***
От лица Минако
Солнце стояло в зените, безжалостное и палящее. Оно выжигало все краски из пейзажа, превращая мир в зыбкое, золотисто-белое марево. Воздух над дорогой колыхался, густой и обжигающий, каждый вдох обжигал ноздри и лёгкие. Пыль, поднимаемая нашими неспешными шагами, висела в воздухе столбом, тут же оседая на потной коже, забиваясь в поры, покрывая тонким серым налётом одежду и волосы. Я шла моё самурайское кимоно, вопреки возможным сомнениям, оказалось моим спасением. Его свободный крой, скопированный с настоящих боевых образцов, позволял воздуху свободно циркулировать, создавая хоть какое-то подобие прохлады. Под тонкой, но прочной тканью скрывалась лёгкая сетчатая броня, а в потайных карманах на моём поясе лежали свитки с припасами и инструментами — всё, что могло понадобиться на этом задании.
Сакура, шедшая впереди меня, развернулась и снова бросила на меня недоуменный, почти осуждающий взгляд. Она отчаянно вытирала пот со лба рукавом своего простого платья, которое уже давно потеряло вид, и явно не понимала, как можно сохранять относительную свежесть в такой одежде. Её розовые волосы слиплись и потускнели от пыли.
Наруто, напротив, был слишком поглощен собственным восторгом и возбуждением, чтобы что-то замечать. Он то и дело приставлял руку козырьком к глазам, вглядываясь в дрожащий горизонт, словно ожидая увидеть там армии мифических врагов, и громко, с придыханием, рассуждал о том, как он
«покажет всем, на что способен настоящий Наруто Узумаки!», как
«раскатает этих жалких бандитов в блин!».
— Рин-сенсей, а далеко до Страны Волн? — не унималась Сакура, её голос дрожал от усталости и нервного напряжения. Она пыталась завести беседу, чтобы заглушить нарастающий внутри страх. — Какая там погода? Они правда живут на островах? Правда ли, что там так бедно, что люди ловят рыбу прямо с берега, потому что лодок нет?
— Не очень далеко, Сакура, — отвечала Рин, её голос был ровным, словно поверхность озера в безветренный день, но в его глубине уже чувствовалась лёгкая, накопленная усталость от этого непрерывного потока вопросов. — Если не будет непредвиденных задержек, дойдём за пару дней. Климат там влажный, прохладный, с моря часто налетают туманы и идут затяжные дожди. И да, это архипелаг. Много маленьких островков. — Она обернулась, и её взгляд стал строже. — Но помни, Сакура, на миссии, особенно за пределами деревни, самое важное — сохранять силы и бдительность. Говори меньше, слушай и смотри больше. Врага не предупредят о своём появлении громкой речью или криком. Тишина и внимание.
Тадзуна, наш
«почётный» клиент, плелся в самом хвосте группы, его плечи были ссутулены под гнётом невысказанных тревог, безысходности и, вероятно, тяжёлого похмелья. Он время от времени, с болезненным всхлипом, доставал из-за пазухи потертую, протёршуюся на сгибах флягу, делал глубокий, жадный глоток чего-то крепкого, пахнущего перебродившим рисом и дешёвым самогоном, и бормотал себе под нос бессвязные проклятия в адрес «жадного ублюдка Гато» и «проклятой судьбы». От него тянуло тяжёлой, удушающей смесью пота, страха, перегара и отчаяния.
Я же почти полностью сосредоточилась на своих мыслях и на окружающей обстановке. Каждый шаг по этой пыльной, знакомой дороге был мне знаком до боли. Не по картам или рассказам, а по смутным, но ярким, как шрамы на душе, воспоминаниям другого мира, другого времени. Я знала, что нас ждёт за следующим поворотом. Я знала цену, которую заплатят все, если я дрогну, если ошибусь, если проявлю слабость. И я была готова заплатить свою цену, чтобы этого не допустить. Тяжесть знаний о будущем давила на плечи не меньше, чем походный рюкзак на других.
Примерно через час пути, когда солнце начало жечь особенно беспощадно, выжигая последние силы, мы подошли к небольшому, полуразрушенному временем и стихиями каменному мостику, едва видному под слоем пыли и сухой травы. Он был перекинут через пересыхающий, заросший тиной и бурыми водорослями ручей, на дне которого лежали потрескавшиеся от зноя камни. И именно здесь, сразу за ним, на участке дороги, залитом ослепительным, почти белым светом, я увидела ЕЁ.
