Судьба поневоле

      Утро в гареме начиналось не с молитвы.       По крайней мере, не с той, к которой привыкла Аннет.       Ее разбудили тихие шаги за дверью, шорох ткани и негромкий голос Нисы, которая с кем-то переговаривалась в коридоре. Слова долетали приглушенно, но Аннет все равно разобрала достаточно, чтобы понять: речь шла о ней.       О ее одежде.       Она не сразу открыла глаза. Несколько мгновений лежала неподвижно, уткнувшись щекой в мягкую подушку. Постель была удобной, даже слишком. Ложе не скрипело, покрывало пахло чистотой и чем-то сладким, будто его хранили рядом с травами. Все вокруг было сделано так, чтобы тело отдыхало.       А душа все равно не находила места.       В Ватикане она просыпалась под звон колоколов. На Родосе — под грохот войны или шаги стражи за дверью. Здесь — под чужие голоса, которые решали, что ей надеть.       Аннет медленно открыла глаза.       Солнечный свет просачивался через деревянную решетку окна, ложась на ковер неровными квадратами. За окном шелестел кипарис. Где-то в глубине гарема уже слышались женские голоса, смех, звон посуды. Жизнь шла так, будто вчера ее не привели сюда как пленницу, будто не было Родоса, корабля, кинжала и красной полоски на шее.       Дверь открылась.       Ниса вошла первой, неся кувшин с водой. За ней появились две служанки с большим свертком в руках. Сверток был накрыт тонкой тканью, но по тому, как осторожно они его держали, Аннет сразу поняла: это не простое белье.       Она села на ложе, подтянув покрывало к груди. — Что это?       Ниса опустила глаза. — Одежда, госпожа.       Аннет несколько секунд смотрела на нее молча.       Слово было простым, но внутри неприятно кольнуло. — Моя одежда у меня есть.       Одна из служанок, черноглазая девушка с острым лицом, чуть заметно усмехнулась. — Теперь у вас будет подходящая.       Ниса испуганно глянула на нее, но ничего не сказала.       Аннет медленно повернула голову к служанке. — Подходящая кому?       Та тут же пожалела о своей смелости, но отступать было поздно. — Гарему, госпожа. — Значит, не мне.       Служанки переглянулись. Ниса поставила кувшин на столик и поспешно подошла ближе. — Госпожа, это распоряжение Дайе-хатун. Вам нужно переодеться. Ваше платье после дороги нужно почистить, оно помялось, и… — Нет.       Сказано было тихо.       Слишком тихо.       Ниса замолчала. — Госпожа? — Я сказала нет.       Служанки развернули ткань.       На покрывале лежал османский наряд. Красивый. Аннет не могла отрицать этого, как бы ей ни хотелось. Мягкая ткань глубокого сливового цвета, тонкая вышивка золотой нитью, светлая рубаха, широкие шаровары, пояс, легкое покрывало. Все было подобрано со вкусом. Не вызывающе, не грубо, не унизительно.       В этом и была беда.       Если бы платье было безобразным, она могла бы ненавидеть его проще.       Но оно было красивым.       Чужим.       Ниса осторожно взяла рубаху. — Это удобно, госпожа. В гареме все так одеваются. Вам будет легче… — Легче кому? — перебила Аннет. — Мне или тем, кому неприятно смотреть на мое платье?       Острая служанка снова не удержалась: — В вашем платье вы выглядите как франкская пленница.       Аннет посмотрела на нее почти спокойно. — Я и есть франкская пленница. Зачем лгать тканью?       В комнате стало тихо.       Ниса побледнела. — Госпожа, прошу вас…       Аннет поднялась с ложа. На ней все еще было европейское платье, в котором она провела вчерашний день и ночь. Ткань действительно измялась, рукава потеряли прежнюю форму, у подола виднелись следы дороги. Корсет давил, спина ныла, а шея под высоким воротом неприятно чесалась. Ей было жарко. Неудобно. Глупо.       Но это было ее платье.       Последнее, что еще не успели заменить. — Уберите это. — Но Дайе-хатун велела… — Тогда передайте Дайе-хатун, что я благодарю за заботу, но не нуждаюсь в ней.       Служанки снова переглянулись. Одна явно растерялась, другая начинала злиться. — Нам велено помочь вам переодеться. — А мне не велено помогать вам раздевать меня.       Ниса сделала шаг вперед. — Госпожа, если вы не снимете платье, его не смогут почистить. — Значит, не сниму. — Но так нельзя. — Я заметила, что здесь многое нельзя. — Вы будете спать в нем? — не выдержала острая служанка. В ее голосе прозвучала насмешка.       Аннет повернулась к ней. — Если понадобится. — Это смешно. — Нет, — Аннет улыбнулась без радости. — Смешно считать, что человек меняется только потому, что вы принесли ему новые рукава.       