Судьба поневоле

      Аннет проснулась от шума за дверью.       Сначала ей показалось, что кто-то спорит прямо у ее покоев, но потом она поняла: шум был не ссорой, а обычной утренней суетой. Только сегодня эта суета звучала вдвое громче. В коридоре быстро проходили служанки, звякала посуда, кто-то звал Сюмбюля, а сам Сюмбюль где-то далеко уже успел на кого-то прикрикнуть.       Аннет открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя на деревянную решетку окна. Свет пробивался в комнату узкими полосами и ложился на пол, на ковер, на низкий столик и на светлое платье, которое со вчерашнего вечера висело у стены.       То самое платье.       Она смотрела на него и не знала, что чувствует. Оно было красивым. Слишком красивым, чтобы притворяться, будто ей все равно. Но оно все равно оставалось вещью, которую ей прислали без ее просьбы. Милостью, в которой было слишком много власти.       Ниса уже не спала. Она стояла у столика и раскладывала завтрак. Сегодня еды было заметно больше: мягкие лепешки, сыр, фрукты, орехи, маленькие сладости в меду, рахат-лукум, густой шербет в серебряной чаше.       Аннет приподнялась на локте. — Меня решили откормить перед показом?       Ниса обернулась. — Это праздничный завтрак, госпожа. — Значит, показ все-таки будет.       Служанка замялась, не зная, нужно ли отвечать на это всерьез. — Сегодня весь гарем будет собираться в большом зале. Вам нужно поесть. День будет долгий.       Аннет села на постели и поморщилась. Платье, в котором она упрямо провела уже вторую ночь, опять давило в ребрах. Она понимала, что выглядит смешно, но снять его раньше времени все равно не хотела. Хотя бы до бани. Хотя бы до того момента, когда сама решит. — Ты говоришь так, будто меня ведут не на праздник, а на допрос. — Иногда праздник сложнее допроса.       Аннет посмотрела на нее внимательнее. — Это ты сама придумала?       Ниса смутилась. — Нет. Это Сюмбюль-ага сказал утром. — Конечно.       Дверь распахнулась почти сразу после этих слов, словно Сюмбюль только и ждал, когда его упомянут. — И Сюмбюль-ага был прав, как почти всегда! — объявил он, появляясь на пороге. На нем была яркая одежда, лицо уже выражало страдание человека, которому поручили невозможное. — Госпожа Аннет, вы еще не ели? Почему вы не едите? Почему вы сидите? Почему волосы в таком виде? Почему я один в этом гареме понимаю, что время идет быстрее, когда его нет?       Аннет взяла с тарелки маленький кусочек сладости. — Доброе утро и вам. — Добрым оно станет только если мы успеем в баню, вернемся, оденемся, уложим волосы и хотя бы один раз повторим правила. — А если не успеем?       Сюмбюль приложил руку к груди. — Тогда я умру. Дайе-хатун меня убьет взглядом. Валиде-султан даже смотреть не придется.       Ниса опустила голову, но Аннет заметила, что она улыбается. — Вы сильно преувеличиваете. — Я? Никогда. Я просто заранее вижу беду. Это мой дар. — Ваш дар — много говорить. — И благодаря ему вы еще живы в гареме, госпожа.       Аннет не нашлась, что ответить сразу. Сюмбюль, довольный маленькой победой, указал на поднос. — Ешьте. Быстро. Но красиво. Сегодня все должно быть красиво. — Даже завтрак? — Особенно завтрак. Никогда не знаешь, кто потом скажет, что новая девушка с Родоса ела так, будто ее вырастили волки. — Меня вырастил Ватикан. — Вот. Уже звучит страшнее.       Аннет против воли усмехнулась и взяла еще кусочек лепешки. Есть не хотелось, но Ниса смотрела так тревожно, что спорить с едой тоже стало утомительно.       Сюмбюль подождал ровно столько, сколько счел достаточным, потом хлопнул в ладони. — Все. Хватит. Баня.       Аннет подняла глаза. — Я еще не закончила. — У нас сегодня праздник, а не пир на три дня. Остальное доедите, когда вернетесь, если я доживу до этого счастливого часа.       Он развернулся к двери, но тут же обернулся снова. — И да, госпожа Аннет, пожалуйста, не спорьте с водой. Вода старше всех нас и все равно победит.