Огромную, неестественно яркую, сине-голубую лужу. Она лежала посреди сухой, растрескавшейся, почти мёртвой земли, как синий, бездонный, немигающий глаз, вставленный в лицо пустыни. Вода в ней была слишком чистой, слишком прозрачной и абсолютно неподвижной, словно её не выпали дожди, а аккуратно, с ювелирной точностью, вылили из гигантского кристального сосуда. От неё, вопреки всему, веяло ледяным, неестественным холодом, который контрастировал с окружающим зноем, создавая вокруг пятна воды зону мурашек и озноба.
Рин, шедшая впереди, резко, почти судорожно замедлила шаг, её нога замерла в полушаге. Её взгляд, отточенный сотнями миссий, выживанием на грани и материнским инстинктом, мгновенно, как игла компаса, зацепился за эту аномалию. Она не сказала ни слова, не издала ни звука, но вся её поза изменилась мгновенно — спина выпрямилась в тугую струну, плечи напряглись, неся невидимый груз ответственности, а правая рука незаметным, отработанным движением легла на рукоять куная у её бедра. Она почуяла ловушку. Она почуяла смерть...
— Эй, смотрите, лужа! — обрадовался Наруто, его усталость и уныние мгновенно испарились, сменясь детским восторгом.
— СТОЙ, НАРУТО! НЕ ПОДХОДИ! — резко, с резонирующим металлом в голосе, скомандовала Рин, но её предупреждение, к моему ужасу, прозвучало на ту самую роковую долю секунды позже.
Этого мгновения мне было достаточно. Пока Рин была всем существом сосредоточена на Наруто, а остальные — Саске, Сакура, даже Тадзуна — смотрели на него с упрёком, беспокойством или простым любопытством, я действовала. Молниеносно. Без раздумий. Два специально подготовленных, утяжелённых куная с увеличенными, ярко-красными бумажными взрывными метками, которые я зарядила и проверила ещё в тиши своей комнаты, ожидая именно этой, конкретной засады, оказались в моих руках будто сами собой, вызванные силой воли и мысленным приказом. Я даже не стала целиться настоящая война, бесконечные, изматывающих тренировок с Изаму и инстинкты, выкованные в сражениях не на жизнь, а на смерть, сделали своё дело. Лёгкое, почти невесомое движение запястья, едва заметный бросок — и стальные клинки, свистя в раскалённом, спёртом воздухе, понеслись точно в центр этой поддельной, обманчивой водной глади.
— МИНАКО, ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ, ОСТАНОВИСЬ! — взвизгнула Сакура, её голос сорвался на самой высокой ноте, полный чистого, неконтролируемого ужаса. В её крике был и страх, и непонимание, и упрёк.
Но её крик, её отчаянный вопль, потонул, был поглощен и разорван в клочья оглушительным, разрывающим барабанные перепонки, давлением на грудь
БА-БАХ!, который не просто прозвучал, а эхом прокатился по окрестным холмам, будто сам ад разверз свою пасть.
Два взрыва слились в один сплошной огненный смерч. Вместо обманчивой, спокойной водной глади взметнулся уродливый столб грязной бурой воды, комьев земли, щебня, осколков камней и… клочьев чего-то тёмного, мясного, алого. Когда брызги, грязь, клочья ткани и клубы едкого серого дыма наконец осели, на земле зиял небольшой, но глубокий, оплавленный по краям кратер. На его дне, в луже раскисшей грязи, собственной крови и внутренностей, лежали, переплетённые в последнем объятии, два обгорелых, обезображенных, почти нечеловеческих тела. Один из них был почти разорван пополам мощной ударной волной, его внутренности, чёрные от гари и обожжённые, вываливались наружу через страшную рваную рану, источая тошнотворный, сладковатый запах. Второй лежал лицом вниз, его спина и затылок были превращены в кровавое месиво, из которого, как жуткие белые побеги, торчали осколки рёбер и лопаток, а клочья формы Скрытого Тумана прилипли к обнажённому мясу. От них валил едкий, сладковато-горький, невыносимый запах горелой плоти, волос, расплавленного синтетического волокна и смерти — запах, который я знала слишком хорошо, запах, который преследовал меня в кошмарах.
Воцарилась мёртвая, гнетущая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь шипением и потрескиванием тлеющих останков, да редкими, прерывистыми каплями дымящейся крови, падающими на раскалённые камни. Была слышна лишь трель какой-то невезучей, ослеплённой цикады, неумёстно и навязчиво продолжавшей своё пение, да тяжёлое, свистящее, почти астматическое дыхание Сакуры, пытавшейся не задохнуться от ужаса.