Служанка замолчала.       Ниса осторожно забрала наряд и снова накрыла его тканью, будто хотела спрятать саму причину спора. — Я скажу Дайе-хатун, что вам стало плохо. — Скажешь правду.       Ниса посмотрела на нее с настоящим ужасом. — Госпожа… — Я отказалась. — Правда иногда только ухудшает дело.       Аннет устало опустилась на край ложа. — У меня за последние дни не осталось ни одной лжи, которая бы что-то улучшила.       Ниса не нашлась, что ответить. Служанки ушли, унося с собой наряд. Дверь за ними закрылась мягко, но Аннет была уверена: через несколько минут об этом будет знать половина гарема. К вечеру скажут, что она оскорбила одежду Валиде. К утру — что она прокляла османские ткани. Еще через день добавят, что европейки вообще не умеют одеваться без помощи демонов.       Она закрыла глаза и потерла переносицу.       Корсет давил.       Голова болела.       Но где-то глубоко внутри, под усталостью и страхом, теплилось маленькое злое удовлетворение.       Пусть это была всего лишь ткань.       Пусть победа была смешной.       Но впервые за долгое время она сама решила, что на ней останется.       К полудню упрямство перестало казаться торжественным.       Платье действительно стало пыткой.       Ткань неприятно липла к коже, жесткий лиф сдавливал ребра, а высокий ворот раздражал заживающую полоску на шее. Аннет несколько раз хотела расстегнуть хотя бы верхние застежки, но каждый раз останавливалась. Снять платье означало признать, что они правы.       А она не хотела давать им даже такой малости.       Ниса принесла еду: теплую лепешку, немного сыра, фрукты и сладкий напиток. Аннет съела несколько кусочков, больше из упрямства, чем от голода. Нельзя было снова падать в обморок. Слабость здесь сразу превращалась в повод решать за нее.       День тянулся медленно.       За дверью время от времени проходили служанки. Некоторые шаги задерживались чуть дольше, чем нужно. Один раз Аннет услышала приглушенный смех. Потом голос Сюмбюля где-то в коридоре резко шикнул на кого-то: — Идите, идите! Нашли зрелище. Будто сами в первый день во дворце не ревели в подушки.       Аннет невольно улыбнулась.       Совсем чуть-чуть.       Потом улыбка исчезла.       Она подошла к окну и долго смотрела в сад. Из ее комнаты виднелся только небольшой кусок двора, но за этот день Аннет успела изучить его почти до камешка. Кипарис, дорожка, край фонтана, белая стена напротив. Иногда проходила служанка. Один раз мелькнула женщина в темно-зеленом платье, сопровождаемая двумя девушками. Они не смотрели в сторону окна, но Аннет все равно отступила вглубь комнаты.       Гарем жил рядом.       Дышал.       Смеялся.       Смотрел.       И ждал, что она сделает дальше.       К вечеру Ниса снова попыталась заговорить об одежде. — Госпожа, может быть, вы хотя бы позволите расстегнуть платье? Вам же тяжело.       Аннет сидела у окна и перебирала четки, которые ей все-таки вернули вместе с молитвенником. Молитвенник принесли после проверки. Страницы были на месте, но сам факт, что чужие руки листали ее молитвы, оставил неприятный осадок. — Мне бывало тяжелее. — Это не ответ.       Аннет подняла на нее глаза. — Ты стала смелее?       Ниса тут же смутилась. — Простите. — Не проси прощения. Это было почти приятно.       Служанка не поняла, шутит она или нет, и поэтому на всякий случай промолчала.       Аннет снова посмотрела на четки. — Они хотят, чтобы я надела их одежду. Потом захотят, чтобы я кланялась иначе. Говорила иначе. Молчала иначе. Смеялась иначе. Дышала, наверное, тоже иначе. — Они хотят, чтобы вы не раздражали Валиде-султан. — Я раздражаю ее платьем? — Вы раздражаете ее тем, что не хотите понять.       Аннет медленно повернулась к ней. — А что я должна понять?       Ниса несколько мгновений молчала, явно подбирая слова. — Что здесь не все делается против вас.       Аннет усмехнулась. — Конечно. Просто случайно все касается меня. — Вы думаете, платье — это только приказ. А для них это порядок. Если вы ходите не так, говорите не так, кланяетесь не так, все видят не девушку, а нарушение. — А я и есть нарушение.       Ниса вздохнула. — Тогда вас будут исправлять.       Слова прозвучали мягко, без угрозы. И от этого стали особенно неприятными.       Аннет опустила взгляд на свои руки.       Исправлять.       Как ошибку в рукописи.       Как неправильно вышитый узор.       Как ребенка, который поставил букву не в той строке. — Пусть попробуют, — тихо сказала она.       Ниса услышала, но не ответила.

