Пора цветения

      После того дня, когда моя семья разбилась в авиакатастрофе, я стал по-другому смотреть на время. Времени свойственно создавать иллюзию, что оно вечно, но для любого человека время может закончиться вмиг, растаять, будто его и не было. Тогда оно словно в момент оголило предо мной всю свою отвратительную сущность, так умело скрываемую под маской надежды. А надежда всегда является бредом сумасшедшего, упорно ищущего утешение. Поэтому я перестал надеяться. Перестал верить, что кто-то спасет меня, вытащит из кошмара, давно ставшего для меня явью. Как те дети из приюта, которого я опасался, как атомной войны. Я, подобно этим несчастным созданиям, выпал из реальности, окружавшей меня, и погрузился в бесконечный хаос, долго державший мой разум в своем плену.       Как бы очевидно это не звучало, но двенадцатилетнему ребенку тяжело осознать, что у него ничего не осталось. Именно по этой причине первую неделю я жил в абсолютных непонимании и апатии, отказываясь воспринимать действительность. Я разговаривал со своими родителями и сестрёнкой, словно они были со мной, словно ничего и не было, и мы, как раньше, жили все вместе, в любви и заботе. Я готовил завтрак на четверых, всегда желал «удачного дня» и «спокойной ночи», выносил мусор, потому что «мама просила». Иногда я закрывал глаза, сидя на родительской постели, и гладил себя по голове, представляя, что мама утешает меня после тяжёлого дня. Я просто хотел быть нормальным ребенком, расти в счастливой семье, любить и быть любимым. Я отказывался осознавать, что теперь я один, что никто больше не будет капризничать по утрам, собираясь в садик, что никто не будет собирать меня в школу и целовать в макушку. Что больше меня не позовут на рыбалку на выходных, где я поймаю какую-нибудь рыбу, а потом мы все вместе ее приготовим. Я не хотел осознавать всего этого. Как жаль, что осознание всегда дает о себе знать.       Как можно было уже понять, детский дом был для меня кошмаром наяву, а потому я начал бесцеремонно лгать всем знакомым и друзьям на все их расспросы, скрывая факт о гибели моих родных. Я чувствовал, что, узнай кто о моем горе, меня тут же заперли бы в тех дряхлых стенах, где я все время ощущаю на себе печальные взгляды. Хороший друг моего отца, довольно влиятельный человек, который часто ездил с нами на рыбалку, пообещал мне, что оплатит похороны для моей семьи, так как для него эта трагедия была не легче моего. Однако он думал, что у меня есть бабушка и дедушка, у которых я мог бы остаться, а убеждать его в обратном я не стал. Я знал, что был ему, как родной, а потому он бы непременно забрал меня к себе или, в крайнем случае, отдал в приют, хоть и дорогой, но приют.       Поэтому я начал зарабатывать как только мог, возлагая на себя порой непосильные нагрузки. Учеба, работа, подростковый период — все это слилось в одну сплошную массу, что по-отдельности их нельзя было разобрать. И я подумал, чтобы было бы проще закончить все это. Прекратить бессмысленную погоню за нормальной жизнью, ведь с каждым днём я все яснее понимал, что начинаю сходить с ума, делая вид, что ничего не происходит, что все в порядке. Но, черт возьми, все ведь было совсем не в порядке! Я буквально разрывался между работой, учебой, своей игрой в нормальную полноценную семью, ведь без последнего мое психическое состояние помахало бы мне на прощание и самоуничтожилось, а без первых двух то же самое случилось бы с потенциальной дальнейшей жизнью. Именно поэтому конец с жизнью для меня больше не был трагедией или глупостью, а стал выходом из той ситуации, в которой я сейчас. И для меня это и впрямь стало казаться спасением.