Вертись, моё Колесо...

      Шакал был трезв и серьезен. Топоры – заточены. В мешке, лежащем на сиденье рядом – не награбленные драгоценности из могил, а все необходимое для полного веселья вечера. Что именно Шакал взял с собой, знал только он сам. И только он знал, как это применить в эту ночь.       Ливень хлестал по протекающей крыше ратуши, и капли били по деревянному полу, отбивая каждое потраченное мгновение. Шакал ждал. Слишком долго. А потому каждая секунда для него теперь тянулась дольше, чем год. Не помогали ни дрема, ни счет. Шакал облизывал порой пересохшие губы. И продолжал ждать.       Там, снаружи, было жутко холодно и грязно. Тут — тепло, безопасно и сухо. Хотя безопасно только для оборотня.       Шакал был в предвкушении. Иногда на него накатывали волны нетерпения. Тогда он начинал бить ногой об пол, чувствуя, что вот-вот из глотки вырвется тоскливый вой.       Долго. Очень долго.       Но в висках еще с утра застучало «сегодня, сегодня, сегодня». Великолепное слово.       Сегодня. Будет. Много. Крови.       Из самого темного угла ратуши Шакала не видно. Он сидел тихо, сипло дышал, поглаживая рукоять одного из топоров.       Из распахнувшейся двери дохнуло сыростью, листвой и полынью.       Нехорошее сочетание.       Но не для Шакала...       От гостя расходился запах раздражения, неприязни и нетерпеливости. И Шакалу это нравилось. Оборотень поднялся с места, выдавая себя скрипом кожи, шорохом гладящей лезвие топора ладони.       Натаниэль стоял к нему спиной, даже не думая оборачиваться.       — Натаниэль, дорогуша, — протянул Шакал, — я так давно тебя ждал, милый мой. Помнишь меня, Натаниэль? Помнишь?       Оборотень раскинул руки для объятий. В обеих — топоры. Заточенные, поблескивающие в блеклом свете, который сочился в окна. Да и сам Шакал выглядел по-зверски красиво. Как убийца, как настоящий оборотень.       — Крошка Ротти... — губы аристократа растянулись в язвительной улыбке. Как тогда, в детстве, когда Шакал был совсем щенком. — Ты пришел снова скулить побитым кутенком?       Маггилан вздохнул, подумав о чем-то своем, и улыбнулся уже не так насмешливо:       — Я думал, что ты убьешь меня еще на Русалицы. Ты ведь так этого хотел. Я видел.       Другой, вдруг поймал себя на мысли Шакал, совсем другой стал. Но это не меняло дела. За все надо платить, а на кредите Натаниэля приличные проценты.       — Я пожалел твою подружку, — прорычал. — Перепелочка ни в чем не виновата. И отчего-то к тебе привязана. Обижать ее я не хотел и не хочу.       Натаниэль все так же улыбался. Тепло и немного грустно. Не Шакалу, но собственным мыслям, в лицо подходящей смерти.       — Мало что приносит мне больше удовольствия, нежели общение с ней, — шелест стали спугнул звенящую тишину ратуши. Маггилан готов умереть. — Или приносило. Тебе, как я вижу, тоже. А ещё ты ее боишься. И постараешься, чтобы она не узнала о сегодняшней ночи...       Шакал не стал ждать удара. Он ударил сам, обухом, чтобы слишком быстрый, слишком юркий и хитрый противник тут же рухнул, не успев сделать и шага.       — Лоб как у барана, — безо всякой экспрессии бросил, перешагнув через парня. Теперь он направлялся к мешку, который оставил у себя на лавке. Самое интересное, конечно, ещё не началось. Придется немного потрудиться, чтобы получить желаемое.       Шакал шаркал ногами, размахивал руками, в общем, шел не спеша, растягивая удовольствие. Теперь можно медлить. Можно почти замереть. И дразнить себя. Он сел на колени рядом с Натаниэлем, бросил возле себя мешок.       — Ишь, косу отрастил. Как баба.       Волосы у Маггилана и правда не хуже девичьих. Под тупой нож они легли легко, рассыпались по полу золотой пылью. Шакал хмыкнул, а после и вовсе заржал. Вытащил из мешка склянку с зельем и отодранный от чужой рубахи кусок ткани.       Зелье он по пути сюда спер у одной деревенской травницы. Та не возражала: сложно возражать, когда тебя только что трахнули и крепко привязали к кровати, обещая продолжение. Ко всему прочему, травница щедро поделилась своими знаниями: рассказала, как она метит обезболивающее, а как яды, что лучше не трогать, а что принесет удовольствие... Хорошая девка была. Но глупая. Иначе осталась бы жива, здорова и с нетронутыми запасами.       Оборотень крепко зажал в ладони обезболивающее. Он не хотел, чтобы Натаниэль очнулся раньше срока от боли, а потому не скупился лить на тряпку варево.       — Посмотрим, как ты теперь будешь смеяться, Наташенька, — сверкнуло в полутьме острое шило. Бледным пятном показались тонкие и крепкие шелковые нитки. — И кто из нас теперь заскулит.       Шелк – штука прочная, как Шакала уверила его очередная любовница — не поранив пальцы, не порвешь. Оборотень перекусил нитки, оставив нужную ему длину, вдел один конец в большое ушко шила, а затем довольно посмотрел на своё орудие, которым он сейчас собирался творить добро. В свою пользу, разумеется...       Следом из мешка появилась толстая грубая веревка. Она неуместно пахла полем и кончившимся летом — когда-то ещё мать Шакала сплела эту верёвку, и отказать себе в удовольствии взять материнское наследство оборотень не смог.       Дергающийся Натаниэль Шакалу не был нужен, а потому верёвке очень быстро нашлось применение.       — Костлявый, как с-селедка, — хмыкнул, смахивая с лица Маггилана пропитанный зельем кляп. И ухмыльнулся, поднося шило к губам молодого человека. — Посмотрим, как заорешь...       Острая длинная игла с легкостью протыкала тонкую кожу, прокалывала губы. Шакал приоткрыл Натаниэлю рот: пришлось неоднократно лезть туда пальцами, чтобы нормально вытаскивать шило. Кожа издавала приятный приглушенный треск всякий раз, когда Шакал протыкал её. На свежих ранках выступали алые капли, становившиеся все крупнее. Нити стягивали губы, и чем туже было натяжение, тем больше крови осталось на пальцах. Нити резали губы. Кровь будила жажду охоты. Шакал был доволен: стоит только Маггилану резко разинуть рот, и он порвет свою кожу, рваные губы будут болтаться уродливыми шмотками открытого мяса...       Шакал плотоядно улыбался, шил старательно, но торопился. Время было на исходе. Скоро анестезия перестанет действовать, и Маггилан проснется от жуткой боли.       Завершив работу, Шакал снова перекусил нить, усаживаясь поудобнее рядом с Натаниэлем. Зашитый рот выглядел странно и интересно, Шакал смотрел на свою работу с нескрываемым удовольствием. Парень должен был скоро очнуться. Шакал был готов ждать. Так только интереснее.

