Лисий хвост

      У Маринетт была идея. Она заметила занавеску, которая могла бы стать отличным платьем: обязательно длинным и обязательно скрывающим лисьи хвосты. Юбка бы тоже вышла ничего. Маринет прикинула, какой фасон подойдёт: солнце или полусолнце? Скорее всего не хватит ткани. Юбка с запа́хом? А-силуэт длины макси? Девушка помяла занавеску в руках: ткань легкая, получится мило. Или добавить воланы?       От входа в комнату раздалось покашливание. Маринетт вздрогнула и выпустила несчастную занавеску из рук. Попыталась незаметно спрятать хвосты за спину и прижать уши, но не преуспела. Что же делать? В голове не было ни одной мысли. Из ведущего вниз люка грустно осматривала её хвосты и уши мама — Сабин Чэн.       — Ох, дочка, — Маринетт виновато топталась на месте.       Мама покачала головой и вздохнула.       — Умывайся и спускайся. Том уже поставил в печь круассаны, — китаянка скрылась в проёме люка.       Маринетт замерла у окна. Может ли мама что-то знать о том, что происходит? Она не была напугана или удивлена. Женщина расстроилась, будто точно знала, почему у дочери отросли лишние части тела. У девушки забрезжила надежда. Теперь она точно получит ответы на все свои вопросы. Маринетт оглядела учинённый погром и осознала, что почти рассвело. Часы показывали полседьмого. Мама часто заходила будить её немного заранее, чтобы дочь просыпалась вовремя. Хотя этот метод борьбы с опозданиями работал не очень эффективно. Маринетт ещё раз взглянула на циферблат, поняла, что прошло уже больше часа с момента обнаружения хвостов, и забеспокоилась. Ей казалось, ещё нет и шести. И куда только делось время?       Девушка закуталась в халат — короткая пижама плохо скрывала отросшие за ночь хвосты, и спустилась на кухню. По всей пекарне витал ванильный запах сдобы, от которого рот мгновенно наполнялся слюной. У плиты стояла мама и заваривала кофе через бумажный фильтр. Отец — Том Дюпэн, надев большие жаропрочные рукавицы, возился у печи. Через широкие белые окна проникали первые солнечные лучи. Они заливали кухню мягким розовым светом, подсвечивали иссиня-черные коротко стриженные волосы Сабин и молодили усатое лицо Тома.       Маринетт с металлическим скрипом отодвинула стул и села, задев стол, отчего ваза на нём задребезжала. Девушка поморщилась. Говорить не хотелось. Чёрные хвосты свисали на пол и подрагивали. Она дождалась, пока мама поставит перед ней керамическую чашку с исходящим паром кофе. Вдохнула умопомрачительный аромат орехов, шоколада и чего-то ещё неопределимого, но сладкого. Обхватила белую чашку руками — тепло успокаивало и удерживало от паники. Вдохнула ещё раз. Финики. Выдохнула. Подняла взгляд на Сабин.       — Мам, что со мной происходит? Ты в курсе? Пожалуйста, скажи, что в курсе. Откуда эти хвосты? И лисьи уши? Мам, почему у меня лисьи уши? — Маринетт тараторила и тараторила. Плотину спокойствия прорвало. Она была героической и великолепной Леди Баг и защищала Париж от чудовищ. Но здесь, на этой залитой солнцем светлой кухне, Маринетт была пятнадцатилетней школьницей, отчаянно нуждающейся в защите и поддержке. Школьницей, у которой за одну ночь выросли лисьи уши и хвосты. Ей казалось, что это очередной дурацкий сон, и что в конце она обязательно сгорит. Вот взорвётся у папы печка, и всё, здравствуй головешка с ушками. Маринетт это настолько живо представила, что поёжилась.       Сабин сидела напротив. Руки были сложены на груди. К своей чашке она так и не притронулась. Она задумчиво и грустно смотрела в окно, решая, как сообщить дочери страшную правду.       — Дело в том, — прервала торопливый поток вопросов Сабин, — что наша семья проклята.       