Судьба поневоле

      Утро после праздника оказалось тяжелее, чем Аннет ожидала.       Она проснулась не от шума и не от голоса Нисы, а от странной пустоты внутри. Так бывало после слишком долгого напряжения: сначала тело держалось, улыбалось, отвечало, кланялось, помнило чужие правила, а потом, когда опасность будто бы проходила, силы исчезали разом. В комнате было тихо. Свет уже лег на ковер, на столик с нетронутыми фруктами, на спинку низкого ложа. За решеткой окна качалась ветка кипариса, и этот спокойный, почти ленивый утренний свет казался насмешкой.       Вчера был праздник. Музыка, сладости, шелест платьев, осторожные улыбки. Хюррем-султан с ее слишком внимательным взглядом. Махидевран-султан, холодная и сдержанная. Валиде, которая одним присутствием заставляла зал выпрямляться.       Сегодня все это осталось за дверью, но не исчезло. Аннет чувствовала, как праздник продолжает жить в слухах. Наверняка уже говорили, как она вошла, как поклонилась, как Хюррем подошла к ней первой, как Сулейман прислал платье. В гареме, кажется, ничто не заканчивалось по-настоящему. Любое событие наутро превращалось в разговор, а разговор — в оружие.       Ниса вошла с водой и чистой одеждой. Сегодня она была тише обычного, будто тоже не до конца отошла от вчерашнего дня. На руках у нее лежал простой османский наряд: не праздничный, без серебряной вышивки, но аккуратный и мягкий. Светлая рубаха, темный кафтан, пояс, легкое покрывало.       Аннет посмотрела на одежду и устало выдохнула. — Не смотри на меня так, Ниса. Я уже поняла, что сегодня придется быть разумной.       Служанка осторожно улыбнулась. — Я ничего не сказала, госпожа. — У тебя лицо говорит громче, чем Сюмбюль. — Надеюсь, нет, — искренне сказала Ниса, и Аннет впервые за утро почти улыбнулась.       Одевались молча. Ниса помогала осторожно, не суетясь. Аннет уже не сопротивлялась каждому движению. Это раздражало ее саму: еще вчера любое чужое прикосновение к платью казалось посягательством на личность, а сегодня она стояла и позволяла затянуть пояс. Не потому, что смирилась. Нет. Просто сил на маленькие войны стало меньше. Она начала понимать, что если бороться с каждой складкой ткани, на настоящую битву не останется дыхания.       Когда Ниса поправляла покрывало на ее плечах, за дверью вдруг послышался резкий женский крик.       Аннет подняла голову.       Крик повторился. На этот раз громче, отчаяннее, срываясь на плач. Следом раздались голоса, быстрые шаги, чей-то приказ. Сначала не разобрать, потом яснее: кто-то просил прощения. Кто-то всхлипывал. Кто-то говорил строго, ровно, без жалости.       Ниса побледнела. — Останьтесь здесь, госпожа.       Аннет уже шагнула к двери. — Что происходит? — Не надо. Пожалуйста.       В голосе Нисы было столько тревоги, что Аннет на миг остановилась. Но крик за дверью снова ударил по нервам, и в нем было что-то такое, от чего внутри все сжалось. Это был не обычный плач. Так кричали, когда боль уже не оставляла места гордости. — Ниса, открой дверь. — Госпожа… — Открой.       Ниса поняла, что спорить бесполезно, и медленно отворила створку.       Коридор был полон движения. Служанки стояли у стен, некоторые пытались заглянуть в общий зал, другие, наоборот, отворачивались, будто боялись увидеть слишком много. Аннет вышла, и несколько девушек тут же заметили ее, но никто ничего не сказал. Все смотрели в одну сторону.       В большом зале, где вчера звучала музыка, теперь стояла тишина другого рода.       В центре, на ковре у фонтана, на коленях стояли две девушки. Одну Аннет видела на празднике среди молодых наложниц, другую не помнила. Обе были без украшений, с распущенными волосами и заплаканными лицами. Перед ними стояла Дайе-хатун. Ее лицо было строгим, но не злорадным. Рядом, чуть в стороне, Сюмбюль выглядел необычно мрачно. Он не шутил, не размахивал руками, не пытался сгладить происходящее. Просто стоял с плотно сжатыми губами и смотрел куда-то в пол.       