***

      На следующий день Аннет проснулась с болью во всем теле.       Платье ночью она так и не сняла.       Упрямство победило сон, но проиграло спине. Теперь каждый вдох напоминал ей, что человеческое достоинство иногда держится на совершенно неудобных застежках. Ниса, войдя утром, только посмотрела на нее и ничего не сказала. Это молчание было красноречивее упрека. — Не начинай, — предупредила Аннет хрипловатым голосом. — Я молчу, госпожа. — Ты молчишь слишком громко.       Ниса впервые едва заметно улыбнулась, но тут же опустила глаза. — Вам принести воды? — Принеси.       День начался почти так же, как предыдущий, только теперь за дверью было больше движения. Слуги куда-то спешили, в коридоре часто звучал голос Сюмбюля, отдающего распоряжения. В гареме что-то готовили. Аннет не знала, что именно, но по запахам и суете понимала: обычным днем это не было.       Она как раз пыталась расчесать волосы, когда за дверью раздались шаги.       Не женские.       Ниса замерла с гребнем в руках.       Стук.       Не слишком громкий, но уверенный.       Служанка побледнела. — Госпожа…       Дверь открылась раньше, чем Аннет успела спросить, кто там.       В покои вошел Сулейман.       За ним — Ибрагим.       Аннет резко поднялась. Гребень выпал из рук Нисы и глухо ударился о ковер. Сама служанка тут же склонилась так низко, будто хотела исчезнуть.       Аннет присела в реверансе. — Ваше Величество.       Ибрагим, стоявший чуть позади султана, едва заметно посмотрел на нее. Взгляд был почти насмешливым. Или предупреждающим. С ним всегда было трудно понять.       Сулейман задержал взгляд на Аннет.       Сначала на лице.       Потом на шее.       Потом на платье.       Он сразу заметил.       Конечно, заметил. — Оставь нас, — сказал он Нисе.       Служанка испуганно подняла глаза. — Повелитель… — За дверью. — Как прикажете.       Ниса поспешно вышла, почти не поднимая головы. Дверь закрылась. В комнате стало слишком тихо.       Сулейман прошел к окну и оглядел покои. Не спеша. Так, будто проверял, достаточно ли здесь воздуха, света, стен и замков. И только потом снова посмотрел на Аннет. — Как ты себя чувствуешь?       Вопрос прозвучал спокойно. Не ласково, но и не холодно. — Лучше, Ваше Величество. — Лучше — это значит, уже можешь спорить со всем гаремом?       Аннет поджала губы.       Ибрагим отвернулся к стене, но она была почти уверена, что он улыбается. — Я не спорила со всем гаремом. — Только с Дайе, служанками и распоряжением Валиде? — Это преувеличение. — Разве?       Сулейман говорил ровно, но в глазах уже появилась та опасная внимательность, которую Аннет успела узнать. Он не гневался. Пока. Ему было интересно, как далеко она зайдет. — Мне принесли одежду, — сказала она. — Тебе должны были принести одежду еще вчера. — Принесли. — Тогда почему ты все еще в этом платье?       Он произнес «этом» без презрения, но Аннет все равно почувствовала, как внутри вспыхнула злость. Словно ее платье было не тканью, а упрямой болезнью, которую нужно вылечить.       Она выпрямилась. — Потому что оно мое.       Сулейман молча смотрел на нее.       Ибрагим, кажется, стал внимательнее. — Твое платье помято, — сказал султан. — И неудобно для жизни в гареме. — Я не просила жизни в гареме. — Это уже не обсуждается. — Тогда, возможно, хотя бы платье можно не обсуждать.       В комнате стало тихо.       Сулейман сделал несколько шагов к ней. Аннет заставила себя не отступить. — Ты решила воевать из-за ткани? — Нет, Ваше Величество. Я решила не сдавать последнее, что еще могу выбрать.       Ответ вышел тише, чем она хотела. Но честнее.       Сулейман остановился.       Его лицо изменилось совсем немного. Гнев не исчез, потому что его и не было в полном смысле. Скорее раздражение уступило место чему-то более сложному. — Одежда не меняет человека.       Аннет горько усмехнулась. — Тогда почему всех так тревожит мое платье?       Ибрагим едва слышно выдохнул.       Сулейман медленно повернул к нему голову. — Тебя это забавляет, Ибрагим? — Нет, Повелитель, — тот тут же склонил голову, но уголок его губ все еще выдавал скрытую усмешку. — Просто вопрос оказался удачным.       Аннет посмотрела на него с удивлением.       Ибрагим не должен был это говорить.       