Пора цветения

      Уже пятнадцатилетний я, стоя на крыше заброшенного детского приюта, перестал о чем-либо жалеть. В моих разуме и душе была пустота. Выдавшаяся на тот год особенно морозная зима, казалось, лишь поддерживала меня в таком нелёгком решении, и ледяной пар пронизывал все мое существо до помутнения в глазах. Но мое тело, до безобразия запущенное вечным недоеданием, нагрузками и антидепрессантами, не разу не содрогнулось. Потому что я желал умереть красиво. Я думал, если моя смерть станет воплощением прекрасного, и любой, самый сентиментальный прохожий посчитает это искусством, воплощённом в боли и муках, то мои родители на небесах будут гордиться мной. Невероятно глупая идея, ничем не подтверждённая и в какой-то мере бредовая, заполонила мой сломленный дух, сковала его, как мороз мое тело. Но для меня это было навязчивым желанием, от которого уже нельзя было избавиться, даже находясь перед лицом смерти. Я думал о красивой, зрелищной кончине. И это была единственная мысль в моей голове.       Но тут я увидел тебя. Бойкий и шустрый силуэт начал сгребать снег под крышей приюта в огромную кучу, напоминавшую подобие холмика, ровно над тем местом, где я стоял. На вид тебе было лет восемь, не больше, уж слишком маленьким ребенком ты казался. Я сразу не понял, чего ты хотел этим добиться. Строил замок? Игрался со снегом? Решил построить юрту и поселиться в ней? Я совсем не воспринимал твоих действий всерьёз. Ты лишь многократно поднимал на меня свое детское личико и двигал свою гору с места на место. Признаю, ты показался мне ненормальным. Или, можно сказать, неадекватным. Меня изрядно подбешивал тот факт, что тебе вздумалось поиграться там, где я собирался грациозно распластать свое тело в смертной агонии. Я ждал, пока ты прекратишь свои детские выдумки, чтобы я мог совершить задуманное, но ты всё не уходил. А мое терпение, в силу эмоциональной нестабильности, стремительно подходило к концу.

* * *

      И тогда я окликнул тебя, решив прекратить уже это бесполезное действо.       — Чем ты там занимаешься? Совсем делать нечего? — спросил я равнодушным, раздраженным голосом, пытаясь сделать его как можно ниже и взрослее. — Не лучшее место ты для замка выбрал, малец.       Ты вновь поднял на меня свое детское лицо. Казалось, ты не решался ответить, и потому сперва потупил взгляд в землю, не выдержав напора моих ледяных глаз. Мне самому было интересно в тот момент, насколько был холоден мой взгляд, как сильно он мог сломить человека, а тем более ребёнка. Тогда, увидев твою нерешительность, я почувствовал вкус победы и своего морального превосходства над тобой, хоть ты и был настолько мал, что такая реакция со стороны ребенка была очевидна. Я был уверен, что ты без промедления уйдешь, а, точнее, убежишь жаловаться родителям, какой я плохой и что они должны наказать меня за мое поведение, но к их приходу было бы уже слишком поздно.       «Ну же, убегай, малец, — хладнокровно думал я, считая тебя помехой на пути к моей миссии. — Беги так быстро, как только смогут бежать твои маленькие ножки. Беги же». Но вдруг твои глаза вновь обратились на меня, и из твоих уст словно зазвенела песня, складная и задорная.       — Я эту гору не для замка строю, — отрезал ты, глядя мне прямо в глаза, не боясь и не стесняясь моей грозной ауры.       На секунду я был удивлен твоей внезапной решимостью, но виду не подал.       — А для чего же тогда? — не унимался я, находя происходящее забавным. Насмехаться над невинным ребенком и считать это весёлым перерывом перед смертью… В таком сильном отчаянии был я тогда, ведь это совсем не похоже на мою привычную заботу о всех и вся. — Неужели мама с папой тебя так обидели, что ты решил пожить в снежном доме пару дней?       Чем дольше я разговаривал с тобой, тем громче я слышал мысли в своей голове: «Ну, беги же, убегай, скорее».       — Нет, это было бы глупо, — улыбнулся ты, и мое ледяное сердце начало потихоньку оттаивать от того, с какой искренностью ты это сделал. — Я подумал, что сейчас же зима, а вы стоите на скользкой крыше, а, значит, можете подскользнуться и грохнуться вниз. И поэтому, если вы вдруг сорветесь, я построил этот холмик, чтобы вам было не больно падать. Здорово же я придумал?       Все мое тело содрогнулось. Лёгкая дрожь пробежалась от блондинистого затылка до пяток, приведя меня в чувство. То ли от того, что я наконец-таки начал чувствовать холод, то ли от теплоты твоих слов. Со смерти родителей я ни разу их не слышал, лишь воображал их в своей голове, но ведь это совершенно разные вещи.       Я стоял в смущении и недоумении, так, что не мог сказать ни слова, а лишь смотрел на тебя и изучал твой силуэт. Ты был черноволосым конопатым мальчуганом, среднего телосложения, низкий в росте и с большими дружелюбными голубыми глазами, смотрящими прямо в душу. Ты поначалу застеснялся столь пристального осмотра, но потом добродушно заулыбался, видя, что я настроен не так категорично, как при первых мгновениях нашей встречи. Ты попросил меня спуститься, чтобы «вы, не дай Бог, не грохнулись с этой крыши», и я не нашел аргумента на отказ. Тогда я подумал, что отложу свою кончину на потом.       Я спустился к тебе по пожарной лестнице снаружи здания. Подойдя к ребёнку, ничего обо мне не знавшему, но решившему по какой-то причине защитить, или, даже, спасти меня, я поймал себя на мысли, что ты оказался выше, чем мне казалось с крыши. Ты спросил, в порядке ли я, и, незаметно для меня, мы разговорились. О разных вещах; я сейчас с трудом вспомню, какие темы мы только не успели затронуть. Дошло до того, что мы начали обсуждать жизни друг друга, наши биографии, что, как мне сейчас кажется, было весьма опрометчиво, ведь знали мы друг друга всего пару часов. Но, не смотря на все мои сомнения, я умудрился навсегда запомнить твой рассказ о себе, ставший для меня музыкой, которую я готов был слушать до тошноты.