У одной из девушек дрожали плечи. — Дайе-хатун, клянусь, я не хотела… — рыдала она. — Я только повторила то, что услышала. Я не знала, что это дойдет… — Сплетня всегда доходит дальше, чем тот, кто ее произнес, — холодно сказала Дайе. — Именно поэтому язык нужно держать за зубами.       Вторая девушка, более старшая, попыталась выпрямиться. — Она первая сказала! Я только ответила. Почему я должна быть наказана вместе с ней?       Дайе перевела на нее взгляд. — Потому что ты не только ответила. Ты добавила свое. А потом пошла дальше и сказала другой. Вы обе решили, что имя госпожи можно таскать из угла в угол, как грязную тряпку.       Аннет сначала не поняла, о чьем имени речь. Потом услышала шепот рядом. — Хюррем-султан. — Они сказали, будто Повелитель вчера смотрел на новую девушку… — Тише!       Аннет почувствовала, как холод поднимается от пальцев к плечам.       Новая девушка.       Значит, из-за нее. Не прямо, может быть, не только из-за нее, но ее имя тоже оказалось в этом мерзком клубке слов. Праздничный зал, взгляды, улыбка Хюррем, платье Сулеймана — все это за одну ночь превратилось в слух, а слух теперь стоял на коленях в центре зала и плакал.       Дайе кивнула двум служанкам. — Держите.       Аннет сделала шаг вперед, еще не понимая, что именно собираются делать. Ниса резко схватила ее за рукав. — Госпожа, нет. — Что они делают?       Ниса не ответила.       Двух девушек заставили лечь ближе к ковру, так, чтобы их ноги оказались вытянуты вперед. Одна закричала сразу, еще до удара. Вторая кусала губы, пытаясь не плакать. Служанка принесла тонкую палку. Не плеть, не кнут, но от этого Аннет не стало легче. Наоборот, от обычности предмета стало страшнее. Паличка, которой можно было указать на ткань, поправить занавес, отогнать кошку. Или бить человека по пяткам.       Первый удар прозвучал глухо.       Девушка вскрикнула так, что у Аннет внутри все оборвалось.       Второй удар. Третий. Плач, всхлипы, шепот женщин вокруг. Некоторые смотрели спокойно, будто видели такое не впервые. Кто-то отворачивался. Кто-то стоял с каменным лицом, но пальцы сжимал слишком сильно. Одна молодая девушка закрыла рот ладонью.       Аннет не могла отвести глаз.       Ее будто вернули не в Ватикан даже, а в само ощущение беспомощности. В те дни, когда взрослые люди говорили, что боль полезна, если она служит порядку. Что наказание очищает. Что человек должен помнить свое место. Слова были разные, одежды разные, молитвы разные, но суть оставалась той же: сильный держал в руке палку, а слабый должен был понять урок.       Она резко дернулась вперед. — Хватит.       Ниса побелела. — Госпожа, прошу вас!       Сюмбюль услышал. Он повернул голову и увидел Аннет. На его лице мелькнул испуг, но не за себя. За нее.       Он быстро подошел, не привлекая лишнего внимания, и встал перед ней чуть боком, перекрывая дорогу. — Назад, госпожа Аннет, — сказал он тихо.       Голос у него был совершенно не похож на обычный. Без театральности. Без смешка. Только жесткость и просьба одновременно. — Их бьют, — сказала Аннет. Голос прозвучал тише, чем она ожидала, но в нем дрожала ярость. — Я вижу. — И все смотрят. — Потому что сейчас так нужно. — Нужно кому?       Сюмбюль сжал губы. Сзади снова раздался удар и крик. Аннет дернулась, но он почти незаметно поднял руку, останавливая ее. — Не делайте этого. — Чего? Не смотреть? Не слышать? Или не мешать вам называть это порядком?       Сюмбюль посмотрел на нее тяжело. В его глазах не было привычной хитрости. — Если вы выйдете вперед сейчас, завтра смотреть будут уже на вас. — Значит, надо молчать, чтобы не оказаться на их месте? — Иногда — да.       