Изменяя все

***

      Повестование от 3-лица       Поздний свет цеплялся за верхушки чахлых деревьев, когда они наконец вышли к воде. Это был не дом — а скорее, большая, потрёпанная временем и влагой хижина на сваях. Воздух густо пах запохом больше похожей на тину, гниющим деревом и чем-то кислым — запахом безнадёжности, въевшейся в землю.       Минако шла последней. Каждый шаг отдавался глухой болью в боку, где шрамы от клинка Забузы под повязкой жгла огнём. Она сосредоточилась на дыхании, стараясь, чтобы плечи не опускались, а походка оставалась ровной. Просто ещё немного. Притворись, не создавай им проблем, нужно все изменить...       Перед дверью Рин остановилась, её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по лицам учеников. Он задержался на Минако на долю секунды дольше. Прежде чем Тадзуна успел открыть, Рин сделала шаг назад, её ладонь легла Минако между лопаток. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но девушка внутренне окаменела. Она чувствовала, как тонкий поток чакры наставника проникает внутрь, сканируя, оценивая ущерб.       — Твоя система циркуляции чакры прямо кричит о перенапряжении, — тихо произнесла Рин, её голос был ровным, но в нём звучала сталь, не терпящая возражений. — После ужина — полный осмотр. Никаких «я в порядке». Это приказ.       Голос Рин. Её голос. В другом мире этот голос был предсмертным хрипом, последним, что слышал Обито перед падением в безумие. А здесь он отдавал приказы. Тревога, холодная и тошная, сковала живот Минако. Слабость. Она показала слабость. А в мире, где Рин жива, а Обито… где-то там, слабость казалась непростительной. Первым шагом к потере.       Дверь открылась со скрипом. На пороге стоял сутулый мужчина с усталым лицом — Тадзуна. А за его спиной, в полумраке комнаты, мелькнуло другое лицо. Детское, но состаренное ненавистью. Глаза Инари, широкие и тёмные, на секунду встретились с взглядом Минако. В них не было ни любопытства, ни страха. Только плоская, обжигающая презрительность. Затем мальчик развернулся и растворился в глубине дома, не издав ни звука.       Приветствие было произнесено, они вошли внутрь. Минако почувствовала, как дверь закрывается, отсекая не только вечерний свет, но и последние силы.       Прошлой ночью Минако так и не уснула по-настоящему. Боль в боку пульсировала в такт сердцебиению, а в голове, словно на зацикленной пластинке, звучали слова Рин: «Это приказ» — и виделся взгляд того мальчишки, пустой и едкий, как дым. Она лежала, уставившись в потолок, чувствуя, как тревога разъедает изнутри, и думала о том, как странно, что её наставник — Рин. Та самая, чей призрак десятилетиями мучил Какаши и сломал Обито в её мире. А здесь она жива, она даёт приказы, и её приказы нельзя ослушаться. Это было похоже на ходьбу по тонкому льду над бездной из собственных воспоминаний.       Утром тело одеревенело и тянуло к земле, будто её всю ночь таскали по камням. Но когда с первыми лучами солнца Рин объявила о тренировке по контролю чакры, Минако лишь молча кивнула. Она одела свой обычный костюм, привычным движением запечатав клинок в свиток на бедре. Бегство в действие, в знакомый ритм усилий, было единственным известным ей способом не дать этой тихой панике внутри сломать что-нибудь важное.