Сакура стояла бледная как лист бумаги, как надгробие. Её рука была судорожно, до побеления костяшек, прижата ко рту. Глаза, широко раскрытые от чистого, животного ужаса, были полны слёз, которые не могли пролиться, и абсолютного, всепоглощающего непонимания. Она смотрела на меня не как на товарища по команде, не как на подругу, а как на незнакомое, пугающее, чужеродное существо, на монстра, который только что проявил свою истинную сущность. Наруто смотрел то на меня, то на дымящиеся, ещё дёргающиеся в последних судорогах трупы, его рот был открыт, а в глазах читался шок, граничащий с физическим отвращением, будто он вот-вот его вырвет. Даже Саске, обычно непробиваемый, выглядел глубоко потрясённым, его привычная маска холодной невозмутимости дала глубокую трещину, обнажив бледность кожи под загаром и лёгкую, но заметную дрожь в сжатых кулаках. Тадзуна просто пялился на место бывшей лужи, его челюсть отвисла, а фляга с характерным лязгом и звоном выпала из ослабевших, одеревеневших пальцев на острые камни. По его потрёпанным штанам медленно, неотвратимо расползалось тёмное, мокрое пятно, и резкий запах мочи смешался со смрадом смерти.
Рин первой пришла в себя, её лицо стало жёстким, как высеченное из гранита, ни единой эмоции, лишь холодный, безжалостный расчет. Она медленно, с холодной, сдерживаемой яростью во взгляде, повернулась к нашему клиенту. Казалось, воздух вокруг неё похолодел.
— Мистер Тадзуна, — её голос прозвучал низко, тихо, но так опасно, что мурашки побежали по коже даже у меня. Он резал тишину, как отточенная бритва. — Похоже, вы не просто «немного» приукрасили опасность. Вы сознательно ввели нас, моих учеников, в подготовленную мясорубку, не потрудившись честно предупредить. Кто эти люди? И почему два опытных ниндзя-отступника из Кирпигакуре, мастера маскировки, ждали нас в засаде, используя продвинутую, недетскую технику? Говорите. Быстро. Пока у меня хватает выдержки не сделать с вами то же самое.
— Я… я… — Тадзуна заикался, его глаза бегали от её ледяного лица к дымящимся останкам и обратно, словно затравленный зверёк. Он был в глубочайшем шоке, его тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь, а зубы выбивали дробь. — Я не знал… я не думал… что они уже так близко… что они найдут нас здесь…
— ВРАНЬЁ! — это вырвалось у меня прежде, чем я сама это осознала. Мой голос прозвучал резко, громко и властно, заставив всех, включая Рин, вздрогнуть и посмотреть на меня с новым, смешанным чувством. — Ты знал. Ты знал с самого начала. Ты знал, что на тебя объявлена охота. Ты знал, что Гато пришлёт не бандитов, а профессиональных убийц.
Я сделала шаг вперёд, и Тадзуна инстинктивно, с визгом, отпрянул, споткнулся о собственные ноги и тяжело рухнул на землю, осыпая себя пылью. Запах страха, пота и мочи от него стал ещё острее, почти невыносимым.
— Скорее всего, мистер Тадзуна строит мост, — продолжила я, уже более спокойно, но не отпуская его униженной, прижавшейся к земле фигуры своим взглядом. Все взгляды, полные ужаса, вопроса и зарождающегося осознания, снова устремились на меня. — Мост, который мешает очень влиятельному и очень жадному торговцу оружием, наркотиками и людьми по имени Гато. Этот мост - единственная надежда для всей Страны Волн вырваться из нищеты, голода и кабалы, это символ свободы, и именно поэтому на Тадзуну-сана, на самого архитектора и вдохновителя, объявлена охота. Не на богача, а на символ. И за его голову назначена цена, за которую наёмные убийцы готовы перерезать глотку кому угодно, даже детям, даже младенцам.
Тадзуна, услышав имя
«Гато», содрогнулся всем телом, словно его ударили раскалённым прутом по голой спине, и беспомощно, как марионетка с оборванными нитями, кивнул. Слёзы, мутные, грязные, смешанные с пылью и потом, потекли по его щекам, оставляя белесые полосы. Он разрыдался, тихо, безнадёжно, его плечи тряслись.