Сулейман снова перевел взгляд на нее. — В гареме есть порядок. Женщины там одеваются согласно этому порядку. — Женщины или рабыни?       Глаза султана потемнели. — Осторожнее.       Аннет почувствовала, как сердце ударило сильнее, но отступать было поздно. — Я не говорю о других. Я не знаю их жизни и не имею права судить. Я говорю о себе. Я пленница. Меня привезли сюда против воли. Мне велели жить в гареме. Меня поправляют, как говорить, куда смотреть, как кланяться, что надеть. Простите, Ваше Величество, но если это не рабство, то я плохо понимаю смысл этого слова.       Сулейман молчал.       Аннет сжала пальцы, чтобы они не дрожали. — Я не отказываюсь от ткани потому, что она плохая. Она красивая. Очень. Возможно, даже лучше моего платья. Но я не надену одежду рабыни только для того, чтобы всем было удобнее смотреть на меня.       Последние слова дались тяжело.       Щеки вспыхнули. Не от стыда даже. От унижения, что приходится объяснять очевидное. — У меня тоже есть чувства, — продолжила она тише. — И достоинство. Простое платье ничем не мешает ни вашему дворцу, ни вашим законам.       Сулейман смотрел на нее долго.       Аннет не могла понять, что он думает. Это раздражало. В Ватикане лица священников часто были лицемерно мягкими, но понятными. Магистр злился открыто. Антонио горячился. Ибрагим скрывал многое, но его насмешку можно было поймать. Сулейман же умел молчать так, будто человек перед ним сам начинал сомневаться в своих словах.       Наконец он произнес: — Ты всегда говоришь так, будто стоишь перед судом. — Я слишком часто чувствовала себя обвиняемой.       И снова тишина.       Ибрагим опустил глаза.       Сулейман отвернулся к окну. За решеткой шевелились ветви кипариса. Несколько мгновений он смотрел туда, будто искал ответ не в ней, а в саду. — Хорошо.       Аннет не сразу поняла. — Что?       Он повернулся. — В своих покоях ты можешь носить свои платья. Пока они пригодны и пока это не нарушает приличий.       Она моргнула.       Уступка была такой неожиданной, что первая мысль оказалась совершенно глупой: он не понял, что проиграл.       Потом она осознала: он понял.       И все равно уступил. — Но, — продолжил Сулейман, и Аннет тут же внутренне напряглась, — если ты выходишь в гарем, появляешься перед Валиде или другими женщинами, ты будешь одета так, чтобы не оскорблять порядок дворца.       Вот оно.       Половина свободы.       Половина клетки. — Значит, в комнате я могу быть собой, а за дверью должна стать удобной? — За дверью ты должна быть разумной. — Разумной или послушной? — В твоем положении это почти одно и то же.       Аннет хотела возразить, но остановилась. Нет. Сейчас нельзя было терять то малое, что она получила.       Она медленно склонила голову. — Благодарю, Ваше Величество.       Сулейман внимательно посмотрел на нее. — Вот теперь ты благодаришь искренне? — Почти.       Ибрагим кашлянул, явно скрывая смешок.       Сулейман бросил на него короткий взгляд, но уже без раздражения. — Ты опасно честна, Аннет. — Мне часто говорят, что это недостаток. — Иногда — да. — А иногда? — Иногда это делает разговор менее скучным.       Аннет впервые посмотрела на него без прежней ненависти. Недоверие осталось. Страх тоже. Но на мгновение между ними возникло что-то почти человеческое. Не мир. Нет. Скорее короткая пауза в войне.       Сулейман прошел к столу и коснулся пальцами чаши с фруктами. — Завтра в гареме будет праздник.       Аннет насторожилась. — Праздник? — В честь возвращения из похода и победы. Женщины гарема будут собраны. Будет музыка, угощения, танцы. Она не сразу поняла, зачем он говорит это ей. — Я рада за них. — Ты тоже придешь.       Аннет подняла голову. — Это приказ? — Разрешение. — У вас странные разрешения, Ваше Величество. Они звучат как приказы. — Потому что ты странно их слушаешь.       Ибрагим уже откровенно смотрел в сторону окна.       Аннет сжала губы, чтобы не ответить слишком резко. — А если я не хочу? — Тогда останешься здесь и весь вечер будешь смотреть на тот же кипарис. — У кипариса хотя бы нет привычки обсуждать мои волосы. — Зато он не научит тебя жить в гареме. — Я не уверена, что хочу этому учиться.       Сулейман стал серьезнее. — Аннет, прятаться в этой комнате ты не сможешь вечно. — Почему нет? Кажется, у дворца большой опыт в том, чтобы прятать женщин за дверями.       