Ответ был честным. И от этого Аннет стало еще хуже. — Они просто говорили. — Они распускали слухи о Хюррем-султан и о вас. Прибавляли свое. Стравливали девушек. В гареме слова не остаются словами, госпожа. Вы еще не хотите это понять. — А вы уже так привыкли, что вам не страшно?       Сюмбюль дернулся, будто она ударила его.       На мгновение Аннет пожалела о сказанном. Но крик за спиной снова перечеркнул жалость.       Он ответил не сразу. Когда заговорил, голос стал ниже. — Мне страшно каждый день. Просто я давно понял: если кричать вместе со всеми, никто не услышит. А если вовремя остановить одну глупую девушку от шага вперед, может быть, хотя бы ее сегодня не накажут.       Аннет замолчала.       Слова попали больно, потому что были не оправданием, а усталой правдой. Сюмбюль не был жесток. Он просто жил здесь достаточно долго, чтобы знать цену каждому движению.       За спиной наказание закончилось. Девушки плакали уже тише, обессиленно. Дайе велела увести их в сторону. — Три дня на нижних работах. Без украшений, без общего зала, без разговоров. Если еще раз услышу ваши голоса там, где им не место, наказание будет строже.       Одна из девушек попыталась поклониться, но не смогла подняться. Ее подхватили под руки.       Аннет стояла неподвижно. Ярость не исчезла, но теперь в ней появилась тошнота. Не от крови — крови почти не было. От унижения. От того, как быстро зал начал возвращаться к жизни. Женщины осторожно переговаривались, кто-то поправлял платье, служанки поднимали упавшую чашу. Фонтан продолжал журчать так же спокойно, как вчера.       Будто ничего не произошло.       Дайе заметила Аннет.       Их взгляды встретились.       Дайе ничего не сказала. Только посмотрела долго, строго, с таким выражением, будто хотела передать без слов: «Запомни».       Аннет и так запомнила.       Ниса осторожно потянула ее за рукав. — Пойдемте, госпожа.       Аннет позволила увести себя обратно.       В комнате она остановилась у окна, но не села. Руки дрожали, и она сжала их в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Ниса стояла у двери, не решаясь подойти. — Это было из-за меня? — спросила Аннет наконец.       Ниса вздрогнула. — Нет, госпожа. — Не лги. — Не только из-за вас, — тихо сказала она. — Они говорили о Хюррем-султан, о Повелителе, о платье, о вас… Я точно не знаю. В гареме слухи быстро меняются.       Аннет закрыла глаза.       Вот она — цена взгляда, платья, разговора. Она еще ничего не сделала, а рядом уже кого-то били, потому что чужие языки решили связать ее имя с именем султана. — За слова, — произнесла она почти шепотом. — Их били по пяткам за слова. — За сплетни, госпожа. — Ты правда думаешь, это другое?       Ниса опустила глаза. — Я думаю, что если сплетня дойдет не туда, она может разрушить жизнь.       Аннет резко повернулась к ней. — А палка по пяткам жизнь не разрушает? Только поправляет?       Ниса побледнела, но не заплакала. И почему-то именно это остановило Аннет. Перед ней была не врагиня. Не Дайе. Не человек с палкой. Просто девушка, которая с детства училась объяснять себе чужую боль так, чтобы утром снова встать и служить.       Аннет выдохнула и отвернулась. — Прости. Я не на тебя злюсь. — Я знаю. — Нет, не знаешь.       Ниса подошла к столу и налила воды. Чаша тихо звякнула о поднос. — Выпейте, госпожа.       Аннет взяла чашу, но не стала пить. Вода дрожала в серебряном ободке вместе с ее рукой. — В Ватикане тоже говорили, что наказание нужно душе, — сказала она вдруг. Голос стал глухим, будто она говорила не с Нисой, а с комнатой. — Что боль учит смирению. Что страх защищает от греха. Они всегда находили красивые слова. Здесь говорят «порядок». Там говорили «спасение». Но палка в руке выглядит одинаково.       Ниса молчала.       Аннет сделала глоток, но вода показалась горькой. — А потом мне скажут, что я должна быть благодарна за мягкую постель и сладости.       Она поставила чашу на столик слишком резко. Вода плеснула через край.