***

      — Мой мальчик... Мой мальчик...       Всхлипы леди Элиот было слышно даже сквозь пелену транса. Дель поднялась с колен и с шумом выдохнула. Торопливая служанка тут же подскочила с расшитым гладью полотенцем, чтобы вытереть поскорее измазанные в крови пальцы Ирондель и прыснуть за порог, пока ее не заметила старая хозяйка. Дель медлила. Она все еще вглядывалась в ту полутьму, что щупальцами спрута скользила по старому храму. Тьма с лета стала ее верной подругой. Иногда гнездилась в складках простого темно-синего, почти черного платья, то укрывалась в капюшоне, а порой липла к пальцам, ластилась покладисто и едва ли не мурчала.       Леди Элиот продолжала причитать.       — Ты должна мне помочь! — наполовину обезумевшая от своего горя старуха схватила Ирондель за плечо, сжала с силой пальцы, скорее причиняя боль, чем пытаясь удержать. Дель скривила рот в усмешке.       — Я ничего не должна. Ни вам, леди Элиот. Ни ему. Все долги оплачены. Все счета закрыты. Но так и быть, я согласна выполнить просьбу. Только просите правильно. И не сейчас. Сейчас вам надо уснуть, — ладонью провела по чужой руке, выпуская на волю дремлющий дар. Старуха покачнулась, опустилась медленно на лавку, а потом осоловело огляделась и вышла вон. Ирондель вновь обернулась к алтарю Винтара, где за спиной Всеотца ухмылялась мрачно Вирлэ, словно бы шепчущая:       «Моё... Он мой...»       — Твой, — согласилась девушка. — Твой и Винтара...       Щупик тьмы обвился вокруг щиколотки и растаял, напуганный треском свечей.

