Всякая всячина

Вот ты спрашиваешь, какой он был? Да чокнутый! Ебанутый на всю голову, я тебе говорю! Ну, конечно, не сразу, мелкий был нормальный пацан, как все, здоровый только очень. Ну в смысле большой, крупный. Мы его звали Пат Бык. Это потом, когда… по порядку? Ну ты давай спрашивай тогда, а то я собьюсь. По порядку, ну бля! Ну чё, мелкие мы все тут крутились одной шоблой, то футбол, то кино, то на великах на свалку сгонять, поискать вещичек разных. А Патрик он всегда чуть-чуть с прибабахом был, книжки читал странные про шаманов, про ритуалы всякие, нам потом пересказывал, музыку любил такую, от которой то ли заснуть, то ли повеситься хочется. Мы вот на свалке металл искали, чтобы сдать, проволоку обжигали, запчасти к машинам собирали, а он всякое говно брал. Ну какое-какое, перья, статуэтки разные, фигурки, какие-то стекляшки, бусины. Короче, хлам. В школу он ходил другую, его отец возил, но мы не обижались, нет, ты не подумай. Он наш был Патрик-то, в доску наш. Его семья тоже немножко была наособицу, тут сам видишь, какой квартальчик — гнильё. Всякой швали полно, тогда почище было, но не особо. А его родаки из образованных были, сразу видать, бедные только. Так тут все не богачи! Чтобы мать Патрика в бигудях или халате на крыльцо вышла — да никогда. Она в госпитале на 17-й работала, мы иногда с Патом встречали её с дежурства. Она идёт, видно, что устала, лицо серое, как бумага пережёванная, а нам всегда улыбнется и всех расспросит и про дом, и про учебу. Моя мамка только подзатыльники горазд была давать, а она из другого теста была. Совсем из другого. Хорошая тётка, а папаша мутный. Да-а, мутный чувачок был, чем занимался не скажу, но говорили всякое. Слушай, ну уже больше сорока лет прошло, ты про это иди в участок спрашивай. Ты же журналист или как там? Ну вот они тебе, может, и дело дадут посмотреть. А слухи я тебе пересказывать не буду, грязь одна, я только, что сам видел — то и расскажу. Это было воскресенье, они всей семьей пошли в Лунапарк, тут в соседнем квартале на пустыре стоял. Теперь там очередной супермаркет. Просто отдыхали семьёй, это Пату уже восемнадцать исполнилось вроде. Их там на выходе всех и положили укурки какие-то; отца его, мать и ещё четверых случайно задело. Вот так. Выжил только Патрик, да и то ему пуля срикошетила, глаз выбила и какие-то там речевые центры задела. Он говорил потом очень плохо, медленно, слова многие путал или забывал. Его выписали через пару месяцев, но это был уже не наш Пат Бык, это был другой уже Патрик. Совсем другой, м-да. Патрик-собачья отрыжка, Патрик-коты нассали в рот, Патрик-птицеёб — это я тебе навскидку его кликух назвал, чтобы ты понимал. Слушай, а там не ошиблись, не напутали ничего? Нет? Ну тебе виднее, как ты говоришь это называется? Всё равно не запомню, но словечко в духе нашего Пата, да. Ну значит выписали нашего Патрика, а он совсем головёнкой поехал. Его сначала-то жалели, ну думали трагедия, стресс, последствия ранения, хуё-моё и всё такое. А оно всё вроде и так, а только не совсем. Родственники? Вроде не было, слушай, толком не знаю, но никто его не забирал, не навещал. Ему же там и пособие, и пенсию инвалидную назначили, он с них и жил. После больницы он всё дома сидел, редко когда выходил. Иногда придёт ко мне или Ларри на задний двор, посидит с нами. А нам вроде как и стыдно перед ним, чё мы-то здоровые кони, все живы, пьём пиво, ржём, девок тискаем. Дай перекурю. Он потом перестал приходить, чего ему с нами: ни поговорить, ни в клуб — никуда. Ну и вот, начал наш Патрик собирать всякую живность, не знаю чего у него в мозгу склинило. Ты пойми, у нас тут люди поганые, жёсткие. Тут если кто собаку держит, так только для того, чтобы она при случае вору задницу откусила, а не ради любви к животным. Если где кошка орёт, так в неё камнем запульнут, чтоб заткнулась. Так-то. Начал наш Патрик собирать всех раненых, больных, старых, покалеченных животин. Всех тащил к себе в дом. Только у нас и собаки с кошками такие же, как и люди, — дикие. Это тебе не ухоженные расчёсанные киски и собачули с розовыми бантиками из журнальчиков для богатеев. Это твари, заточенные на выживание. Убей или сдохни! Но Патрику было пофиг, он собирал их всех: кошек, запаршивевших от лишая, собак с подбитыми лапами, раненых кроликов, подстреленных голубей, крыс. Он их выхаживал и отпускал, чтобы потом опять найти кого-нибудь из них в придорожной канаве сбитых грузовиком или рожающими очередное ублюдочное потомство. Ну а те, кто совсем плохие были, так умирали