***

      После полудня пришел Сюмбюль.       Он постучал, что уже само по себе было плохим знаком. Обычно он входил так, будто дверь существовала только для украшения. Сегодня же дождался, пока Ниса откроет.       Аннет сидела у окна с молитвенником на коленях, но не читала. Слова расплывались перед глазами. Она подняла голову и сразу поняла по лицу Сюмбюля: он пришел не просто проведать. — Повелитель велел передать, — начал он осторожно, — что вечером вы придете к нему. На ужин.       Ниса застыла.       Аннет медленно закрыла молитвенник. — На ужин? — Да, госпожа. — Как мило.       Сюмбюль поморщился. — Вот именно с таким лицом идти не надо. — А с каким надо идти к человеку, который приглашает тебя ужинать в день, когда утром ты увидела, как в его гареме бьют девушек палками?       Сюмбюль быстро оглянулся на Нису, потом снова на Аннет. — Тише. — Почему? Стены тоже могут получить наказание за сплетни? — Госпожа Аннет.       Он сказал это почти устало. Без раздражения. И от этого Аннет на мгновение стало стыдно, но злость оказалась сильнее.       Сюмбюль подошел ближе. — Я понимаю, что вы видели утром. Но сейчас я говорю вам не как тот, кто хочет вас заставить, а как тот, кто не хочет снова вытаскивать вас из беды. Повелитель зовет. Отказа быть не может. Вы пойдете, сядете, будете есть, отвечать спокойно и не бросать ему в лицо все, что думаете о гареме. — А если я не могу спокойно? — Тогда сделаете вид. — Вы все здесь этому учитесь с детства?       Сюмбюль замолчал.       В его глазах мелькнуло что-то неприятно настоящее. — Кто с детства, кто позже.       Аннет опустила взгляд. Эта фраза опять выбила почву из-под гнева. С людьми, которые шутят, легко спорить. С людьми, которые вдруг говорят правду, гораздо труднее. — Во сколько? — После вечерней молитвы. Я приду за вами.       Он помолчал, потом добавил тише: — И, госпожа Аннет… сегодня лучше наденьте что-то простое. Не праздничное. — Чтобы не раздражать слухи? — Чтобы не кормить их.       Аннет горько усмехнулась. — Слухи здесь и так сытые. — Но лучше не давать им сладкое.       Он ушел, а Ниса начала молча готовить одежду.       Вечер приближался слишком быстро.       Аннет хотела сказать, что не пойдет. Хотела хотя бы раз сделать что-то простое и ясное: отказаться, закрыть дверь, лечь на постель и больше не отвечать ни на чьи распоряжения. Но в этом дворце даже отказ был не ее собственностью. Ее могли привести. Могли запереть. Могли заставить. А значит, лучше было идти самой, пока ноги слушались.       Ниса выбрала темное платье без яркой вышивки. Оно было скромным, почти строгим. Аннет позволила помочь ей одеться, но от украшений отказалась. Только тонкий пояс, волосы собраны ниже, покрывало на плечах. — Вы выглядите красиво, — тихо сказала Ниса. — Я не старалась. — Иногда так даже лучше.       Аннет посмотрела на нее через зеркало. — Ты сегодня стала слишком мудрой. — Это от страха, госпожа.       Аннет не ответила.