Женщина вздохнула. Это была неприятная правда и неприятные воспоминания. Маринетт нервно засмеялась. Это всё напоминало ей начало какого-то из тех фантастических аниме, которые любил Адриан. Недавно по телевизору показывали подобное, и родители вполне могли увидеть трансляцию, вдохновиться и решить разыграть дочь.       — Что? Мам, это же шутка?.. Мам?       — Нет, дорогая, я не пошутила, — Сабин грустно покачала головой. — Когда-то очень давно, моя, неизвестно сколько раз пра-, бабушка вышла замуж за демона-лиса, — Маринетт недоверчиво хмыкнула.       — Его звали Кюби. Он был хули-цзин — девятихвостый лисий дух, оберегал души людей, и влюбился в одну из них — мою прапра. Богам это не понравилось, и они прокляли его потомство. Все его дочери, внучки и правнучки в пятнадцать лет застревали в форме между лисьим духом и человеком. Они не могли обратиться в полноценных лис, как это делал их предок, не могли стать людьми обратно. Представляешь, божественная мощь хули-цзин в хрупком человеческом теле, — Сабин внимательно взглянула на дочь. — Девочки были обречены на несчастье и короткую жизнь. Магия лис сжигала их изнутри, — Маринетт вздрогнула: шрамы от ожогов по-прежнему зловеще белели на молочной коже. — Часть девочек сходила с ума, часть доводила до безумия любимых. В этом была виновна сила иллюзий, которой пользовались духи лис.       Девушка уже не понимала: разыгрывают её или нет. Родители не знали про сны и ожоги. И уши с хвостами приклеить никак не могли. В конце концов, бутафорские уши просто так не шевелятся. Но у матери никаких аномалий во внешности не проявлялось. Значит, всё розыгрыш? Или всё правда, но обратимо?       — Мам, но ты же нормальная. И папа нормальный. Значит, это всё не навсегда? — Маринетт подергала ушами. Девушке не хотелось сгореть заживо или сойти с ума. Ей очень ярко представилась безумная Леди Баг с растрепанными волосами, бегающая по Парижу, бьющая всех пятнистым йо-йо и приговаривающая: «Пока-пока, маленькая бабочка».       — Потому что проклятие можно снять, — Сабин улыбнулась. Маринетт в нетерпении наклонилась ближе. — Когда Кюби пережил жену и всех своих дочерей, внучек и правнучек, он так отчаялся, что взмолился богам о снисхождении. Ему было горько терять даже отражение своей любимой, которое он видел в дочерях. Он настолько сильно любил, что готов был отречься от силы девятихвостого лиса. Хотел принести свою вечную жизнь в уплату исполнения желания. Тогда божество-покровитель рисовых полей смилостивилось над ним. Оно было покорено той слепой любовью, которая исходила от этого старого хули-цзин, и поставила условие снятия проклятия: «Лишь поцелуй такой же слепой и самоотверженной любви поможет девочке из рода лисьего духа вновь стать человеком и прожить долгую человеческую жизнь». Таково было условие, и Кюби был благодарен за него. Оно давало надежду... Так я и сняла проклятие, дорогая, — Сабин улыбнулась и погладила дочь по щеке.       — Поэтому ты никогда не говорила о бабушке, твоей маме?       — Да, — китаянка грустно вздохнула. — Мне было десять, а маме тридцать два. Отца я никогда не знала. Мама устроила поджог в доме. Дедушка тогда страшно ругался. Маму забрали в клинику для душевнобольных. Сказали, что у неё шизоидная психопатия. Она умерла через полгода. В реальность так и не вернулась. Застряла в своих фантазиях, никого не узнавала.       Маринетт взяла мамину ладонь в свою и сжала, подбадривая. Бабушку она не знала, но ей было жаль мать, осиротевшую так рано. Девушка на секунду представила, что оказалась на месте Сабин, и холодная волна мурашек прокатилась по позвоночнику.       — Мне повезло встретить Тома, — китаянка обернулась в сторону мужа, орудовавшего у печи и настолько увлеченного своим делом, что не замечал ничего вокруг. — Мы были молоды, и у нас была любовь с первого взгляда, как в романе. Представляешь, на первом же свидании Том снял с меня проклятие, о котором даже не знал. Я была так рада. Он уже потом увидел мою старую фотографию и лишь сказал, что мне идёт белый. Знаешь, мы женаты уже двадцать один год, но я до сих пор чувствую себя рядом с ним восемнадцатилетней девочкой. Ты тоже встретишь такого человека, Маринетт. Обязательно, — Сабин ободряюще сжала ладонь дочери.       Девушка улыбнулась. Ей было тревожно. Она не могла до конца поверить в такую чушь, как проклятие. Точнее, умом понимала, что скорее всего мать сказала правду. Почему бы проклятию не быть правдой, если существуют камни чудес, их квами и супергерои? Но в глубине души не верила. Задумчиво подёргала ушами. Перед ней внезапно опустился противень с круассанами. Опустился не сам, его опустил папа. Розовощёкий усач ободряюще улыбался. Он снял жаропрочную рукавицу и потрепал Маринетт по голове.       — Не бойся, доча, прорвёмся. Вот, возьми круассан и не пей кофе на пустой желудок.       У девушки внезапно подступили слёзы. Родители её любили. Действительно любили. Несмотря на проклятие и то, что она такая неуклюжая неудачница и вечно всё задевает и роняет. Даже за стол без происшествия сесть не может. Живой ум, который на полную помогал Леди Баг, сейчас подкинул идею и Маринетт.       — Мам, а вы же с папой меня тоже любите? Ваш поцелуй не может снять проклятие?       — А действительно, дорогая, — Том радостно взглянул на жену, — давай попробуем. Чем мы хуже? — С этими словами он за подмышки поднял девушку со стула так, что она перестала чувствовать ногами пол, и крепко чмокнул в нос. Чуда не произошло.       — Мам, теперь ты, — болтаясь в воздухе, Маринетт повернула голову в сторону матери.       — Детка, это не срабо…       — Мам!       Сабин выдохнула — иногда её дочь была на удивление упряма, встала из-за стола и подошла к висящей на руках у Тома Маринетт. Поцеловала её в щёку. Чуда не случилось во второй раз. Том поставил девушку на пол и задумался. Почесал затылок.       — Может, родители тут не подходят?       Маринетт вздохнула. Она начинала злиться. Ей что теперь, к каждому встречному приставать с попыткой поцелуя? И что за глупое условие: «слепой и самоотверженной любви»? Где критерии этой слепости и самоотверженности? И что ей теперь с хвостом и ушами делать? Нельзя было менее приметное наказание придумать? Может, ей в косплееры записаться? А что, уши и хвосты уже есть, шить она умеет. Попросит Алью провести фотосессию и залить фотографии в сеть. Станет знаменитой, её начнут приглашать на всякие модные показы, где она будет часто пересекаться с Адрианом. Маринетт признается ему в любви, он снимет с неё проклятие, они поженятся и заведут детей, хомячков и собаку.       Девушка остановила себя и потрясла головой. Могла ли мама ошибиться, и проклятие оказаться временным? Как переходный возраст, и всё само рассосётся? Если всё временно, то можно не говорить друзьям, что у неё что-то отросло. Просто скрыть. Скрывает же она, что является супергероиней Парижа. А как? У неё все штаны обтягивающие, а длинных юбок нет. Маринетт вспомнила про занавеску и осознала, что не успеет раскроить и сшить юбку до начала уроков. Взглянула на маму. Она всегда носила ципао, ей так было привычнее. Потом вспомнила, что на один из праздников видела мать в традиционном китайском наряде, напоминавшем халат с юбкой. Юбка была длинная и свободная. То что нужно, чтобы скрыть торчащие ото всюду хвосты.       — Мам, а помнишь, ты когда-то на Рождество надевала халат?       — Какой халат? Рождество? — Сабин была в замешательстве. Переглянулась с мужем. Он тоже был не в курсе. — Ты про ханьфу?       Маринетт не знала, что значит ханьфу, но на всякий случай кивнула.       — Можешь дать юбку? Она вроде бы длинная, — ещё раз называть наряд «халатом» девушка при маме постеснялась. Ей было немного неловко за свою плохую осведомлённость о традициях китайской родни.       — Конечно. Сейчас принесу.       Сабин Чэн ушла к себе, а Том Дюпэн занялся печеньем. Маринетт осталась на кухне одна и Тикки осторожно выглянула из кармана халата. Осмотрелась, потянула носом воздух и вопросительно взглянула на девушку. Маринетт пожала плечами. Она решала, нужно ли идти с этой проблемой к мастеру, или не стоит его беспокоить. Девушка отломила кусочек от круассана и дала его квами. Тикки скрылась в кармане и зашуршала. Опять придется выгребать крошки. Маринетт вздохнула. Вдруг, если он узнает, то подумает, что она не справится в таком виде с обязанностями Леди Баг, и отберёт камень? А если не узнает, то ничего страшного и не случится. Девушка взглянула на запястья, где белели следы ожогов. Он может что-то подсказать. Если он Хранитель камней чудес и осведомлён о магии, то возможно знает и о богах, и о духах лис, которые «хули-цзин».       Лисы, лисьи духи, боги… Где-то Маринетт это уже встречала. Слово «хули-цзин» сбивало с толку. Девушка его ни разу не слышала. Она вообще мало интересовалась своими корнями, и сейчас это вышло ей боком. А что она слышала? Ну же, голова, думай! Маринетт подперла лицо руками. Встрепенулась, посмотрела наверх, туда, где находились её спальня и плакаты с Адрианом Агрестом.       «Кицунэ». Парень упоминал это слово касательно аниме про лис, а Кагами говорила, что образ взят из японской мифологии. Кагами Цуруги была японкой и, в отличие от Маринетт, интересовалась своими корнями и культурой своего народа. Девушка ещё упоминала, что японская мифология тесно связана с китайской. Получается, что кицунэ и хули-цзин это одно и то же. К Кагами обращаться за пояснениями не хотелось, а к Рюко — супергероине с камнем Дракона, которой являлась та же Кагами, подкатить было попросту невозможно. Может ли Мастер Фу знать больше? Маринетт терзали сомнения. Спина Тома возилась у печи.       — Спасибо за круассаны, папуля. Я наверх, — Маринетт подхватила раскрошенный круассан. Нужно было как-то спрятать лисьи уши.       Девушка встала перед злополучным зеркалом, с которого всё началось. Точнее, не с него, но зеркало обвинять было проще. Задумалась. Разделила волосы пробором посередине, попыталась прижать ухо к голове заколкой, чтобы потом оплести его косой. Ухо тут же предательски заныло. Маринетт поморщилась от боли. Ситуацию никак не улучшало то, что волосы едва достигали плеч: с ними сложно было делать какие-либо хитрые манипуляции. Отпустила несчастное ухо. Задумалась, теребя в руках расческу. Достала резинки для волос и попыталась свернуть ухо в трубочку. Ухо сворачивалось, но стоило его отпустить, радостно возвращалось обратно. Отчаянно не хватало третьей руки. Маринетт ругнулась и всё-таки завернула многострадальное ухо, закрепив его резинкой. Быстро собрала вокруг него высокий хвостик из волос. Выглядело почти нормально. Девушка тряхнула головой, проверяя надежность причёски. Свёрнутое лисье ухо хитро выглянуло из хвостика и помахало чёрной шерстью. Маринетт застонала и приняла волевое решение скрутить хвостик в пучок. Ухо обиженно промелькнуло в последний раз и спряталось в гуще волос. Девушка ещё раз тряхнула головой: держалось надёжно. Она облегченно выдохнула и со стоном вспомнила про нетронутую вторую половину головы, где всё ещё гордо торчало другое ухо. У Маринетт уже был отработан порядок действий, поэтому второе ухо сдалось быстрее. Было неудобно, но терпимо.       — Ого. Хорошо придумала, милая. А мне приходилось носить шляпу, — в открытом люке показалась Сабин Чэн. В руках у неё была коробка. Девушка с досадой прикусила губу: про шляпу она не догадалась. Это было бы намного проще. Но в школе могли придраться к головному убору. Хотя Нино ходил в кепке, и никто ему замечаний не делал.       Маринетт направилась к матери и, забирая у той ношу, помогла подняться.       — Это юбка, да? Спасибо, мам! — Девушка чмокнула китаянку в щёку. Сабин улыбнулась.       — Прости, дорогая, но мне нужно помочь Тому внизу. Справишься?       — Да, конечно! Иди-иди, — Маринетт нервно рассмеялась и замахала, было, руками, но чуть не уронила коробку. Заслужила скептичный взгляд от Сабин и улыбнулась. Девушка была совсем не уверена в своём умении надевать традиционные китайские халаты. «Ханьфу», — поправила она себя.       Мама скрылась за люком, и Дюпэн-Чэн быстро открыла коробку. Времени оставалось не очень много, а с юбкой нужно было ещё разобраться. За плечом зависла прятавшаяся до этого Тикки.       — Какая красота, Маринетт, — квами восторженно закружила над одеждой. Девушка с ней согласилась. Красный шёлк, лежавший в коробке, перламутрово сиял на солнце. Его гладкой поверхности хотелось касаться без остановки. Маринетт отложила коробку и аккуратно достала юбку. И впала в ступор. Это шутка или фартук? Повертела в руках. Прямоугольный кусок ткани, у которого с одной стороны были сформированы складки и пришиты длинные ленты, на юбку походил мало. Маринетт пожалела, что отказалась от помощи мамы. Она-то точно знала принцип надевания юбок от ханьфу.       — Тикки, а давай я прогуляю школу? — девушка умоляюще смотрела на пятнистую квами, не осознавшую всей замечательности этой идеи.       — Нет уж, Маринетт. Не трусь. Тут нет ничего сложного. Давай, время не ждёт. Держи здесь и вот здесь. Ага. Теперь здесь. Завязывай. Молодец. И тут обвяжи. Отлично, — Тикки носилась вокруг подопечной красным пятном. Она была древним существом и перевидала не один десяток нарядов разных эпох. Поэтому нервозность девушки не разделяла. Ничего, что квами маленькие и слабые. Зато у них отлично развита память, и они умеют этим пользоваться.       На вид юбка казалась обычной юбкой с запа́хом. Она свободно струилась вниз и отлично скрывала злополучные хвосты. Маринетт ликовала. Хвосты радостно бились о ноги. Их движение за завесой ткани было незаметным. Она счастливо обернулась к улыбающейся Тикки, перевела взгляд на часы и похолодела. Улыбка сползла с лица и убежала в далёкие дали.       Маринетт казалось, что у неё было ещё как минимум полчаса на сборы, но стрелки насмешливо указывали на восемь утра. Ей в это время уже нужно пересекать школьный порог, а не вертеться перед зеркалом в одних только юбке и майке. Маринетт в панике надела первую попавшуюся под руку кофту — толстовку от Джаггеда, споткнулась о ремень школьной сумки и, быстро подхватив, повесила на плечо. Потом, не разбирая, смела в неё со стола учебник по французскому и какие-то тетради, понадеявшись, что взяла всё необходимое. Молниеносно поймала и засунула в сумку пискнувшую квами. Споткнулась, запуталась в балетках и чуть не упала с лестницы, ведущей вниз. Восстановила равновесие, помахала родителям, поздоровалась с клиентом — пекарня только-только открылась, и со всех ног побежала в коллеж. Ей никак нельзя было опоздать. Но она уже опоздала.