Вертись, моё Колесо...

      — Почему ты мне не позволил добить эту нимфу? — Виктория де Фаэрни поджала обиженно губы и с укором посмотрела на жениха. Натаниэль хмыкнул, так и не оторвавшись от созерцания жаркого из оленины у себя в тарелке. Ирондель и мать Натаниэля, леди Элиот, так же апатично ковыряли мясо и молчали. Говорила за столом исключительно Виктория.       Когда вместе с матерью Нат увидел свою невесту, он не сказал ни слова, почти даже не изменился в лице, но Дель видела, что приподнятое настроение Ферни упало, а скорее и вовсе сошло на нет. Викторию он скорее терпел, поскольку не нашел, как разорвать с ней помолвку: при всей своей достаточно скандальной репутации, возмутительной манере одеваться и не менее скандальном образе жизни, действительно весомых поводов отказаться от нее Виктория не давала.       Девушка щебетала счастливо, на мгновение потемнела лицом, когда леди Элиот присела перед Сатакьели в вежливом книксене, но тут же взяла себя в руки и продолжила радостно болтать без умолку. Услышав же, что Дель приходится Натаниэлю давней знакомой и неудачной невестой, и вовсе развеселилась:       — О! Мы просто обязаны подружиться! — прижала ручки к груди Виктория. — У моего Наташеньки удивительное чутье на людей. Стать твоей подругой будет для меня большой честью!       — Не сомневаюсь, — сухо отозвалась тогда Ирондель. — Только научись правильно обращаться к тем, кто выше тебя. Иначе дружбы не выйдет.       Истинное лицо де Фаэрни явила позже.       Она поймала Дель в коридоре. Злая, как тысяча мятежных духов, вцепилась в предплечье Сатакьели и не думала выпускать. От прикосновения Виктории руку словно пронзило сотней иголок, но боль тут же пропала, словно ее и не было, а шипящая в лицо Дель проклятья Фаэрни вдруг опешила, лишь на мгновение, и снова зашипела:       — Собирай вещи и проваливай! Он мой, слышишь! Тебе здесь делать нечего. Он. Мой.       Ирондель хмыкнула, вырвала свою руку из чужой хватки и залепила Виктории пощечину.       — Купчую не забудь потом показать, — и украдкой сжала ладонь, пытаясь утихомирить разбушевавшуюся силу. Виктория сгорбилась, прошептала сквозь зубы ругательство, в котором поминала недобрым словом всех ведьм и колдуний. — И нет, Виктория де Фаэрни. Он не твой. Он принадлежит Вирлэ. А тебе следует осторожнее выбирать врагов. На меня магия биовампиров не действует, — Дель разжала кулак и глубоко вздохнула. — Или ты действительно думала, что вонь старого склепа и трупного тления я спишу на твои неудачные духи?..       — Она же была такой жалкой, — продолжала щебетать Виктория, не обращая внимание на то, что никто ей не отвечает. — Таких только и хочется что добить.       Леди Элиот поджала губы, но промолчала. Пожилая дама тоже недолюбливала магических существ, но открыто на их уничтожении не настаивала.       — Наташ... ну что ты молчишь, Наташ?       — Вся вина этой нимфы заключалась лишь в том, что у тебя было плохое настроение, — он наконец оторвался от еды и перевел взгляд на невесту. — И у нее есть имя. Мира. Впрочем, если тебя так задело, что я ее отпустил, то и тебя я держать насильно не намерен. Ты можешь идти.       Резко скрипнул по тарелке нож госпожи Элиот. Натаниэль поморщился, Дель еле заметно усмехнулась, тут же пряча усмешку за очередным кусочком жаркого.       — Я в который раз поражаюсь твоему платью, милая моя, — графиня повернулась в сторону Ирондель и натянуто улыбнулась. — Кто твоя портниха? Она удивительно талантлива: столько простоты и изящества в работе. Безупречно.       Ничего особенного в наряде Сатакьели не было. Платье было чернильно-синим, украшенным лишь тонким кружевом у манжет. Пусть условно, но Дель была в трауре.       — Уверена, леди Элиот, вы знакомы с моей портнихой. Это Иллей, пожилая эльфийка из Речного Квартала. Сейчас она специализируется на пошиве траурных одежд. Хотя раньше создавала невероятно красивые свадебные платья, — она тонко улыбнулась, чувствуя, как закипает на другом конце стола Виктория. Прекрасный момент, чтобы поставить точку. — А сейчас прошу меня простить. Я с обеда чувствую легкое недомогание, а потому вынуждена покинуть вас. Надеюсь, наш гостеприимный хозяин позволит мне эту вольность.       Натаниэль нехотя кивнул. Дель оставляла его наедине с двумя гарпиями, и еще неизвестно, какая именно первой вцепится ему в горло. И какая выпьет больше крови.       — Благодарю.       — Она изменилась, — отметила леди Элиот, стоило Дель покинуть столовую. — Неужели траур так меняет? Мне казалось, что смерть твоего отца почти не изменила моего нрава, дорогой...       — Ее изменил Север, — откликнулся Натаниэль. — У дроттнинг Ингельды безупречные манеры, мама. Было бы странно, если она так и не смогла бы привить их своей племяннице.       — Да... действительно, я и забыла, что ее отправили к форосуурскому двору. Но эта ссылка пошла герцогине Сатакьели исключительно на пользу. Что же, Север меняет всех.       — Именно так, мама.

