Вертись, моё Колесо...

      — Ты, роднуль, можешь не дергаться так резво. Сейчас уйдешь или задержишься, мне-то все равно. Ну посмотрю, может, чуть подольше, какая ты красивая.       Несмотря на сказанное, глядел Шакал вовсе не на собирающуюся впопыхах девку, хоть та и была удивительно хороша как собой, так и в постели. Куда больше его занимал внутренний двор поместья, где он оказался. Там, то обходя друг друга по широкой дуге, то снова сходясь, танцевали с тренировочными шпагами две фигуры. Обладательницу одной из них Шакал узнал бы и в штопаном рубище, облепленной грязью и с вороньим гнездом на голове. От второго же фехтовальщика лезла шерсть и норовили превратиться в когтистые лапы руки. Хозяина поместья Шакал хорошо помнил, а вот он Шакала — нет, что немудрено. Обидчики редко запоминают своих жертв, зато жертвы часто обладают хорошей памятью. А некоторые еще и жаждой вернуть должок.       Девка, шуршащая за спиной, фыркнула недовольно, хлопнула от души дверью и вскоре даже перестала топать по лестнице, уже не намекая, что ждет, когда за ней бросятся по пятам.       Шакал цыкнул:       — Нервненькая. Хотя сиськи с задницей неплохие…       — Да, видят Первые, такое общение с тобой мне только в удовольствие, — Натаниэль стянул с головы шлем и рукой провел по мокрым волосам, убирая, чтобы не лезли в глаза. — Хотя нет. Вру, — улыбнулся вдруг. — Мало что в жизни доставляет столько удовольствия, как общение с тобой. Любое.       Дель ладонью вытерла взмокший лоб и кивнула. Ей тоже было приятно общение со старым другом.       — Но друзей и провожатых, маленькое чудовище, ты выбираешь все так же не тех.       — Примерно как ты невест, крошка Ферни, — не осталась в долгу. Весь прошлый вечер Натаниэль Фернан Маггилан жаловался Ирондель на подсунутую ему по договору невесту, а под конец совсем печально добавил, что лучше бы он тогда, в детстве, ничего не стал рассказывать родне о неподобающем поведении Дель, которую пророчили ему в жены, а просто смирился с ее садистскими замашками, и что Виктория де Фаэрни не стоит даже ноготка Сатакьели.       Натаниэль развел руками.       — И все же, Дель… будь осторожнее…       — Ты тоже, — Дель расстегнула стеганую куртку и с трудом стянула её с себя. Под доспехом девушка основательно взмокла, и ткань рубашки теперь неприятно липла к телу, а из-за лёгкого ветерка становилось прохладно. — Пойдем внутрь, пока не простыли, — предложила.       — Когда до меня дошли вести, что Селена приравняла тебя к мужчинам и позволила самостоятельно распоряжаться наследством, решил, что это шутка. Потом подумал, что так она попыталась тебя задеть. Но теперь вижу, что тебя саму не тяготит отлучение от женского пола. Не страшно?       — Не страшно что? Не играть в благородную и слабенькую госпожу, которая прячется за чужими спинами? — приподняла брови Ирондель и покачала головой. —Нет. Когда Трастамара меня вызвала ко двору, я ещё опасалась, что она как-то меня задержит и заставит играть по своим правилам, но ее «насмешку» я приняла с благодарностью. А когда нашлась парочка идиотов, решивших вызвать меня на поединок в попытке указать мое место, мне стало и вовсе смешно. Теперь же, когда герцогство отделилось от Империи и стало частью Бесконтрольных Земель, мне абсолютно все равно, как ко мне обращаются. Селена получила свой Инголмонис, так что у нее нет ко мне претензий. Зато в будущем, если она решит, что поспешила, может очень сильно пожалеть и о том, что позволила мне наследовать, и о том, что позволила отделиться. А попробует вернуть — тем хуже для нее, — Дель улыбнулась, но зло и насмешливо. Так, что сразу стало все ясно.       — Гвальк’хи?       — Да. Тот многовековой буфер между «цивилизацией» и степями отныне не существует. Так что, если Селена начнет мне угрожать, я просто пропущу орды на свои земли…       — Маленькое чудовище стало маленькой королевой?       Ирондель рассмеялась:       — Разве что совсем маленькой.       Тихо вошедшая служанка поставила между Натаниэлем и Дель серебряный поднос с ароматным черным кофе из Харадресула, поклонилась вежливо и так же беззвучно исчезла за дверью. Повисло молчание. Недолгое, прерывающееся звоном ложечки в чашке, шелестом накрахмаленных жестких кружев и скрипом начищенных кожаных сапог. Натаниэль следил за Дель, но так, чтобы она не заметила. И улыбался.       — После Русалиц отправишься в горы?       — Да, — не стала отпираться. — У меня хороший управитель, поэтому я могу не появляться дома годами. Но я слишком давно не была в домике у Мэн Олса. Теперь я почти не сомневаюсь в том, что Дорога Сна меня пропустит. Она и раньше позволяла на себя ступить и проделать часть пути, а теперь… что же… видимо пришло время подняться в Ло-Роян и спросить совета, как жить дальше, когда все, чем дорожишь, потеряно… А если не попаду туда, — Дель вздохнула, — всегда есть эльфийский Нар-Лок. Думаю, мой учитель эльфийского будет рад меня видеть…       Натаниэль размешал сахар на дне чашечки. Задумчиво вгляделся в черноту крепкого напитка и хмыкнул. Он не любил эльфов, ведьм или колдунов, но проснувшаяся в старой подруге магия его не пугала и не настораживала. Она казалась какой-то… естественной. Это тревожило и забавляло одновременно. Быть может, не будь перед ним Дель, а кто другой делился бы сейчас с ним своими мыслями и догадками, Ферни не стал бы ждать конца речи, а очень быстро выдал «чародейское отродье» страже. Дель же была спокойна и беспечна. А может, просто равнодушна к возможной кончине.       — У тебя осталась твоя земля. Не все, чем ты дорожишь, потеряно.       — Она теперь не совсем моя, Ферни… В принципе, у меня ничего больше нет, кроме имени и крови.       — У тебя есть все, мое маленькое чудовище, — прикрыл глаза Маггилан, — просто пока ты этого не понимаешь… — и перевел разговор в другое русло:       — Твоя птица, она прекрасна. Впервые такую вижу. Мне даже сперва показалось, что ты привезла с собой воплощение Лета…