***

      Баня оказалась совсем не похожа на то, что Аннет представляла.       Она думала, что ее приведут в небольшое помещение, где служанка быстро поможет умыться и все закончится. Вместо этого перед ней открылось большое мраморное пространство, наполненное паром, женскими голосами и запахом розового мыла. Свет проникал сверху, мягко рассеивался во влажном воздухе и делал стены почти перламутровыми. Вода стекала по камню тонкими ручейками, в медных чашах отражались огни ламп, а где-то в глубине смеялись девушки.       Их было много.       Слишком много для Аннет.       Одни сидели на теплых мраморных скамьях, другие мыли волосы, третьи разговаривали, не стесняясь ни влажной кожи, ни распущенных волос, ни того, что рядом кто-то чужой. Для них все происходящее было обычным делом. Для Аннет — нет.       Она застыла у входа.       Ниса тихо коснулась ее локтя. — Госпожа? — Здесь всегда столько людей? — Сегодня праздник. Все готовятся. — Я думала, баня — более… уединенное место.       Ниса мягко ответила: — В гареме редко что бывает полностью уединенным.       Сюмбюль, который дальше входа не пошел, успел сунуть голову внутрь и громко сказать: — Ниса, проследи за волосами! Они должны сиять, а не пугать людей святостью. И не давайте ей снова упрямиться. Сегодня у меня нет сил спорить с франкской гордостью. — Я все слышу, — сказала Аннет. — Вот поэтому я и говорю громко!       Дверь закрылась, и его голос исчез за стеной.       Несколько девушек, сидевших ближе к чашам с водой, уже смотрели на Аннет. Не так откровенно, как вчера в зале, но достаточно, чтобы ей снова захотелось выпрямиться и спрятаться одновременно. — Это она? — спросила одна, смуглая, с длинными темными волосами. — Она понимает, — предупредила другая, молоденькая, которую Аннет уже видела вчера мельком. — Пусть понимает, — первая пожала плечом. — Я ничего дурного не сказала.       Аннет спокойно посмотрела на нее. — Пока нет.       Девушки переглянулись. Кто-то тихо фыркнул.       Ниса помогла Аннет снять старое платье. Застежки поддавались плохо, ткань после двух дней стала жесткой и неприятной. Когда платье наконец сняли, Аннет почувствовала облегчение, но вместе с ним — досаду. Будто ей пришлось уступить. Хотя она сама пришла сюда. Хотя сама позволила.       Ниса, кажется, поняла. — Его почистят и вернут, госпожа.       Аннет кивнула. — Проследи, пожалуйста. — Конечно.       Теплая вода коснулась плеч, и Аннет невольно закрыла глаза. Тело, которое она последние дни заставляла терпеть, вдруг предательски расслабилось. Пар согревал кожу, вода смывала усталость, розовое мыло пахло мягко и чисто. Ей стало почти хорошо.       Почти. — А правда, что в Ватикане женщины моются только святой водой? — спросила та самая смуглая девушка.       Рядом с ней кто-то засмеялся.       Аннет открыла глаза. — Нет. Обычной. Святую берегут для тех, кто задает глупые вопросы.       Смех стал громче, но теперь уже не только над Аннет.       Девушка прищурилась. — У тебя острый язык. — Мне уже говорили. — В гареме за острый язык могут наказать. — Тогда странно, что здесь так много разговоров.       Одна из девушек рядом не выдержала и рассмеялась вслух. Смуглая бросила на нее недовольный взгляд. — Ты правда лечишь людей? — спросила другая, более тихая, с круглыми глазами и мягким голосом.       Аннет повернулась к ней. — Иногда. — А себя?       Вопрос был задан без насмешки. Девушка смотрела на полоску у нее на шее и, кажется, сразу пожалела, что спросила.       Аннет коснулась раны кончиками пальцев. — Себя труднее.       Тихая девушка опустила глаза. — Я не хотела… — Знаю.       