Ибрагим тихо произнес: — Cave.*       Аннет резко посмотрела на него. Латынь прозвучала почти беззвучно, но она поняла.       Осторожно.       Сулейман тоже заметил этот короткий обмен, хотя смысла слова, возможно, не разобрал. — Ты пойдешь, — сказал он. — Не для того, чтобы тебя выставили на обозрение, как ты сейчас успела подумать.       Аннет отвела взгляд. Она действительно успела. — А для чего? — Чтобы увидеть гарем не только через страх. — Или чтобы гарем увидел меня? — И это тоже.       Вот честность.       Она даже не знала, лучше ли от нее.       Сулейман продолжил: — За тобой будут смотреть Дайе, Сюмбюль и Ниса. Ты не будешь подходить к Валиде без разрешения, не будешь вступать в споры с наложницами и не уйдешь одна. Если устанешь, тебя проводят обратно. — Сколько правил для одного праздника. — Считай это подарком. Для тебя их пока мало.       Аннет усмехнулась. — Вы всегда так щедры? — Нет. Только когда меня не заставляют спорить о платьях.       Она хотела промолчать, но не смогла: — Спор выиграла я.       Ибрагим закрыл глаза.       Сулейман медленно повернул голову к ней.       Аннет тут же поняла, что сказала лишнее. Но на этот раз в глазах султана мелькнула не злость, а что-то похожее на сдержанное веселье. — Ты получила уступку, — сказал он. — Не победу. — Для пленницы это иногда одно и то же.       В комнате снова стало тише.       Сулейман не ответил сразу. Потом коротко кивнул Ибрагиму.       Тот вышел за дверь и через несколько мгновений вернулся со свертком, который несла одна из служанок. Сверток был больше вчерашнего и накрыт светлой тканью. Ниса, оставшаяся за дверью, не вошла, но Аннет видела ее испуганную тень в проеме.       Ибрагим положил сверток на низкий столик. — Это для завтрашнего вечера, — сказал Сулейман.       Аннет смотрела на ткань так, будто внутри могла оказаться змея. — Еще одно платье? — Да. — Я же только что объяснила… — Это не то платье.       Он сам откинул край покрывала.       Аннет замолчала.       Платье было удивительным.       Не таким, как то, что ей принесли вчера. Оно не казалось полностью османским. В нем было что-то от дворцовой роскоши, но крой оставался достаточно закрытым, почти деликатным. Светлая ткань, похожая на мягкое серебро с едва заметным голубым отливом. Длинные рукава. Тонкая вышивка по краю, не слишком тяжелая, без кричащего золота. Пояс был украшен мелкими камнями, но не выглядел вызывающим. Рядом лежало легкое покрывало, такое тонкое, что сквозь него проходил свет.       Аннет невольно протянула руку, но сразу остановилась.       Сулейман заметил. — Можешь трогать. Оно не укусит. — В этом дворце даже ткань может оказаться ловушкой. — Это платье. — Подарок от человека, который держит меня в гареме. — Подарок от человека, который услышал твои слова о достоинстве.       Она подняла на него глаза.       Сказано было спокойно. Без насмешки. И от этого стало только сложнее. Если бы он приказал, было бы легче ненавидеть. Если бы посмеялся, легче сопротивляться. Но он сделал уступку и теперь предлагал ей не рабскую одежду, а что-то почти уважительное.       Почти. — Зачем? — спросила она. — Завтра ты впервые появишься перед гаремом не как слух, а как человек. Пусть они увидят, что ты не прячешься. И пусть не думают, что я позволил привести тебя туда в мятом дорожном платье. — Значит, все-таки дело в том, как будут смотреть. — Во дворце всегда важно, как смотрят. — А я думала, важно, кто ты есть. — Это важно лишь тогда, когда у тебя достаточно власти, чтобы заставить других это признать.       Ответ был жестким.       Правдивым.       Аннет опустила взгляд на платье. — Я не знаю, должна ли благодарить. — Ты можешь начать с того, что просто не будешь спорить. — Это почти невозможно. — Я уже заметил.       Ибрагим тихо произнес на латыни: — Miraculum parvum.*       Аннет бросила на него взгляд. — Я слышала. — Я на это и рассчитывал, — ответил он так же тихо.       Сулейман посмотрел на них обоих. — У вас появился тайный язык? — Он был задолго до нас, Ваше Величество, — сказала Аннет. — Латынь, — пояснил Ибрагим. — Язык ученых, священников и людей, которые любят делать простые вещи сложнее.       Аннет не удержалась: — Странно слышать это от человека, служащего дворцу.       