***

      Сюмбюль пришел в сумерках.       Коридоры дворца в это время казались другими. Дневной шум стихал, лампы зажигались одна за другой, и длинные тени ложились на стены с изразцами. Где-то далеко слышались мужские голоса, шаги стражников, мягкий звон металла. Гарем оставался позади, но Аннет не чувствовала свободы. Просто одна часть клетки сменилась другой.       Сюмбюль шел рядом непривычно тихо. Только один раз, когда они свернули в более широкий переход, он сказал: — Прошу вас, госпожа, не начинайте сразу. — Я еще ничего не сказала. — Вот я и наслаждаюсь.       Аннет посмотрела на него, но даже не улыбнулась.       У дверей покоев Сулеймана стоял Ибрагим.       Он как будто ждал именно ее. В полумраке ламп его лицо казалось спокойным, почти непроницаемым, но взгляд сразу отметил все: темное платье, отсутствие украшений, бледность, напряженные плечи. — Госпожа Аннет, — сказал он ровно. — Вы выглядите так, будто идете не на ужин. — А куда? — Я надеялся, вы скажете что-нибудь менее мрачное. — Тогда вы плохо меня знаете, Ибрагим-паша.       Сюмбюль рядом тихо вздохнул.       Ибрагим сделал вид, что не услышал. — Повелитель в хорошем расположении духа. — Мне радоваться? — Вам стоит хотя бы не проверять, насколько оно прочное.       Аннет посмотрела на закрытые двери, за которыми ее ждал Сулейман. — Сегодня утром я уже видела, насколько прочен здешний порядок.       Ибрагим понял сразу. Взгляд его стал внимательнее. — Вам рассказали причину? — Я видела следствие. Оно кричало достаточно громко. — Иногда причина важнее крика. — Это удобно говорить тем, кто не лежит на ковре.       Сюмбюль кашлянул, почти умоляюще.       Ибрагим не отвел взгляда. — Ira te tradet. — произнес он тихо, на латыни.       Аннет на мгновение застыла. Латынь прозвучала здесь почти незаконно, как маленькая дверь в прежний мир. Но сегодня даже она не принесла облегчения. — Taceo iam diu. — ответила она так же тихо.       Ибрагим слегка склонил голову. Не согласие. Не осуждение. Скорее признание, что он услышал. — Тогда выбирайте слова осторожно. — Я устала выбирать. — Именно поэтому и нужно.       Он отступил и открыл дверь.       Сюмбюль остался снаружи. Аннет вошла одна.

***

      Покои Сулеймана были теплее, чем коридор.       Там горели лампы, мягкий свет ложился на ковры, на низкий стол, на подушки, на резные деревянные панели. В воздухе пахло пряностями, жареным мясом, фруктами и чем-то терпким, возможно, чернилами или кожей переплетов. У стены лежали свитки, несколько книг, рядом на подставке была раскрыта карта. Эта деталь неожиданно задела Аннет: мир, в котором ее заперли, здесь лежал перед Сулейманом развернутым, как вещь, которую можно изучать, делить, завоевывать.       Сулейман стоял у стола с книгами. Он обернулся, когда она вошла.       На нем не было той торжественности, с которой он появлялся перед гаремом. Темный кафтан, меньше украшений, спокойное лицо. В этой простоте он казался не менее властным, а наоборот, опаснее. Власть не нуждалась в золоте, когда человек привык, что его слово само по себе закон. — Аннет.       Она присела в реверансе. — Ваше Величество.       Он заметил тон. Конечно, заметил. Но сначала не сказал ничего. — Садись.       Она села на край подушки у низкого стола. Движение получилось осторожным, почти деревянным. Сулейман опустился напротив. На столе уже стояли блюда: мясо с пряностями, лепешки, фрукты, оливки, маленькие чаши с соусами, шербет. Все выглядело красиво и спокойно. Слишком спокойно для вечера, который внутри Аннет уже давно перестал быть мирным.       Слуги подали последние блюда и вышли. Дверь закрылась.       Аннет осталась с ним наедине. — Ты почти ничего не ешь, — сказал Сулейман спустя несколько минут.       