Ниса начала промывать ей волосы. Белые пряди тяжелели от воды, липли к спине, потом снова становились легкими, когда служанка осторожно прочесывала их пальцами. Несколько девушек смотрели уже не с насмешкой, а с настоящим любопытством. — Они у тебя такие с рождения? — спросила тихая. — Да. — Никогда не видела таких. — Я тоже не видела гарема до вчерашнего дня. Теперь мы обе образованнее.       Девушка улыбнулась. — Меня зовут Лейла. — Аннет. — Это мы уже знаем. — Тогда мне повезло. Я могу не повторяться.       Лейла опять улыбнулась, и Аннет вдруг почувствовала, что не все взгляды вокруг одинаково неприятны. Зависть была. Насмешка была. Но было и простое любопытство, почти детское. Не все женщины в этом месте заранее решили стать ее врагами.       Смуглая девушка поднялась, отжимая волосы. — Не радуйся, франкская госпожа. Сегодня на тебя будут смотреть не только мы. — Спасибо за предупреждение. — Это не предупреждение. — Тогда получилось плохо.       Лейла закрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться.       Смуглая девушка развернулась и ушла к своим подругам. Ниса тихо выдохнула. — Это Фидан, — сказала она, когда та отошла. — Она любит задевать новых девушек. — У нее плохо получается. — Не говорите ей этого. — Я постараюсь. — Вы говорите «постараюсь» так, будто уже не собираетесь.       Аннет посмотрела на Нису и неожиданно улыбнулась. — Ты быстро учишься. — Вынуждена, госпожа.       На этот раз Аннет не стала спорить. В гареме, похоже, все были вынуждены чему-нибудь учиться.

***

      После бани Аннет вернулась в комнату уже другой.

      Не внутренне. Внутри все оставалось запутанным, злым, настороженным. Но тело стало легче. Волосы пахли розовой водой, кожа — мылом и травами. Даже старая боль в шее притупилась.       В покоях все было готово. Светлое платье лежало на постели, рядом — пояс, покрывало, гребни, маленькая коробочка с украшениями. Ниса сразу стала деловитой. В этой подготовке она чувствовала себя увереннее, чем в разговорах о свободе и страхе. — Сначала нижняя рубашка. Потом платье. Потом пояс. Волосы лучше оставить частично распущенными, если вы позволите. — Если не позволю, Сюмбюль опять будет страдать? — Очень. — Тогда позволю. Ради его здоровья.       Ниса улыбнулась и помогла ей одеться.       Платье оказалось удобнее, чем Аннет ожидала. Ткань мягко легла на плечи, рукава закрывали руки, ворот не касался раны. Пояс не сдавливал дыхание. Все было продумано так, будто человек, отдававший распоряжение, действительно учел ее вчерашние слова.       Это раздражало.       Было бы гораздо проще, если бы платье оказалось неудобным.       Когда Ниса закончила, Аннет встала перед небольшим зеркалом и замерла.       Отражение было непривычным.       Платье светлого серебристо-голубого оттенка делало ее волосы еще белее, глаза — ярче, лицо — мягче. Ниса убрала часть волос назад и закрепила их тонкой заколкой, остальные оставила свободно спадать по спине. Украшений было немного: тонкие серьги, небольшой браслет, пояс. Ничего лишнего. Ничего похожего на попытку нарядить ее как игрушку.       И именно поэтому Аннет стало не по себе.       Она выглядела красиво.       Не по-ватикански. Не по-родосски.       И все же это была она. — Вам очень идет, — тихо сказала Ниса.       Аннет смотрела на отражение. — Не знаю, радует меня это или злит. — Можно и то, и другое. — Здесь так принято? — Здесь часто иначе не получается.       В дверь постучали, и Сюмбюль вошел почти сразу. — Ну что, покажите мне, спасен я сегодня или погиб… — начал он и замолчал.       Аннет повернулась.       