Пора цветения

      Сначала, ты немного стеснялся рассказывать о себе, ведь воспринимал меня как новую и ещё неизученную для себя личность, что вполне естественно для мальчугана вроде тебя. И я не мог упрекнуть тебя в этом, хоть ты и сам предложил поведать друг другу истории наших прожитых дней. Тогда я решил проявить инициативу и рассказал тебе свою историю, пусть и частично. Ты был так мал в моих глазах, и я понимал, что ты уж точно не побежишь в полицию или ещё куда с заявлением, что мне приходится жить совсем одному, и что моя семья трагически погибла. Но я всё равно не собирался рассказывать тебе такие интимные подробности своей жизни, а ты, казалось, подмечал это и ещё больше расспрашивал, задавая самые пытливые вопросы. В итоге вышло так, что я поведал тебе абсолютно всё, даже то, что считал ненужным в данной ситуации.       Знаю, было очень глупо с моей стороны рассказывать всю свою биографию незнакомому человеку, хоть и ребенку. В нашем мире уже мало кому стоит доверять, раз уж на то пошло. Он слишком сильно прогнил под людскими пороками, их страхами и слабостями, которые бесконечно тянут их на самое дно, смешивая людскую гниль с чистой землёй, лежащей на поверхности. Я давно подметил это, работая во всевозможных заведениях, где богатые, а порой и не очень люди, позволяли себе настолько отвратное поведение, что я разочаровался в них окончательно. Что ещё я должен был думать, видя, как эти мерзкие люди позволяли себе любое хамство, выходящее за все рамки приличия? Как они считали, что могут делать все, что им вздумается, лишь потому, что в их кошельках лежали пачки денег? Даже к таким прекрасным людям, как добрый друг моего отца, я стал относиться с осторожностью, ожидая подвоха.       Знаю, это абсолютно негуманно так думать о чудесных представителях человечества и ставить их наравне с теми отпрысками, кого я встречал на каждом шагу, но таким я стал, таким меня сделал этот мир. Так я считал, виня в происходящем все вокруг, кроме себя самого. Поэтому мое доверие к любому человеку изначально сводилось к минимуму. И уже спустя пару минут я, признаю, начал жалеть обо всем рассказанном мною в нашей с тобой беседе.       Но, видно, тебе я доверился не зря. Даже когда я только начал говорить тебе о себе, ты так расчувствовался моим рассказом, что начал вести себя со мной, как с самым близким родственником, без стеснения или попытки недосказать что-то. Не знаю даже, хорошо это или плохо, что ты так сильно доверял людям, ведь, окажись я маньяком или неуравновешенным подростком-убийцей, твоя беспечность сыграла бы с тобой злую шутку. Ты все время улыбался мне и часто гладил по руке, в зоне предплечья, подбадривая и утешая одновременно. От такого отношения я очень размяк, ведь впервые за долгое время я ощутил себя нужным. Хоть и мимолётно, на доли секунд, но я перенёсся в то время, когда мама ласково гладила меня по голове, так же показывая свой трепет по отношению ко мне. Поэтому я, в ответ на твою заботу, трепал тебя по голове, пытаясь передать тебе эмоции, с которыми это делала моя мама.       Ты смог прикоснуться к моей душе и заполучить моё доверие, но, как подобает гордому подростку, я не подал виду, что ты так быстро сумел подобрать ко мне нужные ниточки. Когда я кончил рассказ о своей биографии, ты сказал, что мой рассказ очень тебе понравился, и что тебе было безумно жаль, что жизнь так несправедливо обернулась для меня. Я давно смирился со своей судьбой (или я хотел в это верить), поэтому не предполагал, что такой малец прочувствуется горькостью моей ситуации. А ты чуть ли не заплакал! Я буквально видел, как твои глаза были на мокром месте, и ты, как и я, дабы не показывать свою слабость, со всей силы сдерживал потоки готовых в любой момент хлынуть слез. Спустя пару минут моего рассказа стояло нелёгкое молчание. И тогда, чтобы наконец прервать его и не остаться в стороне, ты начал рассказывать мне о себе.       Оказалось, тебе было всего семь лет, и в этом году ты уже собирался пойти в школу. Но родители внезапно объявили о переезде, и мысль об учебе пришлось отложить, что тебя очень огорчило. Как они говорили, нужно было срочно попасть в другой город, но толком причину не называли, отчего ты прибывал в неведении и жгучем любопытстве. Также, хоть ты и был крепким мальчиком, ты часто чувствовал усталость, и был чувствителен к перепадам температуры. Родители давали тебе какие-то таблетки, но их название и прочие формальности, как их предназначение, тебя не особо интересовали. Единственное — ты точно знал, что эти препараты уникальные, а от того чувствовал небольшую гордость, даже не задумываясь, хорошо это или плохо. И, как уже можно было догадаться, семья твоя была богаче среднестатистических семей, но ты никогда не хвастался этим и презирал хвастовство в целом.       — У нас в садике мальчик один был, Кевин, — рассказывал ты, активно жестикулируя, — так вот он — жуткий хвастун! Родители покупали ему дорогие игрушки, а он ходил и всем говорил, какой он богатый и сколько их у него много. Я никогда с ним не играл, вообще делал вид, что его нет. Даже на нашем выпускном, когда мы с ним танцевали с Кирой, я ему слова не сказал, потому что я не люблю хвастунов, — серьёзно посмотрел на меня ты, а потом скрестил руки на груди, как бы показывая, что такие люди тебе действительно противны.       Это известие расположило меня к тебе еще больше, потому что, повторюсь, подрабатывая, я часто встречал богатеньких хвастунов, ничего ровным счетом не представляющих, но строящих из себя нечто грандиозное. Ненавижу таких людей. Всем сердцем.       Но вот, когда на улице начало темнеть, а в небе стали переливаться блеклые огоньки появляющихся звёзд, мы обоюдно поняли, что наша беседа подошла к концу, и пришла пора прощаться. Ты решил начать.       — Знаете, мы уезжаем через пару дней, на рассвете. Я хотел хорошо запомнить это место, потому что оно мне очень полюбилось. Я пробыл здесь всего неделю, а уже успел привыкнуть к нему, что прощаться с ним совсем не хочется! Если есть такая возможность, то… я живу здесь недалеко, за углом, и буду рад, если вы еще придете поболтать со мной!       Твои нежные слова ласкали мой слух, которому давно не приходилось таковых слышать. Тепло, которое ты дарил мне всего один день, компенсировало три чёртовых года одиночества и отчаяния. И все, что я смог в тот момент ответить на твое предложение, это тихо сказать:       — Обязательно. Я обязательно приду к тебе.