Она посмотрела на тарелку. Действительно, она только разломила лепешку и отложила кусок в сторону. — Я не голодна. — Вчера на празднике ты тоже мало ела. — Вы наблюдали? — Я слушал тех, кто наблюдал.       Аннет подняла глаза. — Удобно.       Сулейман чуть прищурился. — Что именно? — Когда весь дворец смотрит за вас.       Он откинулся немного назад. В его лице появилась настороженность. Не гнев еще, но внимание. — Ты сегодня холодна. — Разве? — Не играй со мной в это.       Голос стал тверже.       Аннет молчала. Она пыталась удержать себя. Правда пыталась. Сюмбюль просил. Ибрагим предупреждал. Ниса смотрела так, будто от каждого слова Аннет зависит не только ее собственная судьба. Но в голове все еще звучал утренний крик. Удар палки. Плач. Ровный голос Дайе. И это не давало ей спокойно сидеть за красивым столом, где фрукты блестели в свете ламп.       Сулейман поставил чашу. — Говори. — Вам не понравится. — Это редко тебя останавливает.       Она усмехнулась, но без веселья. — Сегодня утром в гареме наказали двух девушек.       Пауза была короткой, но Аннет увидела: он понял, куда она ведет. — Мне доложили. — Конечно. — Они распускали слухи. — Их били палками по пяткам.       Сулейман смотрел на нее спокойно. — Это наказание в гареме. — Я заметила. — Тогда в чем вопрос?       Вот это и стало последней каплей.       Не жестокость сама по себе. Не то, что он знал. А то, что он сказал это так, будто речь шла о порядке подачи блюд. Это наказание в гареме. Это положено. Это существует. Значит, вопроса нет.       Аннет медленно отложила лепешку. — Вопрос в том, как после этого вы можете приглашать меня на ужин и делать вид, что здесь все устроено разумно.       Глаза Сулеймана потемнели. — Осторожно. — Я весь день слышу это слово. — Значит, день был не напрасен. — Нет, Ваше Величество. Он был отвратителен.       Тишина.       Лампа тихо потрескивала. За дверью, далеко, послышались шаги и стихли. Аннет чувствовала, как быстро бьется сердце, но уже не могла остановиться. — Вчера вы сказали, что хотите, чтобы я увидела гарем не только через страх. Я увидела. Там есть еще унижение. Привычка. Зрители. Девушки, которые отворачиваются, потому что знают: если смотреть слишком долго, потом ночью будет хуже спать. И те, кто смотрят спокойно, потому что давно привыкли.       Сулейман не перебивал. Это было хуже, чем если бы перебил. — Ты видела наказание, — сказал он наконец. — Но не видела причины. — Я видела достаточно. — Нет. Ты увидела слезы и решила, что знаешь правду. — Я увидела, как двух девушек били за слова. — За сплетни, которые могли поссорить женщин гарема, задеть честь Хюррем, вызвать новую вражду и нарушить порядок. — Порядок, — повторила Аннет тихо. — Какое удобное слово.       Сулейман резко поставил чашу на стол. Шербет дрогнул у края. — Ты говоришь о том, чего не понимаешь. — Я понимаю больше, чем вам удобно. — Ты была в гареме несколько дней. — А пленницей — почти всю жизнь.       Он замолчал.       Эта фраза попала. Аннет увидела это по тому, как его лицо стало неподвижнее.       Она продолжила уже тише, но каждое слово давалось ей с такой ясностью, будто оно давно лежало внутри и только ждало выхода: — В Ватикане тоже любили объяснять боль высокими словами. Там говорили «смирение», «спасение», «долг». Здесь говорят «порядок». Разные стены, разные молитвы, разные одежды. Но когда человек на коленях, а над ним кто-то с палкой, разница становится не такой большой.       Сулейман поднялся.       Движение было спокойным, но воздух вокруг сразу изменился. — Ты сравниваешь мой дворец с теми, кто продал тебя, держал тебя за стенами и собирался использовать твой дар?       Аннет тоже встала. Не потому, что хотела спорить стоя. Просто сидеть стало невозможно. — Я сравниваю не дворцы. Я сравниваю то, как сильные объясняют себе чужую боль. — Ты дерзка. — Я зла. — Это не оправдание. — А порядок оправдание?       