Сюмбюль смотрел на нее несколько секунд с таким выражением лица, что Ниса даже испугалась. — Сюмбюль-ага?       Он приложил ладонь к сердцу. — Я всегда знал, что у меня великий талант. Но сегодня я превзошел себя.       Аннет приподняла бровь. — Вас не смущает, что платье выбирали не вы? — В гареме важно не то, кто выбрал. Важно, кто вывел в свет. — Значит, успех вы забираете себе? — А вину, если что, отдам Дайе-хатун. Она привыкла.       Ниса прыснула.       Сюмбюль обошел Аннет кругом, поправил покрывало, чуть подтянул пояс, убрал одну прядь волос с плеча. — Хорошо. Очень хорошо. Не слишком османская, не слишком франкская. Как раз достаточно, чтобы все спорили, кто вы такая, и никто не успел решить до конца. — Это должно меня успокоить? — Нет. Это должно заставить вас меньше спорить. Красивые люди, которые молчат, кажутся загадочными. Красивые люди, которые спорят, становятся проблемой. — А если я уже проблема? — Тогда хотя бы будьте красивой проблемой. С этим легче работать.       Аннет хотела ответить, но Сюмбюль поднял палец. — Нет. Сейчас слушаете. На празднике вы сидите спокойно. Если к вам подходят — встаете. Если старшая женщина говорит — склоняете голову. Если Хюррем-султан улыбается — не расслабляетесь. Если Махидевран-султан молчит — тоже не расслабляетесь. Если я кашляю — вы прекращаете говорить. — А если вы просто подавились? — Я никогда не подавляюсь в важные моменты. — Очень уверенно. — Я профессионал.       Ниса поправила складки платья и отошла.       Сюмбюль посмотрел на Аннет уже серьезнее. — И еще. Сегодня все будут смотреть. Не только потому, что вы красивая. Не обольщайтесь. — Не собиралась. — Хорошо. Они будут смотреть, потому что не понимают, кто вы. Пленница? Гостья? Лекарка? Новая прихоть Повелителя? Угроза? Пока они не знают, они будут придумывать. Не помогайте им слишком щедро.       Аннет молчала.       Это был редкий случай, когда его совет не хотелось сразу отвергнуть. — Я постараюсь. — Вот теперь мне стало страшно.

***

      Праздник уже начался, когда они вошли в большой зал.       Аннет сначала услышала музыку, а потом увидела все остальное. Нежный звук струн тянулся по воздуху, к нему присоединялся ритм бубна. В зале было светло от множества ламп. У фонтана плавали розовые лепестки, на столиках стояли блюда с фруктами, сладостями и орехами. Служанки проходили между женщинами с подносами, разливали шербет, поправляли подушки, уносили пустые чаши.       Женщины собирались постепенно.       И это оказалось интереснее, чем Аннет ожидала.       Не все входили одинаково. Молодые наложницы появлялись небольшими группами, шептались, смеялись, старались занять места получше. Те, кто уже давно жил в гареме, двигались увереннее: они знали, где можно сесть, с кем поздороваться, на кого не смотреть. Служанки старших женщин держались отдельно, но внимательно следили за залом. Здесь у каждой было место, и даже те, кто казался веселым, знали границы лучше, чем Аннет знала молитвы.       Сюмбюль проводил ее к подушкам у стены. — Здесь будете сидеть. Хорошее место. Видно почти всех, а до вас дойти не так удобно. Иногда расстояние спасает лучше стражи.       Аннет села осторожно. Ниса устроилась рядом, чуть ниже. — Ты будешь рассказывать мне, кто есть кто, — тихо сказала Аннет. — Если знаю. — Если не знаешь, придумай что-нибудь полезное.       Ниса испуганно взглянула на нее, но поняла, что это была шутка.       Сюмбюль наклонился к Аннет. — Я буду недалеко. Если захотите сказать что-то слишком умное — сначала посмотрите на меня. — А если вы будете заняты? — Я всегда занят, но страдать успеваю.       Он ушел, оставив после себя легкую суету.       Аннет стала смотреть.       