***

      Мейгво не любила сидеть в клетке, носить колпачок или дремать на столбике. Мэйгво любила цепляться когтями за запястье своей хозяйки, клювом пытаться прищемить непослушные чужие пряди-перья, а еще Мейгво любила полет и ясное пламя. Сейчас птица, не боясь сгореть, грелась в разведенном на пустыре костре и довольно щурилась на Ирондель. Девушка сидела под печально поникшей ивой и перебирала травы в сплетенном венке.       Артемизия-полынь — печаль и горечь. Асфоделия — забвение. И гибкий молодой тростник — стойкость, власть и отмеренное кем-то время…       Кто определил ей ее растения? Прадед-шаман? Птицеликий в одну из их встреч? Может, сама поняла однажды?       Дель не помнила, но знала эти три растения с детства.       Горечь, забвение, власть…       — Для праздника тела и духа ты слишком грустная, перепелочка, — Шакал плюхнулся рядом, сделал из горла́ бутылки большой глоток и обдал Ирондель тяжелым духом спиртного. — Твой манерный дружок-аристократишка обидел? Хош, съем его? Для тебя ваще не жалко. Пусть он и костлявый… как селедка!       — Мой, Шакал, манерный дружок-аристократишка — брете́р. И нет, он тут не при чем.       — Все р’но селедка! — поморщился оборотень. — Мне лучше знать. — Он снова сделал глоток из бутылки и тыльной стороной ладони вытер губы. — Девки чет скучные тут. Чуть тронешь — визжат, как поросёнки. Противно.       Дель нехотя обратилась к поляне. Заметила, как старательно жмутся девицы к другой стороне, как не хотят подходить ближе, чтобы их не увидел Шакал. И жестом позвала к себе греющуюся Мейгво. Погладила по огненным золотым перьям.       — Тьфу ты, гадость пернатая, — оборотень сплюнул досадливо и сквозь зубы пробормотал:       — Она по пути раза три мне топоры обгадила. Тварь. И куртку новую. Только месяц как накопал, — Он проследил, как птица выпрашивает ласку у хозяйки, как довольно жмурится, когда Дель чешет кончиком старого пера птичью грудку, и добавил совсем неприязненно, — подхалимка лядова.       — Она невероятно умна, Шаки. И чувствует все куда лучше нас. Вот и наказывает тебя за пренебрежение к ней, за выкопанные могилы и порченных тобой девок. Женская солидарность, как ни глянь…       — Бабский бунт и бабские же козни, — рыкнул.       — Так вот, на твоем месте я бы задумалась, а не делаешь ли ты что-то не так… Русалицы всегда были разгульным праздником, в который отвергают рамки обыденного приличия. Только сходятся в него не потому, что уд свербит, а потому, что так захотелось Первым. Это их прихоть… — Ирондель поджала губы и крепко, так, что побелели пальцы, сжала перо. — А некоторые и вовсе считают, что в Русалицы Хозяйка Судеб веселится, путает сама нитки, чтобы потом расплести получившиеся узлы и связать по новой… — на оборотня плеснуло терпкой печалью, черной тоской и не желающим уйти горем. Затопило, не давая спокойно вздохнуть, и осело где-то чуть ниже яремной впадины склизким комом. — Может, они правы. И со мной Рок также шутку однажды сыграла. Злую. А оттого, верно, и особенно смешную.       Дель поднялась с земли и отряхнула сор с белого подола нижней расшитой рубахи. Повесила венок на ветви плакучей ивы, плачущей соком-смолой из тонкого пореза на коре, и улыбнулась тонко. Только губами.       — Найди себе девку на эту ночь, Шакал. Хорошую и легкую, чтобы потом не жалела о случившемся. Никогда не жалела… — усмехнулась мягко. — Развлекайся.

***

      — Ты, роднуль, не суетись так. Раньше, позже уйдешь — какая разница, — довольно облизнулся Шакал, глядя, как вчерашняя нервненькая, но складная девка торопливо натягивает измазанную землей рубаху и пытается тут же собрать рассыпавшийся венок из ромашек, клевера и мелких маргариток.       После того, как Дель оставила оборотня под ивой сгонять тоску (чужую, не имеющую к Шакалу — вот голову бы дал на отсечение! — никакого отношения), он заметил у прудика утреннюю знакомую. А там подошел. И ломаться деваха не стала — сама в кусты горькой черемухи затащила, а тоску как разогнала быстро, Шакал только диву дался. Точнее, дался бы, задумайся он об этом.       Девка зашнуровала ворот грязно-голубой ленточкой, вымазанной в золе и травяном соке, одернула местами прохудившуюся юбку и с гордостью прочесала спутанные волосы пальцами, послав затем оборотню воздушный поцелуй. Шакал осклабился, снова довольно облизнулся и хлопнул ночную подругу по крепкому заду.       — И это, золотко, сиськи с жопой у тебя ничо такие. Мужику твоему повезет.