у него сытые и в тепле напоследок. И сначала-то никто не обращал внимания, ну там кота подобрал, тут шавку какую-то к себе отволок, пока их не стало много. Не-не-не, ты не понимаешь, это не пять-семь скотин, счёт шёл на десятки. Ну вот представь, идёт по улице наш Пат во всей своей мишуре. Он же начал носить все эти помойные перья, бусы, лохмотья кожаные, выглядел как какой-то обдолбанный индейский шаман. Шкуру ещё койота драную на башку натянет и идёт, а следом вся эта собачья свадьба блохастая тянется. Цирк! Больше всего ему доставалось от детей, взрослые-то плюнут, да отвернуться, а дети как только его не обзывали, камнями кидали, банками с песком, дерьмом ему двери мазали. Гоняли, конечно, но дети есть дети — не уследишь. Вот. Ага. Про птицу. Где он его нашёл — не знаю, но как-то выходит наш Патрик во всем своём блеске, а на плече у него сидит здоровенный ворон, чёрный, будто нефтью политый. И одноглазый. Старуха Эбба ещё крикнула, смотрите, мол, Патрик-полудурок себе побратима нашёл. А меня от её слов прям наждаком по спине продрало, веришь? Непростая была птиц, да чё там, сатанинская. У него глаз синий был. Вот скажи мне, ты видел, чтобы у птицы глаза синие были? Не знаешь. А я знаю, я этих галок, сорок да ворон с сойками столько из рогаток пацаном настрелял, что про глаза их всё знаю. Не бывает таких. С другой стороны, птица и птица, никому не мешает, даже не каркает. Но стали замечать, что быстрее все животины выздоравливать начали. А однажды дочка Гомесов притащила к Пату свою морскую свинку, у той что-то с желудком было, подыхала, одним словом. Так девчонка потом рассказывала, что он свинку её положил на стол, а сам сел с вороном своим и что-то загудел, заныл, птица по столу стала клювом долбить. А свинка уже и дрыгаться перестала, сдохла поди, а потом вскочила и как ни в чем не бывало — здоровая. Потом он кошку, лисой искусанную, Крэгам залечил, потом у Дика кобеля бойцового после ринга выходил. Ну и пошла слава, что Патрик-то, считай, собачий Иисус. Ну а народ как рассуждает? Можешь вылечить собаку, значит, можешь и людей. Ну и что, начал он и людишек пользовать. Но за серьезные болячки не брался, так, по мелочи: ожоги, порезы, вывихи, простуда какая-нибудь. Говорил, что на остальное у него силы нет. Не, ну ты понимай, что языком если не мог, так на бумажке-то писать он не разучился! Я же сам к нему пару раз ходил. Первый раз, когда мне в баре морду так отрихтовали, что почти и не видел ничего, а мне через день на новую работу выходить надо. Да не знаю, что тебе рассказать, как это было? Пришёл, на пол лёг и потом будто сон, только чувствую лечу или падаю. Сначала быстро, а потом всё медленней, трудно, воздух густой не пускает и слышу, ворон хрипит, путь указывает, а я знаю, что надо мне на голос его идти. Но так мне тяжело, трудненько, будто кто держит за ноги, вязну, как в песке, но иду. Как домой дошёл — не помню, а утром встал, рожа, конечно, припухшая кое-где, но не сплошной синяк. Второй раз: я себе палец пилой отхватил, зажал руку, кровища льёт, и бегом к Пату. Вот, смотри, видишь, шрам кругом — это они мне палец прирастили, Патрик и его ворон. Но дорого им далось, я когда очнулся, смотрю, сидит Пат бледный-бледный, рот перекошен, весь подбородок в слюне. Сидит и ворона своего качает, а птица будто пеплом покрылась, перо тусклое, посерело. Ну спрашивали, конечно, не всё понять можно было. Он объяснял, как мог. Думаю, он и сам не до конца понимал. Говорил, что потому животных лечит, что их души чистые, лёгкие, от них внутри никакой злобы не остаётся, только радость. А у людей души камнями набиты, грязью, завистью, ложью, от них будто в помойке искупался. Как-то так. Ворон? Зачем он нужен? Пат говорил, что это проводник и больше ничего. Да, так и говорил: «Проводник». Ох, дай перекурю ещё разочек. Я уже говорил, что народ тут дрянной, душный. Он их лечил, а они ему то окна краской обольют, то бутылок вокруг дома набьют, весь двор стеклом загадят, то ещё чего. Это в основном сынок Джейка со своими отморозками развлекались, управы на них не было. У Джейка все прикормлены были; и копы, и шлюхи, и прочая рвань уличная. Так что сам понимаешь. Мы потом с ребятами много раз обсуждали это. Рано или поздно что-то такое должно было произойти. Не Майк, так какой-нибудь другой урод. Да. Как-то ночью Майк и его компашка подкатили на своих ржавых камаро к дому Пата, знаю со слов Эббиной невестки. Приволокли девку, как потом оказалось, это была Вики Холд. Та ещё стерва. Что там они не поделили