Ниса тихо, почти не шевеля губами, начала объяснять: — У фонтана сидят девушки, которых обучают музыке и танцам. Видите Лейлу? Она из тех, кто часто поет на праздниках. Фидан рядом с ней, в темно-красном. Она любит быть заметной. — Я заметила. — Там, ближе к левому столу, девушки, которые служат в покоях Махидевран-султан. Они обычно держатся вместе. Если придет Гюльшах-хатун, они сразу встанут. — Гюльшах — ее служанка? — Да. Очень близкая. Она все передает Махидевран-султан. — Значит, при ней лучше молчать. — При ней лучше говорить только то, что не страшно услышать второй раз из чужих уст.       Аннет посмотрела на Нису с уважением. — Ты все же умеешь объяснять понятно.       Служанка чуть покраснела.       Через некоторое время шум в зале немного изменился. Несколько девушек поднялись. Служанки у левого стола выпрямились.       Ниса тихо сказала: — Гюльшах-хатун.       Аннет увидела женщину в темно-синем платье. Та вошла первой, оглядела зал быстрым внимательным взглядом, что-то сказала одной из служанок и только потом заняла место недалеко от тех девушек, о которых говорила Ниса. Ее взгляд скользнул по Аннет, задержался на платье, на волосах, и тут же ушел дальше. — Она уже смотрит так, будто запоминает, — сказала Аннет. — Она и запоминает. — Приятная женщина. — Вы еще с ней не говорили. — Поэтому я пока вежлива.       Ниса опустила голову, скрывая улыбку.       Спустя несколько минут в зал вошла Махидевран.       Тут уже поднялись многие. Не все так быстро, как при Валиде, но достаточно, чтобы Аннет поняла: перед ней женщина с положением. Махидевран была красива спокойной, сдержанной красотой. В ее лице не было открытой радости праздника. Она улыбнулась нескольким женщинам, коротко кивнула Гюльшах и прошла к своему месту. — Махидевран-султан, — прошептала Ниса. — Мать шехзаде Мустафы.       Аннет наблюдала за ней осторожно. Махидевран не смотрела на нее сразу. Это было показательно. Сначала она осмотрела богато украшенный зал, потом села, приняла чашу. И только потом, будто случайно, повернула голову.       Их взгляды встретились.       Взгляд Махидевран был не злым. Холодным. Оценивающим. В нем была усталость женщины, которая слишком давно привыкла ждать удара даже в праздник.       Аннет склонила голову первой.       Не низко. Но уважительно.       Махидевран едва заметно ответила и отвернулась. — Она не похожа на тех, кто бросается в ссору, — сказала Аннет.       Ниса тихо ответила: — Она редко бросается сама. Для этого есть Гюльшах-хатун.       Аннет посмотрела на нее. — Это ты сама сказала?       Ниса смутилась. — Простите. — Нет. Это было полезно.       Потом вошла Валиде.       На этот раз поднялись все.       Даже музыка стала тише. Валиде шла спокойно, без спешки, но вместе с ней в зал вошел порядок. Праздник никуда не исчез, но стал осторожнее. Женщины выпрямились, улыбки стали мягче, разговоры тише.       Аннет поднялась вместе с остальными и поклонилась так, как показывал Сюмбюль. Не идеально. Но уже не по-европейски. Ниса рядом едва заметно выдохнула с облегчением.       Валиде заметила Аннет. Едва. Только взглядом. Но этого хватило, чтобы Аннет почувствовала себя школьницей, которой проверили урок. — Не ошиблась? — прошептала она. — Почти нет. — Великолепная похвала.       Когда Валиде села, праздник снова начал оживать. Музыка стала громче, девушки расслабились, служанки понесли подносы. Несколько наложниц вышли танцевать. Их движения были плавными, непривычными для Аннет. Не такими, как европейские танцы, где шаги будто заранее заключены в правила. Здесь больше говорили руки, плечи, поворот головы. В этом было что-то красивое и опасное.       