***

      Новый день...       Утро не принесло облегчения. Солнце, пробивавшееся сквозь туман, было блёклым и не грело. Минако надела свой обычный тренировочный костюм — тёмно-синий, с оранжевыми акцентами на рукавах, болезненное напоминание о цветах, которые она когда-то выбрала сама. Ритуал подготовки был медитативен: она проверила кендама на поясе, туго перетянула нарукавники, а затем, прикоснувшись к свитку на бедре, почувствовала лёгкий всплеск чакры, запечатывающий катану. Твёрдый валик свитка под пальцами был якорем в этом плывущем мире.       За завтраком царило молчание. Сакура старательно изучала ложку, мальчики ели, уткнувшись в тарелки. Рин наблюдала за всеми с тихим, оценивающим взглядом. Минако чувствовала этот взгляд на себе, словно лёгкое давление. Она знала, что осмотр не отменён, лишь отложен. Это ожидание висело в воздухе.       После еды Рин повела их в ближайший лес, где стволы деревьев поднимались, как мокрые колонны. Влажный мох глушил шаги.       — Базовый контроль чакры, — объявила Рин без предисловий, её голос чётко резал сырой воздух. — Поднимитесь по стволу вертикально. Без рук. Используйте только ступни и концентрацию.       Сакура ахнула, её глаза загорелись азартом и страхом. Мальчики переглянулись, на их лицах отразилось сомнение. Минако же просто посмотрела на ближайшую сосну. В её мире это упражнение было пройдено давно, в муках и потёках пота под насмешливый взгляд Саске. Тело помнило. Мускулы, перестроенные под новую форму, всё ещё хранили память о движении.       — Я умею, — сказала она просто, без хвастовства. Это был констатация факта, такой же неотъемлемой её части, как цвет волос, который теперь был не солнечно-жёлтым, а медным.       Пока Сакура с азартом и покусыванием губ концентрировала чакру на подошвах, а мальчики с грохотом и нецензурными возгласами (на которые Рин лишь поднимала бровь) отрывались от земли лишь на пару секунд, Минако прислонилась к другому дереву. Она не спала. Она наблюдала. Её взгляд скользил по лицам: вот Сакура, отчаянно волевая и чуть более мягкая, чем та, которую она помнила; вот мальчики, чьи имена она едва запомнила, но чья динамика — один вспыльчивый, другой упрямый — была до боли знакомым спектаклем. Она чувствовала себя призраком на собственном пиру, наблюдающим, как другие живут её прошлую жизнь. И усталость от этого наблюдения была глубже любой физической.       Сакура взвизгнула от восторга, сделав первые пять шагов по вертикали, прежде чем чакра дрогнула, и она с неловкой грацией спрыгнула вниз. Её глаза сияли победой. Минако хотелось порадоваться за неё, но внутри была лишь пустота и отдалённый гул воспоминаний. «Я тоже когда-то так радовался…»       Следующий день...       Их с Сакурой отправили охранять стройплощадку моста — скучное, монотонное занятие. Мост рос медленно, словно нехотя, из сырого дерева и ржавых гвоздей. Воздух дрожал от стука молотков и скрипа пил. Сакура устроилась на ящике, подперев щёку кулаком, и наблюдала за работниками с наигранным вниманием, время от времени поглядывая на лесную чащу.       Минако нашла плоский камень у самой воды, в тени недостроенных опор. Достала катану. Ритуал чистки был её настоящей традицией. Скользя тканью, смоченной в масле, по холодной стали, она видела в её зеркальной поверхности не своё отражение — черты Минако были для неё всё ещё чужими, — а движения рук. Руки Наруто знали это оружие иначе, шире хват, больше сила. Но ритм был тот же: плавные, почти ласкающие движения, сметающие невидимую пыль, копоть и намёк на рыжий налёт. Каждый провод был медитацией, попыткой заточить не только лезвие, но и расплывающиеся грани собственного «я».       К ним подошёл Тадзуна, сгибаясь под тяжестью балки. Его дыхание было тяжёлым, пот стекал по вискам.       — А где остальные? — выдохнул он, сгружая ношу. Сакура встрепенулась, взяв на себя роль представителя.       — Они учатся ходить по деревьям, сенсей Рин обучает их, — отрапортовала она. Тадзуна вытер лоб, с недоумением глядя на них.       — А вы что, не умеете?       — Нет, я научилась очень быстро, — тут же, с заслуженной гордостью в голосе, заявила Сакура, вспоминая вчерашний маленький триумф.       Минако, не отрываясь от лезвия, добавила ровным, бесстрастным тоном: — Я и по воде умею ходить.       Тишина повисла на секунду. Даже стук молотков словно стих. Сакура резко повернулась к ней, глаза стали круглыми от изумления.       — И… и по воде можно ходить? — прошептала она, как будто услышала о какой-то запретной магии.       — Да, — коротко бросила Минако, вкладывая отполированную катану в ножны с тихим, влажным щелчком. Звук был финальной точкой в разговоре.       Тадзуна покачал головой, его взгляд блуждал между решительной розововолосой девочкой и загадочной, отстранённой Минако.       — Ладно, ты, розоволосая, пойдёшь с нами в магазин, запасы подходят, — буркнул он, указывая пальцем на Сакуру.       Минако подняла взгляд. — Тадзуна-сан, я взяла с собой продукты из Конохи. Восполнённый паёк. Можете не тратить время на дорогу.       Старик замер, изучая её. Что-то в её уверенности, в этом спокойном заявлении, видимо, убедило его. Он махнул рукой, смирившись.       — Если так… что ж, хорошо. Тогда отдыхайте. Держите ухо востро.       Он ушёл обратно к стройке. Сакура ещё какое-то время смотрела на Минако с немым вопросом во взгляде, но, не получив никаких пояснений, вздохнула и снова уставилась в пространство. Минако же перевела взгляд на воду. Небо, отражавшееся в тёмной глади залива, медленно меняло цвет с грязно-голубого на медно-серый. На улице вечерело. Длинные тени от каркаса моста тянулись к ним, как холодные пальцы. И в этой наступающей прохладе Минако впервые за день позволила себе почувствовать всю глубину усталости, которая скопилась у неё внутри, — тяжелее любой балки, холоднее стали её клинка.

