Плечи ударяются о пол, голову любовно придерживает мужская ладонь. И всё равно безумно больно — до искр под сомкнутыми веками. Прижата к липкой поверхности, почти задыхаясь — крупная ладонь до кучи сжимается вокруг горла. Перед глазами сквозь мутную пелену тревожными всполохами бьётся парфиновый свет — в ритм скачущего под ладонью пульса. Улыбка становится безумнее, ярче в противовес гаснущему свету, маленькая ладонь рывком жмётся поверх сомкнувшейся на шее, а в голове один за другим проплывают едва знакомые образы. Дежавю... Словно случалось прежде. И губы, приоткрываясь, едва слышно повторяют:
— Не убегу.
Верит. Рука разжимается, и азарт чуть отпускает обоих, позволяя оценить ситуацию. Он разглядывает её так внимательно, даже настороженно, что актрисулька вдруг понимает — любуется. Директор шепчет в приоткрытые губы, что она попалась. Актриса горделиво бормочет, что она, вообще-то, и не пыталась улизнуть.
— И часто пробы заканчиваются так? — язвит актрисулька в перерыве между рваными вздохами. — Я слышала, в основном составе Театра абсурда мужчины.
— Могу сделать вид, что вы особенная, если это потешит ваше хрупкое актёрское эго, — достаточно бесстрастно заявляет он, и губы актрисы сжимаются в неравномерно окрашенную красками багряного нить. Смотреть на то, как искусно он кривит душой, ни разу не рассмеявшись — вообще-то, та ещё задачка.
Губы на щиколотке смыкаются поцелуем, когда ножка оказывается закинута на плечо Директора. Жмётся щекой, чуть потираясь, как уличный кот в отчаянном требования ласки. Пламенно горячий язык касается раны — актрисулька ломко дёргается, охая больше от неожиданности.
Всхлипывает от беспомощности, когда язык проходит по поверхности стопы, оглаживая рваные края пореза. Директор замечает — тихий шёпот в кожу отчего-то помогает, успокаивая, и ладонь вновь накрывает рану. Будто силясь свести концы и заживить. Втягивает поочерёдно пальцы, обводя языком во рту, собирая играющие ответами парфина капли крови. Вторая тонкая лодыжка закинута на плечо, ладони неуверенно зарываются в волосы, заправляя пряди за уши, и ноги смыкаются замком за спиной. Упрямо тянет ближе с немым требованием поцелуя, и Директор не в силах отказать этой маленькой, но такой сильной женщине, раскрывающейся в его руках непокорной нежностью. Наконец достойной сопернице, которую возжелал утянуть на свою сторону, сделав союзницей. Покорить и покориться, завладеть...
Он отстраняется, любуясь грудью, содрогающейся от тяжёлого дыхания, и сложенная будто для молебен ладонь касается тонкой кожи. Росчерк крови задевает впадины ключиц, утекая призрачный дорожкой к окружностям небольшой груди, лишь едва касаясь впалого живота, трепечущего от ласк. Как кистью по холсту, очерчивая контуры будущего намалёвка. Плоть и кровь. Размалёванная актриса.
Если бы его дыхание не было сбито, Сара подумала бы, что ему нет никакого дела до происходящего.
Прикосновения на хрупкое тело актрисульки обрушиваются едва не собственнические, с терпким налётом грубости. Как лавина, сбивающая стальное равновесие обманчиво хрупких женских ног своим напором. Плечи неприятно саднит, боль покусывает кожу, когда Директор теснее вжимает в расстеленные по нелепому каркасу сцены доски. Не будь его рубашка мрачнее ночи (или актрисульки по утрам), они бы оба выглядели как парочка героев среднестатистического нуарного детектива, решивших ощупать пульс на перерезанном горле. По уши в крови. Оба.
Руки прижаты над головой, горячие губы скользят от плеча к плечу, очерчивая линию ключиц. Колено подпирает промежность, издевательски потираясь о кожу. Отрывается от пола и круговыми движениями поглаживает, сдавливая чувствительную точку, доводя до исступления такой малостью. Актрисульке остаётся лишь беспомощно скулить, да затылок вжимать в доски до искр под сомкнутыми веками. И ни имени его ведь не знает, ни рук высвободить не может. И актрисулька поклянётся всем, во что ещё верит, русые волосы даже на вид кажутся безукоризненно мягкими.
Губы искусаны, кажется, до ссадин с ажурными синяками. Сдерживаться невыносимо сложно, а сдаваться перед ним нельзя. Ему нельзя поддаваться, она ведь на пробах. И Директор этот тот ещё самодур и провокатор, а что ей эта каверза и самой по душе — ему знать вовсе не обязательно. Но в голову актрисы взбредает весьма печальная мысль — он и так всё знает. И с искусанных губ, как на зло, сыплются тихие стоны — и театральная музыка затихает вслед под диктовку Директора. Ничто не должно затмевать эту маленькую чертовку, сводящую с ума строптивостью. Узость тела, этот плен — горячий и сладкий до одури. Светлая грудь подрагивает от каждого предельно глубокого толчка в тело. На всю длину пальцев, что тут же расходятся ножницами, оглаживая пламенно влажные стенки.
Она попеременно вскрикивает, дрожа в крупных ладонях подобно жертве, застрявшей в алюминиевых зубах капкана. Голубые глаза закатываются, прячась за пушистыми ресницами, и зрачок встревоженно мечется под сеткой тонких вен. Так болезненно и сладко, что с ума сойти можно.
Он увлекается, делая вывод, что одних губ для исследования её тела мало. Тонкие ладони, выпущенные, цепляются за шею, тянут ближе, зарываясь в пряди. И актрисулька откидывается на сцену, как только Директор кладёт голову ей на грудь, отдаваясь ласке девичьих стройных рук. Позволяет себе не только брать ту, что возжелал, но и получать её ответную ласку. И она сама смиряется, покоряется. Ореолы груди пылают, припухшие от укусов, на шее наливаются алые следы. Всё тело горит, как обожжёное, а низ живота и вовсе дотлевает. И лишь хуже становится, когда он ускоряется, проворачивая музыкальные пальцы внутри неё с неизящно-пошлым шлепком, кусает нижнюю губу и втягивает в очередной умопомрачительный поцелуй, когда ни собственные губы, ни язык слушаться не желают.
Но тихое «Человек» шёпотом слетает с истерзанных губ, когда хрупкое тело содрогается в оргазме. И Директор смеётся, вспоминая, что так и не успел представиться.