Аннет смотрела, забыв на несколько мгновений о себе.       А потом в зале снова что-то изменилось. Не резко. Просто многие как будто одновременно стали внимательнее.       Ниса тихо сказала: — Хюррем-султан.       Аннет повернула голову.       Хюррем вошла ярко.       Не громко, не вызывающе. Но так, что ее все равно заметили. Рыжие волосы были убраны под красивое покрывало, платье подчеркивало ее живость, а улыбка казалась почти солнечной. Почти. Аннет сразу поняла, что эта улыбка умеет греть только тех, кого сама выбирает.       Хюррем поздоровалась с Валиде, потом села среди своих девушек. Рядом с ней тут же стало шумнее. Она что-то сказала, одна из служанок рассмеялась, другая подала ей чашу. Хюррем принимала внимание легко, будто родилась в нем. — Она любимая женщина султана? — спросила Аннет тихо.       Ниса осторожно посмотрела по сторонам. — Да. И мать шехзаде Мехмеда. — А Махидевран — мать старшего сына. — Да. — Теперь понятно, почему воздух между ними холоднее, чем мрамор в бане. — Госпожа… — Я сказала тихо. — Здесь тихие слова тоже иногда доходят далеко.       Аннет промолчала.       Хюррем тем временем повернула голову.       И увидела ее.       Не просто заметила. Именно увидела.       Аннет сразу почувствовала разницу. Многие женщины сегодня смотрели на нее с любопытством, завистью, злостью, смешком. Хюррем смотрела иначе. Быстро, внимательно, без лишних эмоций на лице. Она словно за один миг отметила все: платье, волосы, позу, место, Нису рядом, Сюмбюля неподалеку, реакцию других женщин.       Потом Хюррем улыбнулась.       Аннет не улыбнулась в ответ сразу. Это было бы слишком похоже на просьбу о милости. Но и отворачиваться было глупо. Она лишь слегка склонила голову.       Хюррем что-то сказала девушке рядом. Та тоже посмотрела на Аннет, но уже без той точности. — Она спросила обо мне, — сказала Аннет.       Ниса не стала отрицать. — Скорее всего. — Что ей скажут? — Что вы с Родоса. Что знаете языки. Что у вас дар. Что Повелитель прислал вам платье.       Аннет посмотрела на нее. — Последнее обязательно? — Последнее уже знают все.       Праздник продолжался.       Музыка стала веселее. Девушки танцевали, Валиде разговаривала с Дайе, Махидевран сидела сдержанно, но ее служанки внимательно следили за залом. Гюльшах несколько раз что-то шепнула одной из девушек. Сюмбюль ходил между группами, шутил, отдавал распоряжения, но Аннет заметила: время от времени он проверял, где она.       А Хюррем через некоторое время поднялась.       Она не пошла к Аннет сразу. Сначала подошла к Валиде, сказала несколько слов, получила короткий ответ. Потом задержалась возле музыкантш, похвалила одну из девушек, приняла сладость с подноса. Все выглядело естественно. Слишком естественно.       Аннет поняла, что Хюррем идет к ней, еще до того, как та повернула в ее сторону.       Ниса напряглась. — Встаньте, госпожа.       Аннет поднялась.       Хюррем подошла с улыбкой. Вблизи она казалась еще живее. Не просто красивая — теплая, подвижная, опасно обаятельная. Такая женщина могла сказать жестокую вещь так, что окружающие сначала рассмеялись бы, а уже потом поняли смысл. — Аннет Джентиле, — произнесла Хюррем. — Наконец-то вижу девушку, о которой сегодня говорят больше, чем о празднике.       Голос был мягким.       Аннет поклонилась. — Хюррем-султан. — О, ты уже знаешь, кто я? — Мне подсказали.       Хюррем перевела взгляд на Нису. Та тут же опустила глаза. — Хорошая служанка. Умная служанка всегда говорит госпоже то, что может спасти ей вечер. — Тогда мне повезло. — В гареме это ненадежная вещь. Сегодня есть, завтра нет.       