***

      От лица Минако       Вечер опустился на дом Тадзуны, тяжёлый и влажный, будто мокрая ткань. Усталость после дней пути, тренировок и этого странного, плавающего чувства отчуждения наконец накрыла меня с головой. За ужином царило уставшее молчание. Я механически пережевывала пищу, почти не ощущая вкуса. Сознание медленно отплывало куда-то в сторону, к тому внутреннему островку, где было тихо, где не было этой ноющей, знакомой боли в боку — боли...       Я почти достигла того состояния пустоты, где не надо думать, когда Сакура указала на пыльную фотографию в рамке на полке.       — Какая милая семья, — невинно заметила она.       Инари вскочил так резко, что его стул с оглушительным грохотом упал на пол. Звук заставил меня вздрогнуть и вернуться в тело, в эту душную комнату.       — Хватит! — его голос, обычно сдавленный, сорвался на визгливый, дрожащий от чистой, недетской ярости крик. — Вас всё равно всех убьют! Вы просто шутите и играете в ниндзя! Вы принесли сюда эту… эту надежду! От неё только больше плакать потом!       Он сделал шаг вперед, его кулаки были сжаты, а взгляд, горящий и мокрый, метнулся на меня, на Сакуру, на Рин. И тогда он выдохнул то самое слово, которое врезалось в тишину острее любого клинка:       — Мне от вас… противно.       В воздухе повисло нечто большее, чем гнев. Это было тотальное отторжение. Отрицание самого нашего права быть здесь, дышать, пытаться. В этом слове была сконцентрирована вся горечь его мира. И она жгла. Жгла, потому что я где-то в глубине души, в самом тёмном уголке, который я зову ***, понимала его. Понимала, каково это — видеть в каждом добром жесте будущую боль.       Инари, задыхаясь от собственных эмоций, выбежал из комнаты, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в окнах.       В наступившей оглушительной тишине первой поднялась Рин. Её лицо оставалось каменной маской шиноби, но в глазах, всего на мгновение, мелькнуло что-то знакомое — не жалость, а глубокое, усталое понимание. Понимание такой боли, у которой нет возраста.       — Продолжайте ужин, — тихо, но чётко сказала она и вышла той же дверью, оставив нас в компании призрака того, что только что произошло.       Я не могла «продолжать ужин». Каждый кусок встал комом в горле. Я смотрела в свою тарелку, но видела его лицо — искажённое ненавистью, которая была лишь оборотной стороной бессилия. Я видела в нём себя. Себя из деревни, где взгляды тоже были острыми, но там я мог кричать, драться, доказывать. А здесь… здесь слова этого мальчика попали в какую-то трещину, которую я сама в себе не замечала.       Прошло время. Дверь скрипнула. Вошла Рин, за ней, волоча ноги, с опущенной головой — Инари. Он был спокоен, но это была спокойность выжженной земли. Он не смотрел ни на кого и направился прямиком в свою комнату.       Что-то во мне, какая-то древняя, неистребимая программа, унаследованная от того парня в оранжевом, сработала на автомате. Когда он поравнялся со мной, я тихо сказала:       — Подожди.       