в тот раз, ты лучше в участке спросишь, а только измордовали они её серьёзно и испугались говнюки. Короче, убили они её, а Майк хоть и конченный, а не совсем дурак. Понял, что такое даже у его папаши покрыть лапы не хватит. И ладно бы он был один, а их там было человек восемь, не скроешь, кто-то да проболтается. Ну вот, пригнали они к Пату — оживляй сучку. А он за сложнее соплей не брался же, мой палец, пожалуй, исключение, но я про него не говорил никому. Знал, что проболтаюсь, и житья ему не будет. Патрик их и на порог не пустил, свору свою выпустил, они и убрались. Ну чё дальше, историю с Вики не замяли, но сынка Джейка отмазали, вроде как ни приделах он. Пока там следствие, суды шли, всё было тихо, и потом, когда за всех какой-то страдалец в тюрьму отправился, тоже тишина. Майка папаша к родне отправил, чтобы не светил тут своей рожей. Год, наверное, прошёл. Все уже эту историю и забывать начали, и тут вернулся Майк. Дальше и сам можешь догадаться, что было. Они Пату всех его собак и кошек убили, кого отравили, кого задавили. Мерзкая история, уж на что я ко всей этой скотине равнодушен, а и то жалко. И они ж твари не так чтобы за один раз всех порешить, они до-олго это делали, поймают кошку, замучают, а тушку Пату на крыльцо. Этим они его сильно надломили. Так-то он всё такой же был — улыбчивый здоровяк, а как началась эта дичь с животинами, так он сгорбился весь, поник, сдал сильно. Очень горевал, убивался по каждой псине паршивой. Мы ему бывало скажем: «Пат, ну не рви душу себе, не бери к сердцу!» Да, что там! Он же их спасал, с пипетки выкармливал, заботился. Они ему семьёй были. А что сделаешь? То-то и оно, что ничего. И вроде надо бы Майку на этом и успокоиться, да где там! Дальше говорю, чему сам свидетель, поклянусь хоть на Библии, хоть на Конституции с Кораном. Двадцатое сентября это было, тёплый такой денёк, вечером. Я с Ларри сидели на крыльце у Хосе пили пиво. А Патрик шёл, наверное, из лавки, ворон его на плече. И вдруг хлопок. Ещё так тихо-тихо стало, ещё хлопок и птицу, знаешь, будто взорвали изнутри. А потом сразу крик. Ох, что это был за крик, парень, знать не знал, что так человек может кричать. Мы банки покидали, тоже орём, побежали к Пату, а он на коленях стоит, ворона своего держит. Да не каждая мать так своего ребенка держать может, как он его! Мы его тормошить, щупать: целый, раненый?! Хосе дёрнул в дом в полицию звонить. А Пат нас, как псина блох, стряхнул, птицу к груди прижал и пошёл. Мы за ним: «Стой, погоди! Ранен?» И вот хочешь верь, хочешь не верь, а бежали мы как во сне том лечебном, будто через воду продирались. Никак нам его не нагнать, только видели, как он на свою улицу свернул и всё. А мы как мухи в патоке, так и прилипли: ни туда, ни сюда. Не куришь? И мне не надо бы, да такое дело, как вспомню… да. Больше Патрика никто не видел, исчез он, а вместе с ним и вся скотина пропала. Ты прислушайся. Ни птица не поёт, даже кузнечики и те молчат — мёртвое место стало. Сначала вроде и не заметно было, а потом идёшь домой и кругом такая тишина — в ушах звенит. Пробовали заводить и кошек, и канареек всяких, хомяков, либо убегали, либо дохли. Дольше недели никто не жил. Вот ты скажешь, ну и что, что воробьи чирикать перестали, да коты у помойки не орут, и наконец заткнулась брехливая псина Джейсона. Днём вроде и ничего, то машина проедет, музыка у кого-то играет, радио, люди пройдут, а ночью — страх. Лежишь, будто ватой обложенный, как в могиле, и такая жуть возьмёт, хоть беги. Многие и сбежали, сюда ехал, видел, сколько домов заколоченных стоит? Признаться-то тебе никто не признается, что тут страшно жить стало, найдут сотню причин переезда. Только правда в том, что Патрик, уйдя, забрал и благодать этого места. Немного её было, твоя правда. Но всё ж таки была. Да, была. Я почему? Так один я, некуда мне ехать, здесь и помру в свой срок. Только знаешь, не пиши, что скажу. Мне иногда кажется, что Патрик вернётся. Ты спрашивал где его дом? А вон следующий переулок налево и первый дом сразу. Там ещё вяз большой прямо у дороги. Ага, вон тот, отсюда видно. Позапрошлой зимой я на том дереве птицу видел, чёрную. Считай первая птица за все эти годы. Может и показалось. Не за что. Мало кто помнит нашего Пата. Умерли, переехали, а кто-то не захочет говорить. Попробуй, поспрашивай. Я что знал, тебе рассказал. Как ты говорил это называется? Агиогра…, а блин, всё равно не запомню. А по простому-то можно сказать? Житие? Ну да, житие у него и было, жизнью-то это не назовешь. Бывай, парень.