***

      Натаниэль не заставил себя долго ждать. И порыву заорать, надо отдать честь его смекалке, не поддался.       — Ну что, детка, очнулся. Покричишь? — Шакал залился смехом. Натаниэль выглядит нелепо, жалко, таким, каким оборотень всегда мечтал его увидеть. — Как дела, Наташ, не поведаешь? А что так? Обиделся? Говорить не хочешь?       Шакал дотронулся до неровных стежков. Чувствительность должна была скоро вернуться, Натаниэлю это не понравится.       — Есть одна прекрасная штука, дорогуша, — Шакал порылся в мешке, выуживая пузырек за пузырьком. — Я так вообще без понятия, как эта бодяга называется, но пить ее опасно. Но ты не боись, я тебя ею поить не стану. У меня в планах кое-что другое. — Он откупорил вытянутый из мешка бутылек и поморщился от острого жгучего запаха, который тут же просочился через горло. Нет, трогать эту дрянь руками он точно не станет, надо надеть перчатки, — но, знаешь, кожу эта штучка сжигает. И прилипает к ней так, что только с кожей можно оторвать. Смекаешь, к чему я клоню, Наташ?       Он покосился на Натаниэля и отставил в сторону отраву. Потянулся окровавленными пальцами к вороту Фернана, вцепился и что есть мочи дернул в стороны, разрывая плотную ткань рубахи. Натаниэль даже не дернулся, усмехнулся только искалеченными губами, все еще не чувствительными к боли, холодно и едко. И Шакал вдруг понял почему.       Обоняние уже второй раз сыграло с оборотнем злую шутку: дождь и запах крови забили другой, куда более знакомый. Тот, от которого вдруг пальцы стали на мгновение ватными, от которого иглой кольнуло под лопатку.       Горькая полынь, лаванда и чертополох...       «Твилин?..»       Она не могла быть рядом. Она была за много лиг отсюда, в горах. Шакал знал это. Шакал помнил это. Его перепелочка ушла к эльфам искать себя, а потому не могла быть рядом. Это не мог быть ее запах, так почему?..       Шакал снова покосился на Натаниэля. И хмыкнул.       Он натянул на руки крепкие перчатки из выделанной кожи, осторожно поднял пузырек и взвесил его, а после вытянул из мешка еще один кусок тряпки, больше и грубее.       — Наташ, ты ори, если хочешь, — предложил полным душевности голосом. — Легче тебе, конечно, не станет, но мне будет приятно.       Жидкость на тряпке шипела и дымилась, разъедала ткань и капала на дощатый пол, высыхая в мгновение ока. Уже дохлая колдунья говорила, что в пузырьке драконьи слезы. Бред! Драконов не существует. В остальном же... Шакалу было глубоко похрен, чьи это слезы. Куда важнее эффект.       — Ну что, Наташ, — подмигнул не без задора. — Удачи. Хотя она тебе не понадобится...       Тряпка легла на грудь Маггилана, придавленная рукой в перчатке. Но на этом Шакал не остановился. Разгладил рвань так, чтобы часть ткани ложилась на живот, а часть – на шею. Процесс разъедания кожи запущен и уже набирает обороты. Через несколько секунд Натаниэль будет корчиться в муках.       Тело под Шакалом выгнуло от боли дугой, хрустнули кости связанных рук, показавшись чудесной, сладкой музыкой. Но Натаниель так и не нарушил своего молчания. Лишь крепче сжал зубы, простонал что-то, так и не разомкнув сшитого рта, словно бы и не собирался рвать себе глотку. Шакал медленно потянул ткань на себя. Послышался треск. Приятный, ласкающий слух звук… Хлюпанье.       Еще медленнее.       Шакал замедлился, аккуратно отдирая вместе с тряпкой и кожу. Хлещущая кровь казалась невыносимо горячей, пахла до дрожи приятно, пробуждая в Шакале хищную тварь. От крови зрачки стали шире, а ощущение ваты в пальцах сошло на нет. И оборотню это нравилось все больше и больше. Тряпка, измазанная в крови мальчишки, уже отлетела в сторону. Перед Шакалом – открытое голое мясо. И он впервые за вечер почувствовал себя действительно счастливым и довольным. Натаниэль метался под ним, мычал что-то, пытаясь перевернуться. Но Шакал ему этого так и не дал сделать: провел левой рукой по голым мышцам, измазывая себя в крови, остановил ладонь на груди, сильнее надавливая и выжидающе глядя на Фернана.       «Кричи же, мразь, ублюдок. Кричи, сука, или хуже будет».