— Д-да… — он прохрипел, его голос был полон такого отчаяния, что стало физически больно слушать. — Этот мост… Он даст нашей стране шанс… шанс дышать свободно, торговать, жить… жить без страха, что твоих детей отнимут за долги… Но на нормальную охрану, на дзёнинов… у нас нет денег! Ни у кого в стране нет таких денег! Все, что у нас есть, ушло на материалы, на инструменты, на еду для рабочих! Я солгал… я солгал, чтобы хоть кто-то, хоть кто-нибудь, хоть дети… согласились помочь… Я… я готов умереть… но мост… он должен быть достроен… Простите… простите меня…
Его тело окончательно обмякло, и он рухнул ничком на землю, беззвучно рыдая, уткнувшись лицом в пыльную, безжалостную землю, его пальцы впились в грунт, словно он пытался вцепиться в саму жизнь.
Рин закрыла глаза на мгновение, её лицо выражало тяжелейшую внутреннюю борьбу — долг наставника, ответственность за жизни детей против сострадания к отчаявшемуся человеку и его народу. Когда она вновь открыла их, в них читалась не просто решимость, а суровая, безрадостная необходимость.
— Я понимаю ваше отчаяние, — её голос снова стал ровным, но теперь в нём звучала сталь, закалённая в огне многих потерь. — Но ситуация изменилась кардинально. Нападение ниндзя-отступников такого уровня, готовых использовать такие техники, автоматически переводит эту миссию в ранг B, как минимум. Как наставник, я несу прямую ответственность за жизни этих детей. Мы не можем продолжать с такими силами. Я обязана вернуть команду в Коноху и лично доложить Хокаге о реальном положении дел.
— НЕТ! — крикнул Наруто, выскакивая вперёд. Его лицо было искажено не просто решимостью, а яростным, почти слепым, первобытным гневом. Он тыкал пальцем в сторону плачущего, униженного Тадзуны, потом в дымящиеся, отвратительные трупы, потом в нас.
— Мы не можем бросить его! Посмотрите на него! Мы ниндзя Скрытого Листа! Мы дали клятву выполнить миссию и защищать людей, которые не могут защитить себя! Если мы сейчас сбежим, отвернёмся, прикроемся приказами, то кто мы после этого? Мы будем хуже, чем эти подонки! Мы будем трусами! Мы не можем позволить какому-то жадному ублюдку в дорогом костюме, который даже сам не пачкает руки, запугивать и уничтожать целую страну! Это… это мой путь ниндзя! Я не отступлю! Ни за что!
Рин смотрела на нас — на Наруто, пылающего праведным гневом и верой в свою правоту, на Саске, холодно и молча, но абсолютно непоколебимо поддержавшего его, на меня, спокойно уверенную в своих силах, знаниях и страшной правде, которую я несла, и на Сакуру, которая, хоть и была бледной как смерть, вся дрожала и всё ещё не могла отвести взгляд от трупов, но, стиснув до крови зубы, подавив собственную истерику, тоже кивнула, стараясь выглядеть стойкой и готовой разделить нашу судьбу.
— Хорошо, — наконец выдохнула Рин. Её плечи слегка опустились, будто с них сняли невидимый, давивший тоннами груз, но в глазах загорелась та же суровая, безрадостная решимость, что и у нас. — Мы продолжаем. — Она подняла руку, предвосхищая возможные вздохи облегчения или возгласы. — Но с одним условием. И это не обсуждается. — Она достала из походной сумки маленький, тонкий, специальный свиток для экстренной связи и, не колеблясь, провела острием куная по своей ладони. Алая, тёплая кровь выступила на бледной коже. Быстрым, отточенным движением она начертала на свитке несколько замысловатых, кровавых символов. Свиток вспыхнул коротким, алым светом и исчез в клубе дыма с тихим, шипящим звуком, будто испуская дух. — Я отправила экстренное донесение с меткой моей личной чакры прямо в кабинет Хокаге. Теперь деревня в курсе реального положения дел, уровня угрозы и нашего точного местоположения. И с этого момента, — её голос стал жёстким, холодным, как сталь, и абсолютно бескомпромиссным, — мы действуем с максимальной с осторожностью. Никаких лишних звуков. Никаких костров. Никаких отклонений от маршрута. Сон по очереди. Полная тишина в движении. Каждый шаг, каждый шорох, каждый вздох может быть последним. Понятно?
— Понятно, сенсей! — хором и серьёзностью, ответили мы. Даже Наруто выпрямился и кивнул без тени своего обычного балагурства.
Продолжение следует...