Он остановился, не поднимая головы: — Ты сказал, что мы «шутим и играем», — начала я, глядя не на него, а куда-то в пространство перед собой, где витал пар от почти остывшего супа. — Возможно. Но эта «игра»… это единственное, что у меня осталось от того, кем я был. Кем я должна быть. Инари не ответил. Он замер, слушая.       — Ты говоришь: «вас всех убьют». Возможно, — голос мой звучал ровно, почти монотонно, без привычных мне всплесков эмоций. — Но знаешь что? Если я перестану пытаться сейчас… то буду убита уже сейчас. Просто буду ходить и дышать. А мёртвым не больно.       Он медленно поднял на меня взгляд. В его глазах не было смятения. Была та самая циничная, ранящая ясность.       — И что? — прошипел он. — Ты думаешь, твоя смерть что-то изменит? Слабые всегда проигрывают сильным. Это закон.       В его словах была жёсткая, неоспоримая логика этого мира. Логика, против которой я когда-то всем своим существом восставала. Я наконец перевела взгляд на него. Не для того, чтобы убедить. Просто чтобы он увидел.       — Знаешь, я однажды проиграл… проиграла так, что потеряла весь свой мир, — сказала я, и в голосе не было пафоса, только усталая, чёрная как уголь решимость. — Но я всё ещё здесь. И пока я здесь, этот закон… я буду ломать его. Не ради геройства. Ради того, чтобы в момент, когда придёт твой Гато, у тебя было чуть больше шансов просто остаться в живых. Вот и вся моя игра.       Он смотрел на меня несколько долгих секунд. Его лицо не смягчилось. Но в глазах, глубоко внутри, что-то дрогнуло. Не вера. Не надежда. Может, просто удивление от встречи с таким же упрямым идиотом, как он сам, только в другом обличье. Он фыркнул, с силой выдохнув воздух.       — Дура… — пробормотал он себе под нос и, развернувшись, ушёл в свою комнату, на этот раз закрыв дверь тихо.       Скептицизм собственный проявил слабость. Но эта победа, если её вообще можно так назвать, дорого мне обошлась. Я выложила всё, что у меня было – свою боль наружу. И теперь внутри – пустота и жуткая усталость. Я просто выдохлась.       Он назвал меня дурой, но это прозвучало скорее как... ну, как будто он просто подметил что-то странное. Как будто диагноз поставил. И, наверное, он был прав.       Я решила провести ночь на улице. Рябь на воде напоминала мне о том, что лежать в темноте и заполнять пустоту внутри чёрными, липкими мыслями невыносимо. Лучше уж тишина и редкие звёзды, едва видные из-за тумана над водой.       Я сидела на крыльце, завернувшись в тонкий плед, и смотрела в эту серую мглу. Но физическая темнота была ничто по сравнению с той, что поднималась изнутри. Тишина снаружи лишь обнажила гул внутри. В голове, словно на перемотке, снова и снова звучали слова Инари: «Слабые всегда проигрывают… Это закон». И мой собственный голос в ответ: «Я буду ломать его». Какое высокомерие. Кто я такая, чтобы ломать законы целых миров? Я не смогла сломать даже закон собственной смерти, не смогла спасти… Ничего я не смогла.       Усталость достигла предела. Веки налились тяжестью, но это была не дремота, а падение. Сознание уплывало, словно проваливаясь сквозь слои защиты, накопленной за годы: шиноби, героя, чужака, просто девушки.