***

      Стылый осенний воздух казался сладким. Огоньки чахлых костерков, разведенных в низине практически не было видно, но Ирондель знала, что они есть, что они горят, что у каждого сидят сейчас те, кто вышел в Наркелет поминать погибших матрон: матерей, бабушек, возможно, сестер... Дель тоже было кого вспомнить.       Мать, от которой пахло травами, дымом и немного ладаном. Ее теплые руки, небесно-голубое платье и любовь к книгам.       Бабушку Файмелот, которая приходила лишь в снах, пропахших табаком и степями в засуху. Заклинания, пепел и Межмирье.       Нианор. Первую целительницу из талаугров, первую колдунью из Сатакьели. Первобытный страх перед неизведанным, любовь и вера.       И Тьму. Не Вирлэ, а именно Изначальную Тьму, всегда бывшую хранительницей ее, Ирондель, семьи.       «Не в горы... Мне надо не в горы, но в степи... Там мое место...»       Костерок занялся не сразу. Но пламя лизнуло тонкие ветки, окрепло и разгорелось еще одним огоньком в сумерках.       Мать...       Бабушка Файмелот...       Нианор...       Изначальная Тьма...       «Я здесь...»       Ирондель вздрогнула и опустила голову, беззвучно шевеля губами, называя одно имя за другим, обращаясь к каждой умершей женщине из ее семьи, благодаря каждую из них.       «Подари пламени веточку, Ирондель...»       Голос Изначальной Тьмы убаюкивал. Она вторила голосу Дель, называя имена. И смеялась тихо. Может, для кого-то Наркелет и был печальным праздником, но не для Тьмы. И вряд ли он был печальным для Ирондель.       «Ты знаешь, что должна сделать...»       — Тебе действительно нездоровится?       На плечи лег теплый плащ на меху. Волчья шерсть тут же заколола обожженную холодным ветром кожу. От ткани пахло хвоей и морем — потерянным детством и утерянной невинностью.       — Обуйся, пожалуйста, на тебя смотреть холодно. — Натаниэль опустился рядом на поваленное дерево, поймал ее руку и растер, чтобы та стала теплее. Дель неохотно сунула ноги в теплые туфли и вздохнула.       — Со мной все в полном порядке, Ферни. Я просто не хотела и дальше слушать болтовню твоей невесты, — привалилась к плечу молодого человека. Натаниэль притянул ее к себе ближе, чтобы было не так зябко. — Устал?       — Да. Общение с де Фаэрни тянет силы. Боюсь представить, что будет дальше, — теперь вздохнул уже Маггилан. — Мать хочет, чтобы к Ночи Винтара мы с ней сочетались браком. Говорит, что больше нельзя медлить.       — К Ночи Винтара? Плохая примета.       — Плохая... — повторил, как эхо, — но выбора у меня нет. Послезавтра начну собираться в сторону Храмовых Земель. Останешься здесь? Мне было бы приятно, если бы ты дождалась.       — Зачем?       — Хочется видеть на свадьбе хоть кого-то, кто мне был бы мне в радость, — коснулся губами ее волос. — Пойдем в дом, маленькое чудовище. Все больше холодает...

***

      Птичка-оберег вышла совсем легкой: тонкая сосновая плашка вместо тельца, пух Мэйгво для крыльев и хвостик из коротких прядей ее волос, сплетенных с волосами Натаниэля. От чего птичке хранить Ферни? От нежеланной невесты? От жаждущей заполучить его всего и полностью Тьмы? От самой себя, мешающей жить старому другу свободно? От чего?       — Сохрани его, Пламя, от нежеланного брака, — вздохнула Дель.       Она выскользнула из-под одеяла и спрятала оберег в кармашек дорожного сюртука Маггилана, а после вернулась в постель, придвинулась ближе к теплому боку Натаниэля и обняла его, уткнувшись носом в плечо.

***

      Аннатар отложил в сторону инструменты и оглядел со всех сторон получившийся браслет. Переплелись в тонкое обручье веточки лаванды и вереска, украшенные каплями росы из аквамарина. Казалось, тряхнешь, и стебли цветочков выпрямятся, роса спадет на землю и растает, а на ладони останется маленький букетик.       — Как живые, — усмехнулся Дарий и отпил из кружки горячего вина. — Кому подаришь?       — Тьме. Она любит серебро, — браслет лег на загодя подготовленную бархатную подушечку. — Чего от тебя хотела Дэя?       — Того же, чего и всегда, — Дарий склонился над несколькими украшениями, поцарапал ногтем эмаль на финифти одного из колец и выпрямился. — Это лучше оставить в храме Пламени.       Кузнец усмехнулся:       — Умно... Значит, скоро в дол?       — Да. Я и так здесь задержался, — задумался на минуту. — Скажи, Аннатар, а что бы ты принес в дар девушке, которую не видел больше года?       Эльф хмыкнул. Убрал на место инструменты, погасил часть светильников и только после этого ответил:       — Свою голову, — помолчал еще немного и добавил:       — Да. Голову. Или жизнь.       Колдун допил оставшееся в кружке и кивнул.       — Лучше бы цветочек аленький. И то проще было бы.       — Цветочек аленький себе оставь, — беззлобно отозвался Пламя.