Ибрагим едва улыбнулся. — Touche.*       Сулейман, кажется, понял тон, даже если не понял слова. — Достаточно. Завтра Сюмбюль объяснит тебе правила вечера. Постарайся хотя бы один день не превращать каждую фразу в битву. Аннет посмотрела на платье, потом на него. — Я ничего не обещаю. — Этого я и боялся. Он направился к двери, но у самого выхода остановился. — И еще, Аннет. Она подняла глаза. — Да, Ваше Величество? — Если твое платье станет причиной болезни, я сам прикажу его снять.       Она вспыхнула. — Это угроза? — Это забота, которую ты снова примешь за угрозу. — Потому что она звучит как угроза. — Тогда постарайся не заболеть.       С этими словами он вышел.       Ибрагим задержался на мгновение.       Аннет посмотрела на него. — Вы тоже пришли проверить мое платье? — Нет. Я пришел посмотреть, кто первым сдастся: вы или дворец. — И?       Он взглянул на светлое платье на столике. — Пока счет неясен. — Non cessi.* — Пока нет, — тихо ответил Ибрагим. — Но иногда уступка опаснее поражения.       Она хотела спросить, что он имеет в виду, но он уже склонил голову и вышел следом за султаном.       Дверь закрылась.       Аннет осталась посреди комнаты с платьем, которое было слишком красивым, чтобы его ненавидеть, и слишком опасным, чтобы ему доверять.

***

      Сюмбюль пришел ближе к вечеру.       Он вошел не один, а с Нисой и еще двумя служанками, которые несли коробку с украшениями, ткань для волос и маленький поднос со сладостями. Вид у него был такой торжественный, будто он собирался готовить к свадьбе не пленницу, а любимую дочь падишаха. — Ну что, госпожа Аннет, — начал он, широко улыбаясь, — будем превращать бедствие в приличное появление.       Аннет сидела у окна с молитвенником в руках. Читать она не могла уже полчаса, но держала книгу открытой из упрямства. — Какое именно бедствие? — Вас.       Она медленно подняла глаза.       Сюмбюль тут же всплеснул руками. — Не в плохом смысле! В прекрасном смысле. Редком. Неожиданном. Опасном для моего спокойствия. — Вы удивительно умеете делать комплименты похожими на оскорбления. — Это талант. В гареме без таланта нельзя.       Ниса тихо поставила поднос на столик и начала раскладывать ткань.       Аннет посмотрела на коробку с украшениями. — Это все зачем? — Завтра праздник. А праздник, госпожа, это не просто еда и музыка. Это поле битвы, только вместо мечей — глаза, вместо щитов — улыбки, а вместо крови иногда проливают шербет. Если повезет. — Вы умеете утешать не хуже Дайе. — Дайе пугает серьезно. Я — красиво.       Аннет невольно усмехнулась.       Сюмбюль сразу заметил это и довольно кивнул. — Вот. Уже лучше. С таким лицом завтра можно выходить. А если будете смотреть так, будто всех нас собираетесь похоронить, девушки начнут думать, что вы и правда ведьма. — Они уже так думают. — Не все. Некоторые думают, что вы новая фаворитка.       Аннет замерла.       Сюмбюль понял, что сказал лишнее, но отступать было поздно. — Это неправда. — В гареме правда не всегда нужна для слуха. — Скажите им, что это неправда.       Он посмотрел на нее почти с жалостью. — Госпожа, если бы слухи умирали от моих слов, я был бы самым могущественным человеком во дворце. — А вы не самый могущественный?       Сюмбюль выпрямился. — Почти. Но не говорите Валиде-султан.       Ниса тихо прыснула и тут же прикрыла рот.       Аннет посмотрела на нее с удивлением. Та смутилась, но улыбка не исчезла сразу. В комнате на мгновение стало легче.       Сюмбюль хлопнул в ладони. — Итак. Правила.       Аннет закрыла молитвенник. — Я знала, что радость будет недолгой. — Первое: входите спокойно. Не так, будто идете на казнь. — А если ощущения именно такие? — Тогда делаете вид, что казнь отменили из-за плохой погоды.       Ниса снова едва улыбнулась. — Второе, — продолжил Сюмбюль, важно подняв палец. — Не смотрите на Хюррем-султан слишком долго. — Почему? — Потому что она заметит. — И что? — И поймет больше, чем вы хотели сказать.       Аннет запомнила. — Третье. Не смотрите на Махидевран-султан с жалостью. — Почему я должна смотреть на нее с жалостью? — Не должны. Вот поэтому и не смотрите.       