***

      Я очнулась — хотя, не знаю, можно ли это назвать пробуждением — у себя в подсознании. Не в клетке, где раньше Курама сидел. Это моё личное место. Маленький островок стабильности в океане моего разума, заваленный стеллажами. Они тянутся куда-то вверх, теряясь в тумане. На одних лежат свитки с воспоминаниями, техниками родителей и моими собственными — яркие, но уже не такие, как раньше. На других — осколки чувств, запечатанные в прозрачные камешки: злость на тренировке, жуткий страх перед Цукиёми, теплое, почти забытое чувство, когда Ирука-сэнсэй меня хвалил.       Было тихо. Слишком уж тихо. Обычно где-то на заднем плане я чувствовал Девятихвостого, такое глухое, мощное ворчание древней злобы, постоянный гул в моей жизни. А сейчас этой дрожи нет. Просто давящая, полная тишина.       — Ты его не услышишь, — сказал кто-то прямо у меня за спиной.       Я даже не повернулась. Сразу поняла, кто говорит. Голос был как мой, но без всего этого напускного — дурацкого оптимизма, натянутой храбрости. Просто голый факт. Голос злой и всегда чем-то недовольной, который является моей частью.       — Я его заткнул, — продолжил голос. — Вся эта его злость, рычание… пфф, это всё показуха, как и твои надежды, кстати. Просто шум, чтобы не слышать тишину.       Я обернулась. Он сидел на краю полки, ноги болтались. Выглядел как-то размыто, все менялось – то вроде мое старое лицо, то просто тень какая-то. Но глаза... глаза я узнала. Пустые, будто колодцы глубокие. Наверное, у меня такие же были, когда я одна в той квартире ночами сидела.       — Зачем? — спросила я, и голос мой как-то жалко прозвучал в этой тишине.       — Чтобы ты наконец услышала правду, — сказал он, спрыгнул и медленно пошёл между стеллажами, проводя пальцами по пыльным свиткам. — Ты слышала мальчишку. Он видит мир яснее тебя. Ты несешь эту боль с собой, как ненужный груз. Называешь это силой? Это рабство.       Слова лились, как тёплый, густой мёд, обещая конец борьбе, конец этому мучительному раздвоению, конец чувству вины перед призраками мёртвого мира.       — Нет… — вырвалось у меня, но в этом отрицании не было силы, лишь остаточный инстинкт. — Если я это приму… я предам… всех…       — Предашь? — Он склонил голову. — Или освободишь? Предашь ли ты тени прошлого? Или освободишь живую девушку, которая прямо здесь, прямо сейчас, могла бы просто… перестать страдать? Твоя миссия — иллюзия, за которую ты цепляешься, чтобы не утонуть. Твоя надежда — болезнь, которая медленно тебя убивает. — Он сделал шаг вперёд, и его черты стали ещё размытее, превращаясь просто в тёплое, обволакивающее присутствие. — Выздоравливай, Наруто. Позволь себе, наконец, выздороветь.       Это было так заманчиво. Сдаться. Переложить этот неподъёмный груз. Признать поражение не как катастрофу, а как… облегчение.       Я зажмурилась. Во мне не было сил кричать, протестовать, произносить пламенные речи. Всё, что осталось — это крошечная, холодная точка несогласия где-то в самом центре того, что когда-то было моей душой. Она не горела. Она просто была. И отказывалась гаснуть.       Я не сказала «да». Но я и не смогла сказать «нет».       Сознание вернулось ко мне резко, с судорожным вздохом, будто я вынырнула из ледяной воды. Я сидела на том же крыльце. Плед сполз с плеч. Во рту был горький привкус. Я дрожала, но не от холода. От ощущения той бездны, в которую я только что заглянула и из которой едва выбралась . Тихо заскрипели половицы. Из дома вышел Саске. Вахта. Он молча посмотрел на меня — оценивающе, без слов. Его взгляд скользнул по моему лицу, по дрожащим рукам, сжимавшим края пледа. Он ничего не сказал. Не спросил, всё ли в порядке. Он просто прошёл мимо и занял пост у перил, повернувшись спиной к дому и ко мне, лицом к темноте.       Я встала, на ногах было неустойчиво, и побрела внутрь. В главной комнате пахло пеплом и сном. Я добралась до своего спального места и рухнула на тонкий мат, не в силах даже развернуть постель.       Утром, когда первый бледный свет стал пробиваться сквозь запыленное окно, я обнаружила у своего изголовья небольшой точильный камень. Обычный, серый, с ровной поверхностью. Ни записки, ни слова. Он просто лежал там.       Я взяла его в руки. Камень был холодным и невероятно тяжёлым. Я посмотрела на свою катану, стоявшую рядом в ножнах. Потом снова на камень.       И вопрос, который вертелся у меня в голове всю прошедшую ночь, наконец обрёл форму, тихую и безрадостную:       Что тяжелее нести: надежду… или её отсутствие? Пока ответа у меня не было.       Продолжение следует...