Он сделал шаг к ней. — В моем доме живут сотни людей. Женщины, дети, служанки, евнухи. У каждой сплетни есть последствия. Одно слово может посеять вражду между теми, кто и так стоит на краю. Ты думаешь, я не знаю, что такое боль? Ты думаешь, править — значит позволять каждому говорить все, что вздумается, а потом удивляться крови?       Аннет сжала руки. — Эти девушки не пролили кровь. — Но могли привести к ней. — Тогда наказывайте тех, кто проливает, а не тех, кто боится и болтает! — Ты рассуждаешь как человек, который никогда не отвечал за дом. — А вы рассуждаете как человек, который никогда не лежал на полу, ожидая следующего удара.       Сулейман остановился.       В комнате стало так тихо, что Аннет услышала собственное дыхание.       Он смотрел на нее долго. Слишком долго. В его взгляде появился не только гнев. Что-то еще. Понимание? Нет. Возможно, догадка. О том, что ее слова не были книжным милосердием и не капризом избалованной европейки. Она говорила из места, куда он пока не имел доступа. Из памяти тела. — Кто тебя бил? — спросил он тихо.       Вопрос оказался неожиданным и оттого почти болезненным.       Аннет тут же отступила внутрь себя. — Это неважно. — Для тебя важно. — Для меня важно, что сегодня я снова слышала тот же звук.       Сулейман смотрел на нее уже иначе. Но это «иначе» не смягчило Аннет. Наоборот, разозлило еще сильнее. Она не хотела его сочувствия. Не сейчас. Не после того, как он назвал это наказанием и ждал, что она примет. — Вы хотели поговорить? — сказала она. — Вот разговор. Я не могу сидеть здесь, есть ваши фрукты и делать вид, что благодарна за платье, когда утром видела, как ваш порядок держится на страхе. — Ты благодарность вспоминаешь только тогда, когда хочешь доказать, что ее не чувствуешь. — А вы милость вспоминаете только тогда, когда хотите, чтобы я забыла, что меня привезли сюда против воли.       Он резко выдохнул. — Я сохранил тебе жизнь. — Чтобы распоряжаться ею. — Чтобы защитить. — От кого? От Ватикана? От войны? От меня самой? Вы так легко называете это защитой, Ваше Величество. Но дверь с замком не становится добрее, если тот, кто держит ключ, говорит мягко.       Сулейман приблизился еще на шаг. — Ты переходишь границу. — Ее провели без меня. — Аннет.       В его голосе прозвучало предупреждение, но она уже не могла остановиться. — Нет. Вы хотели правды? Тогда слушайте. Вы не освободили меня от Ватикана. Вы просто забрали чужую пленницу и назвали это милостью.       Слова ударили сильнее, чем она ожидала.       Сулейман изменился в лице.       Не резко. Не театрально. Но что-то в нем закрылось, а что-то другое, более опасное, поднялось на поверхность. Он стоял перед ней уже не как человек, пытающийся спорить, а как султан, которому сказали слишком много. — Ты забываешься, — произнес он тихо. — Нет, — ответила Аннет, хотя голос дрогнул. — Я впервые говорю прямо.       Он взял ее за руку.       Не грубо до боли, но резко, властно, так, что она не успела отстраниться. Его пальцы сомкнулись на ее запястье, и Аннет тут же вспомнила корабль, кинжал, его руку, перехватившую ее движение. Тот же захват. Та же невозможность вырваться сразу. — Отпустите. — Ты хотела уйти от ужина? Пойдем.       Он повел ее к двери. Аннет сопротивлялась не сильно — скорее от неожиданности и ярости, чем из настоящей попытки вырваться. У самой двери она дернула руку на себя. — Вы всегда так заканчиваете разговоры, когда вам не нравится ответ?       Сулейман резко остановился и развернул ее к себе.       Аннет спиной коснулась двери.       На мгновение все стало слишком близко.       