Аннет не сразу ответила. Хюррем говорила легко, почти дружелюбно, но в ее словах все время оставался второй слой. — Я уже поняла, что здесь лучше рассчитывать не на удачу. — А на что же? — Пока не знаю. Смотрю.       Хюррем улыбнулась шире. — Хороший ответ. Осторожный. — Осторожность мне сегодня советовали все, кто успел со мной поговорить. — Значит, ты производишь нужное впечатление. — Нужное кому? — Тем, кто не хочет лишних неприятностей.       Аннет едва заметно усмехнулась. — Боюсь, я уже стала одной из них. — Неприятностью? — Лишней.       Хюррем рассмеялась. Не громко, но достаточно искренне, чтобы несколько женщин рядом повернулись. — Ты говоришь странно. — Мне говорили это и до гарема. — И, наверное, еще говорили, что ты слишком умная? — Чаще говорили, что мне стоит молчать. — Это говорят всем умным женщинам.       Вот теперь Аннет посмотрела на нее внимательнее.       Хюррем заметила.       И улыбка на ее лице стала чуть спокойнее. — Мне сказали, ты училась в Ватикане, — продолжила она. — Книги, языки, науки. Это правда? — Правда. — И тебе нравилось?       Вопрос оказался неожиданным. Не «зачем», не «как», не «почему девушку учили». А именно — нравилось ли.       Аннет ответила не сразу. — Да. Книги не решали мою судьбу. Поэтому с ними было легче.       Хюррем на мгновение перестала улыбаться.       Очень коротко. — Красиво сказано. — Это не красота. Просто правда. — Правда редко бывает просто правдой. Обычно кто-нибудь делает из нее оружие. — В гареме? — Везде.       И снова эта короткая пауза, в которой Аннет вдруг почувствовала: Хюррем не просто проверяет ее. Она сравнивает. Прикидывает, где слабость, где сила, где опасность. — Ты красивая, — сказала Хюррем неожиданно прямо.       Аннет не стала изображать смущение. — Сегодня это больше заслуга Нисы и Сюмбюля. — Не только. Платье можно надеть на любую. Не каждая заставит всех смотреть. — Я бы предпочла обратное. — Нет, — мягко сказала Хюррем. — Не предпочла бы.       Аннет замолчала.       Эта фраза задела сильнее, чем насмешки в бане. — Вы меня не знаете. — Конечно. Но я знаю этот взгляд. Ты говоришь, что не хочешь внимания, а сама смотришь так, будто не позволишь забыть, что ты здесь.       Аннет почувствовала, как внутри стало холодно.       Хюррем сказала это негромко. Без злобы. Но слишком точно. — Возможно, я просто не хочу исчезнуть. — Это уже ближе к правде.       Ниса рядом почти не дышала.       Аннет посмотрела на Хюррем и впервые ясно поняла, почему эта женщина могла стать любимицей султана. Не только красота. Не только смех. Не только рыжие волосы и умение быть живой среди шелка и правил. Хюррем видела людей. Быстро. Глубже, чем хотелось бы.       И именно поэтому она была опасна.       Хюррем опустила взгляд на платье. — Повелитель выбрал удачно.       Аннет напряглась. — Мне сказали, платье приготовили к празднику. — Конечно.       Слово прозвучало легко, но Аннет услышала, что Хюррем не поверила этой нейтральности. — Вам не нравится? — Напротив. Нравится. Оно не делает тебя похожей на одну из нас. И в этом его сила.       Аннет невольно посмотрела на ткань.       Хюррем продолжила: — Если бы тебя одели как обычную наложницу, гарем посмеялся бы и успокоился. А так все будут думать, почему для тебя сделали иначе.       Аннет медленно подняла глаза. — Вы тоже думаете? — Конечно.       Ответ был настолько честным, что Аннет почти оценила его. — И к какому выводу пришли?       Хюррем улыбнулась. — Еще не решила. — Значит, мне стоит волноваться позже? — Тебе стоит волноваться всегда. Но не показывать это.       