Аннет нахмурилась. — Ваши правила странные. — Это не мои правила. Это гарем. Я только перевожу с опасного языка на понятный. Он начал прохаживаться по комнате, загибая пальцы. — Если Валиде-султан говорит — слушаете. Если Дайе смотрит вот так… — он изобразил строгий взгляд Дайе, удивительно похоже, — значит, вы уже сделали что-то не то. Если я кашляю — молчите. Если я кашляю два раза — улыбайтесь. Если я роняю платок — уходите. — А если вы просто заболели, подавились или стали неуклюжим?       Сюмбюль замер. — Я не становлюсь неуклюжим. Я подаю знаки. — Очень удобно. — Вот именно. Поэтому смотрите на меня.       Аннет скептически приподняла бровь. — Вы уверены, что это безопасно? — Нет. Но веселее, чем смотреть на Дайе.       Ниса не выдержала и тихо рассмеялась. В этот раз уже по-настоящему.       Аннет посмотрела на нее и вдруг почувствовала странную боль. Такая обычная мелочь: служанка смеется, Сюмбюль возмущенно поправляет рукав, на столе лежит красивое платье, за окном темнеет сад. Почти мирная картина. Почти жизнь.       Но стоило забыться, и стены тут же напоминали о себе. — Еще, — сказал Сюмбюль уже серьезнее. — Если кто-то из девушек начнет говорить с вами слишком ласково, не отвечайте сразу. Сначала подумайте, зачем ей это нужно. — А если грубо? — Тогда думайте еще быстрее. — У вас здесь вообще кто-нибудь говорит просто так? — Дети. Иногда. И то недолго.       Аннет нахмурилась. — Дети будут на празднике? — Возможно, ненадолго. Шехзаде Мустафа может появиться с Махидевран-султан, если Валиде позволит.       Имя ребенка прозвучало неожиданно мягко на фоне всех интриг.       Аннет опустила взгляд.       Дети.       В гареме были не только женщины, борющиеся за власть. Здесь жили дети. Их матери. Их страхи. Их надежды. И от этого все становилось не проще, а сложнее. — А Хюррем-султан? — спросила она.       Сюмбюль посмотрел на нее внимательнее. — Что Хюррем-султан? — Она придет? — Если захочет. А она, скорее всего, захочет. — Почему? — Потому что весь гарем будет смотреть на вас. Хюррем-султан не любит, когда весь гарем смотрит не на нее.       Аннет задумалась.       Вот оно.       Первое имя, возле которого воздух становился напряженнее. — Она фаворитка султана?       Сюмбюль осторожно поправил рукав. — Она мать шехзаде и любимица Повелителя. — Значит, опасна. — Госпожа, в гареме даже кошка опасна, если ее погладил правильный человек.       Аннет почти улыбнулась, но мысли уже ушли в другую сторону.       Хюррем.       Женщина, которая не любит, когда внимание уходит к другой.       Такая женщина может захотеть избавиться от нее.       И если захочет…       Аннет резко оборвала мысль.       Пока рано.       Слишком рано.       Но мысль уже появилась.       Сюмбюль, ничего не заметив или сделав вид, что не заметил, продолжил урок. Он показывал, как входить, как склонять голову, где остановиться, как держать руки. Аннет сначала слушала с раздражением, потом — внимательнее. Не потому что смирилась. Потому что поняла: правила можно ненавидеть, но полезно знать. — Нет, нет, госпожа, — Сюмбюль всплеснул руками, когда она в очередной раз сделала европейский реверанс. — Красиво, но не то. Вы не на балу у франков. — Я и не на базаре. — Вот именно. Поэтому меньше гордости в плечах. — Это у меня позвоночник. — Тогда попросите позвоночник быть скромнее.       Ниса снова рассмеялась.       Аннет устало выдохнула, но попробовала еще раз. На этот раз Сюмбюль удовлетворенно кивнул. — Уже лучше. Не идеально, но Валиде-султан, возможно, не испепелит меня взглядом. — Вас? — Ну не вас же. Вас она будет воспитывать. Меня — винить. — Тогда мне почти жаль вас. — Почти? — Не хочу давать ложную надежду.       Сюмбюль приложил руку к сердцу. — Жестокая женщина. — Вы быстро меня поняли.       К тому моменту, когда урок закончился, за окном уже почти стемнело. В комнате зажгли лампы. Свет лег на серебристое платье, и ткань мягко блеснула, будто вода под луной.       Сюмбюль заметил, как Аннет смотрит на него. — Красивое, правда?       Она не ответила сразу. — Слишком. — Это недостаток? — Иногда.       Он на удивление не стал шутить. — Повелитель сам велел, чтобы оно было закрытым.       Аннет повернулась к нему. — Сам? — Ну… — Сюмбюль сделал вид, что поправляет пояс. — Я не слышал, конечно. Но Дайе сказала, что платье должно быть достойным и не слишком непривычным для вас. А Дайе просто так такие вещи не говорит. — Значит, это его распоряжение. — Возможно. — Зачем вы мне это сказали?       