***

      Когда-то у него была длинная густая коса. Иногда Дель даже завидовала несостоявшемуся мужу, что тот имеет такие роскошные волосы. Золотистые, тяжелые. Еще недавно она проводила по ним ладонью, пропускала между пальцев и радовалась, что хоть что-то за прошедший год оставалось неизменным.       Теперь Натаниэль — то, что осталось от него, — коротко острижен, изуродован до неузнаваемости и совсем не похож на себя прежнего. Больше нет умного, язвительного молодого человека, способного помочь в трудный момент. Нет бретера и насмешника. Нет доброго друга и ласкового, пусть и недолго вышло наслаждаться, любовника.       Она по привычке запустила пальцы в неровно остриженные волосы Маггилана. И закусила от досады губу.       — Кого вы еще у меня заберете?       «Не мы, — расслышала ответ в треске пламени. — Аурим... Вода... Не мы... Его право...»       — Что ты тут делаешь? — Виктория де Фаэрни появилась за спиной неожиданно, но тут же обнаружила себя истеричным голосом, тяжелыми духами и цокотом острых каблучков. Дель оторвалась от бессмысленного диалога с тишиной.       — Не помню, чтобы низкородному сброду было позволено обращаться панибратски к тем, кто родом древнее и титулом выше. Закрой рот и жди по ту сторону дверей, — и добавила сквозь зубы:       — Чернь...

***

      Он закричал. Громко, так, что эхо еще долго не хотело стихать. И Шакал улыбнулся. Улыбнулся виду разодранных клоков мяса, уродующих когда-то смазливое личико, улыбнулся чужой боли, выплеснувшейся и захлестнувшей Шакала теплой волной удовлетворения. Впрочем, радость была недолгой — старания оборотня привели лишь к тому, что Натаниэль потерял сознание.       — Эй! Эй! Торопишься, э! Я еще не закончил.       Вернуть в сознание Маггилана удалось только с третьего удара.       — Ты рано подохнуть решил. Я еще не сказал тебе самого важного! — Шакал нагнулся, почти коснувшись носом уха мальчишки. — Я передам твоей невесте от тебя привет, когда отымею её в лесу. Договорились, малыш? — Он напряг слух, пытаясь уловить чужое дыхание, шепот — что-нибудь, хоть какую-то реакцию. И дождался.       — Будут какие-нибудь слова напоследок? Натаниэль хмыкнул. Устало и слабо.       — Будут. Вперед, шлюшка Ротти. Я передам твоей мамаше привет, когда ее загонят в Мертвых Пустошах... И еще одно... Для тебя... Привет от нашей общей знакомой... ты ведь все равно обшаришь мои карманы... Впервые от тебя будет польза...       Шакал рыкнул, клацнул зубами у самого лица Маггилана, но человек не стал реагировать, лишь прикрыл глаза и застыл, в последний раз выдохнув.       — Э-э-эй! — Шакал дернул Маггилана за лацкан. — Все веселье испортил. Мудак.       Нож, самый обыкновенный, каким режут хлеб или овощи, человеческую плоть резал нехотя. Приходилось прикладывать усилие, чтобы на месте вен остались глубокие раны, набухшие кровью. Шакал не сдавался. А после обернулся, коснулся мордой развороченного тела и с довольным пофыркиваньем принялся за самую приятную часть вечера: хочешь окончательно избавиться от врага — съешь его сердце.

***

      Межмирье встретило ее теплым запахом трав и привкусом пепла на губах. Птицеликий сидел на пятках, рисуя на земле один за другим знаки.       — Он ушел. Не ищи его.       — Кого?       Ветер поднял голову, вгляделся в даль и вздохнул:       — Воду. Аурима... Оставь это. Однажды вы сочтетесь.