Аннет тихо выдохнула. — Вы вторая за сегодня, кто дает мне советы. — А кто первый? — Сюмбюль.       Хюррем рассмеялась. — Тогда слушай меня внимательнее.       Сюмбюль, стоявший неподалеку, явно понял, что его упомянули, и подозрительно посмотрел в их сторону.       Хюррем заметила это и улыбнулась еще шире. — Он боится, что ты скажешь лишнее? — Кажется, весь гарем этого боится. — А ты? — Я чаще боюсь, что не скажу нужного.       Хюррем снова стала серьезнее. — Это может быть опаснее.       На этот раз Аннет промолчала.       Она чувствовала, что разговор зашел дальше обычного знакомства. Хюррем не давила открыто, не угрожала, не оскорбляла. Но каждый ее вопрос словно снимал тонкий слой защиты. Она хотела понять, насколько Аннет умна, насколько обижена, насколько может заинтересовать Сулеймана и насколько умеет держать удар.       И, кажется, поняла достаточно. — Ты называешь его «Ваше Величество», — сказала Хюррем вдруг.       Аннет застыла.       Вот оно. — Это привычка. — Валиде не любит такие привычки. — Я заметила. — Повелителю это, кажется, не мешает.       Аннет посмотрела на нее прямо. — Спросите у него.       Хюррем чуть приподняла брови. Ниса едва заметно дернулась. Сюмбюль вдалеке кашлянул. Один раз.       Аннет услышала и поняла: молчать.       Хюррем тоже услышала кашель и, кажется, поняла не хуже. — Смелый ответ. — Не самый умный? — Нет. Просто смелый. — Это плохо? — Для новой девушки в гареме — зависит от того, кто слушает.       Аннет склонила голову. — Тогда мне повезло, что вы слушаете внимательно.       Хюррем посмотрела на нее несколько секунд.       Потом улыбнулась.       Но теперь эта улыбка уже не была теплой. — Да, Аннет. Мне тоже так кажется.       Она сделала шаг назад. — Отдыхай. Праздник длинный. А первый день, когда на тебя смотрит весь гарем, всегда утомляет. — Вы помните свой? — Лучше, чем хотелось бы.       В этих словах впервые прозвучало что-то настоящее. Не игра, не проверка, не укол. Но Хюррем тут же спрятала это за улыбкой. — До встречи. — Хюррем-султан.       Аннет снова поклонилась.       Хюррем ушла не торопясь. По дороге она остановилась возле Махидевран, сказала что-то с улыбкой. Махидевран ответила коротко. Гюльшах нахмурилась. Со стороны это могло выглядеть как обычный обмен любезностями. Но Аннет уже понимала: в гареме даже любезность могла быть с острием.       Ниса выдохнула только тогда, когда Хюррем отошла достаточно далеко. — Госпожа… — Что? — Вы опять почти поссорились. — Нет. Мы просто разговаривали. — В гареме это часто одно и то же.       Аннет села обратно на подушки. — Она опасна.       Ниса не ответила сразу. — Да. — Но не глупа. — Нет. — И не просто ревнива.       Ниса посмотрела на нее с тревогой. — Хюррем-султан многое замечает. — Я тоже.       Аннет нашла ее взгляд в толпе. Хюррем уже смеялась среди своих девушек, но на мгновение повернула голову. Их глаза снова встретились.       На этот раз Хюррем не улыбнулась.       И Аннет окончательно поняла: та увидела в ней не просто странную пленницу. Не только белые волосы, дар и красивое платье. Хюррем увидела то, что могло стать настоящей угрозой.       Аннет была умна. Образованна. Необычна. И, что хуже всего, Сулейман уже начал ей уступать. Для женщины, которая привыкла удерживать его внимание, этого было достаточно, чтобы насторожиться.       Музыка играла, девушки танцевали, сладости блестели медом на серебряных блюдах. Праздник продолжался, красивый и шумный, будто ничего важного не произошло.       Но Аннет уже знала: произошло.       В этом зале у нее появился первый настоящий интерес со стороны Хюррем-султан.       А интерес в гареме был куда опаснее ненависти.