Сюмбюль посмотрел на нее почти серьезно. — Чтобы вы завтра не смотрели на платье так, будто оно вас предало.       Аннет не нашлась, что ответить.       Он хлопнул в ладони уже привычно весело. — Все, отдыхайте. Завтра будет длинный день. И ради моего спокойствия, госпожа Аннет, постарайтесь никого не убить словами до начала музыки. — А после начала? — После начала музыки шум скроет часть бедствия.       Дайе бы не одобрила такую шутку. Ниса, кажется, тоже это поняла, потому что улыбнулась в пол.       Сюмбюль ушел, оставив после себя запах благовоний, суету и странное ощущение, что гарем был не только клеткой. Он был живым существом. Смешным, опасным, шумным, полным правил и людей, которые давно научились не путать выживание с покорностью.       Ночью Аннет долго не ложилась.       Ниса уснула на тонком тюфяке у двери. Девушка сначала уверяла, что не спит, просто прикрыла глаза, но усталость быстро победила. Ее дыхание стало ровным и тихим.       Аннет сидела у окна.       Сад за решеткой был темным. Только дорожка слабо светлела под луной. Фонтан уже не был виден, но его журчание доносилось ровно, почти убаюкивающе. Где-то далеко, за стенами гарема, слышались мужские голоса, потом все стихло.       Она коснулась пальцами холодной решетки.       Побег.       Слово появилось в голове само.       Прямой побег невозможен. Она понимала это теперь лучше, чем на Родосе. Там были ворота, корабли, улицы, знакомая земля. Здесь — дворец внутри города, город внутри империи, охрана, служанки, евнухи, чужие дороги, чужие лица. Даже если выйти из комнаты, даже если миновать коридоры, даже если найти ворота — куда идти?       К Ватикану?       К людям, которые снова спрячут ее за стенами?       Смешно.       Тогда смерть.       Мысль была холодной, почти спокойной. После вчерашнего она уже не пугала так резко.       Но и смерть стала труднее. Кинжал забрали. Острые предметы не дадут. Лекарства проверят. За ней следят. Даже окно закрыто решеткой, а падать отсюда было некуда.       Значит, нужен кто-то внутри.       Аннет закрыла глаза.       В гареме есть женщины, которые могут захотеть избавиться от нее.       Не из милости. Не из сочувствия. Из ревности. Из страха. Из ненависти. Если поверят, что она угрожает их месту, их детям, их будущему, они сами начнут искать способ убрать ее.       И тогда…       Она сможет использовать это.       Мысль была страшной. Грязной. Недостойной той девочки, которую отец Григорий когда-то гладил по голове и называл добрым дитя. Но той девочки больше не было. Или она была, но сидела где-то глубоко, прижав к груди молитвенник и боясь смотреть на то, кем становится Аннет. — Прости меня, Господи, — прошептала она.       Ниса пошевелилась во сне, но не проснулась.       Аннет открыла глаза.       Хюррем.       Махидевран.       Имена, услышанные в шепоте, теперь казались не просто именами. Возможными дверями.       Одна — любимая женщина султана. Другая — мать старшего шехзаде. Обе могли не захотеть видеть рядом с Сулейманом беловолосую пленницу с даром, о которой уже говорит гарем.       Аннет не знала, кто из них опаснее.       Но опасный человек иногда бывает полезнее доброго.       Доброму нужно объяснять боль.       Опасному — только выгоду.       Она медленно убрала руку с решетки.       Пока надо идти на праздник. Смотреть. Слушать. Запоминать лица. Понять, кто улыбается слишком ласково, кто отворачивается, кто шепчет другим в ухо, кто испугается ее взгляда, а кто захочет ударить первым.       Если дворец решил играть ее судьбой, она хотя бы узнает правила этой игры.       Аннет подошла к ложу и легла, не раздеваясь. Старое платье снова неприятно сдавило ребра, но теперь она уже не думала только о нем.       На столике в полумраке лежало новое платье.       Светлое.       Красивое.       Опасное.       Завтра она наденет его. Не потому, что смирилась. Не потому, что поверила Сулейману. И не потому, что Сюмбюль так старательно учил ее склонять голову.       Она наденет его, потому что иногда, чтобы найти выход из клетки, нужно сначала войти туда, где все тебя видят.       Впервые с момента прибытия во дворец Аннет уснула не от бессилия.       А потому, что начала думать.