Дерево за спиной было прохладным. Его рука все еще держала ее запястье. Между ними оставалось так мало пространства, что она чувствовала тепло его дыхания. Сулейман смотрел на нее сверху вниз, и в его взгляде все еще был гнев, но теперь к нему примешалось что-то другое. Не мягкость. Не жалость. Опасное замешательство, будто он сам не ожидал оказаться так близко.       Аннет замерла.       Ее сердце билось слишком быстро. Она ненавидела это. Ненавидела то, что страх смешался с чем-то непонятным, горячим, унизительно живым. Она не хотела видеть в нем мужчину. Не сейчас. Не после всего. Он был султаном, властью, клеткой, ключом, приказом.       Но он был слишком близко.       Сулейман опустил взгляд к ее губам.       Всего на миг.       Этого хватило.       Аннет перестала дышать.       Он тоже замер. Пальцы на ее запястье чуть ослабли. Его лицо приблизилось едва заметно — настолько, что это могло быть движением мысли, а не тела. В этой короткой паузе не было нежности. Было напряжение, гнев, притяжение и запрет, который оба поняли одновременно.       Если он поцелует ее сейчас, это будет не победа и не милость.       Это будет еще одна дверь, закрытая без ее согласия.       Сулейман словно услышал эту мысль.       Он резко отпустил ее и отступил.       Аннет втянула воздух так, будто до этого была под водой. Запястье горело там, где были его пальцы.       Несколько секунд они молчали.       Потом Сулейман открыл дверь.       Снаружи сразу выпрямились Ибрагим и Сюмбюль. По лицу Сюмбюля пробежал испуг. Ибрагим посмотрел сначала на султана, потом на Аннет. Его взгляд задержался на ее бледном лице, на руке, которую она бессознательно прижала к себе.       Он понял достаточно.       Сулейман говорил уже ровно. Слишком ровно. — Сюмбюль-ага. — Повелитель. — Отведи госпожу Аннет в ее покои. Дверь запереть. Без моего разрешения она больше не выходит.       Сюмбюль побледнел. — Как прикажете, Повелитель.       Аннет подняла голову. — Значит, вот ваш ответ?       Сулейман посмотрел на нее. В его лице не было торжества. Только холодная усталость и злость, которую он снова запер глубоко внутри. — Это мой приказ. — Конечно.       Ибрагим едва заметно дернулся, будто хотел что-то сказать, но промолчал. Сулейман не смотрел на него. Сюмбюль осторожно шагнул к Аннет. — Госпожа…       Она не стала ждать, пока он возьмет ее под руку. Сама вышла в коридор.       Дорога назад показалась длиннее, чем путь туда. Лампы на стенах горели ровно, ковры приглушали шаги, где-то за дверями продолжалась жизнь дворца. Сюмбюль шел рядом и молчал. Это молчание было тяжелее любых его причитаний.       Только у входа в гарем он тихо сказал: — Я просил вас не начинать.       Аннет не посмотрела на него. — Я тоже много о чем просила.       Он не ответил.       Ниса ждала у двери ее покоев. Увидев лицо Аннет и Сюмбюля, она сразу все поняла неправильно и правильно одновременно. — Госпожа?       Аннет вошла в комнату.       Сюмбюль остановился на пороге. Его рука легла на створку двери, но он не закрыл ее сразу. — Простите, — сказал он тихо.       Аннет повернулась. — За что?       Он посмотрел на нее устало. — За то, что сейчас я все равно закрою дверь.       Она хотела ответить резко. Хотела сказать, что он просто часть этой системы, что все они только умеют предупреждать, а потом подчиняться. Но вспомнила его лицо утром, когда били девушек. Вспомнила, как он встал перед ней, чтобы она не шагнула вперед. И слова застряли. — Закрывайте, Сюмбюль-ага.       Его лицо дрогнуло.       Дверь закрылась.       Потом снаружи щелкнул замок.       Тихо.       Почти вежливо.       Аннет стояла посреди комнаты и смотрела на дверь. Ниса не решалась подойти. В груди было пусто, но не спокойно. Скорее так бывает после удара, когда боль еще не дошла до тела, но оно уже знает, что сейчас станет плохо.       Утром она увидела, как наказывают тех, кто нарушает порядок.       Вечером узнала, что порядок умеет не только бить.       Он умеет закрывать двери.