Третий сын царевны Лебедь

Будучи девушкой горделивой, Варвара требовала для себя только всё самое лучшее. Наряды, которых нет ни у кого на ближайшие десять поселков, драгоценности как у барыней, сапожки сафьяновые, расшитые. И чтобы кланялись ей, не как другим, а ниже. Мужа она себе, конечно, тоже не из простых выбирать будет. Сначала приглянулся ей Данила - красивый да ладный, батюшка говорит - лучшим в своем деле будет, великим мастером. Теперь пусть его Катька себе забирает, у неё, Варвары-красы, лучше есть! Иван и красивый и веселый, а на коне своём золотом так осанисто держится, словно и не поверенный он вовсе, а сын самого барина. Скорее всего, так и есть! У него и охранник вон какой непростой. Страшный. Ваня же ему одним взглядом приказывает, ну точно - барин! То, что сейчас они даже живут в одном доме, это судьба, а значит… можно ведь и не ждать свадьбы? Как возлягут они вместе, Иван уж точно будет обязан на ней жениться! Девушка в возбужденном нетерпении подхватила лампадку и, как была в одной длинной сорочке, вышла крадучись в коридор, прикрывая огонек ладошкой. В наполненном ночными шорохами доме царила сонная тишина. Варвара, никем незамеченная, проскользнула к гостевой комнате намереваясь постучать чуть слышно, но потом решила, что лучше сразу войти, да и не заперто. Приоткрыв осторожно дверь, девушка так и застыла на пороге. Сначала она подумала, что Ивана в спальне нет и, пользуясь этим, его охранник развлекается в постели хозяина с одной из служанок - эти ритмичные, размашистые движения было невозможно с чем-то спутать. Варвара даже успела со злорадством представить, как немчину за такое накажут плетьми. А потом он притянул к себе, до этого скрытый пологом, силуэт и девушка судорожно закрыла рукой рот, чтобы не вскрикнуть. Пробивающийся в окна лунный свет заиграл на знакомых медовых прядях и блеснул в прикрытых васильковых глазах. К губам опирающегося на колени и руки Ивана прижималась узкая, крепкая ладонь в которую он глухо стонал всякий раз, как охранник с силой вбивался в него. Не помня себя, приказчикова дочка шарахнулась назад в коридор и привидением метнулась в свою комнату, не заметив острого, как кинжал взгляда, брошенного ей в след. Ивану казалось, что он горит. Каждое скользящее, распирающее движение члена внутри него отзывалось обжигающей волной наслаждения. Вот Кощей подался назад, дав ему мгновение передышки и снова с силой толкнулся на всю длину, заставив содрогнуться и вцепиться зубами в зажимающие ему рот пальцы. Заглушенные стоны оседали сбитым горячим дыханием на бледной коже. Кощей в ответ слизывал испарину с его спины между напряженными лопатками и резко брал его снова, по-звериному прикусив за холку. Ивана пробрало крупной дрожью и он почти кончил, но ему не позволили. Тёмный, словно никак не мог насытиться им этой ночью. Он то нежил, двигаясь в нем размеренно и неспешно, то, как сейчас, срывался на жесткий, рваный ритм, оставляя зубами свои метки на плечах и спине. Иван, полностью захваченный ощущениями, готов был умолять дать ему разрядки и в то же время радовался руке Кощея, что не давала издать ни звука. Это было почти невыносимо. Ярко. Безумно. Острое наслаждение вспыхнуло, словно ослепительная молния, от которой все тело содрогнулось крупной дрожью, а внутренние мышцы сжались на твердом, глубоко вбитом в него члене. Потом стало очень горячо от плеснувшего внутрь семени, когда Кощей с рваным беззвучным выдохом кончил почти одновременно с ним. В этот раз Ивану потребовалось больше времени, чтобы прийти в себя и выровнять дыхание. Все тело приятно тянуло и постепенно наполнялось томной расслабленностью. Немного саднили следы укусов и внутри, но это скорее оттеняло удовольствие, как острая приправа. Даже уткнувшись лицом в подушку, царевич чувствовал на себе сытый взгляд Кощея. Длинные пальцы скользили по спине Ивана, едва касаясь слишком чувствительной сейчас кожи, оглаживая следы собственной несдержанности. Повернув голову Иван встретился с пристальным взглядом Кощея, в котором, наверное, впервые видел настолько откровенное удовлетворение. - Ну и что это было? - Страсть? - в тон ему предположил Тёмный. - Больше похоже на долгожданный ужин. Иван потянулся, чувствуя как остатки удовольствия приятными мурашками бегут по телу. Кощей неотрывно наблюдал за ним мерцающими в полумраке глазами и царевич неожиданно смутился. - Ты говорил, что из-за разницы температур, люди физически тебя не хотят, так откуда ты всё это… О… - Насильно я никого не брал.- От слов повеяло прохладой, но легкое касание бледной ладони принесло тепло. - Они сами приходили, предлагая себя, надеясь получить что-то взамен. Мне же было не интересно чьё-то удовольствие, я просто получал своё. Иван положил руки под голову и задумчиво покусал нижнюю губу, итак натерпевшуюся за эту ночь. - Я тоже сам пришел к тебе. - Ты - это ты. - Кощей подался вперед, нависая над ним и касаясь теплыми, сухими губами его виска. - Тебя я хочу всего, без оговорок и компромиссов. - Это невозможно, такое не… - Знаю, - перебил его Бессмертный, огладив по обнаженному плечу. - Я никогда не получу тебя полностью. Я всегда буду одержим тобой. Наверное, кого другого эти слова напугали бы, но Иван понимал, о чем хочет сказать ему Кощей. На мгновение царевич прикрыл глаза, в который раз удивляясь проницательности Бессмертного. В последнее время ему в голову все чаще лезли мысли, что теперь, когда Тёмный получил от него всё что хотел, не потеряет ли он постепенно к нему интерес? Таковы все Тёмные - их желания всегда на первом месте и нет им покоя, пока не добьются вожделенного, а получив - забывают. Но, как оказалось, настоящее желание Кощея, это пожирающий свой собственный хвост змей Уроборос: чтобы присвоить царевича всецело себе, Тёмный должен сломать и поработить его, но тогда будет уничтожено то, что так привлекает в нём, то самое, желанное. Перевернувшись на спину и обняв ладонями угловатое лицо, Иван открыто посмотрел в прозрачные льдистые глаза. Они какое-то время неотрывно всматривались друг в друга, потом Кощей коснулся коротким поцелуем уголка дрогнувших в теплой улыбке губ царевича и лег рядом, накрывая их периной. *** Утром Иван завтракал в компании Никифора Степановича и его жены - приказчикова дочка сказалась больной и весь день не показывалась из своей комнаты. Царевич особого внимания этому не придал, он как раз собирался навестить Данилу-мастера и только обрадовался, что не придется придумывать способ как отвязаться от назойливой девицы. А Варвара в это время, проревев почти всю ночь, больше от злости и досады, не придумала ничего лучше, чем утешиться местью своему обидчику. Особенно гадко ей было, что даже не расскажешь никому - срам-то какой! Это же надо - с мужчиной! Позволил себя… слуге! Не барин он никакой, а раз так, то пусть его тятенька плетями то и отходит, как чернь обыкновенную! От пришедшей идеи глаза у Варвары загорелись и она - трагично разметав длинные волосы по подушке и чрезмерно набелившись - стала с нетерпением ожидать, когда батюшка заглянет к ней в светелку, узнать как здоровьице любимой доченьки. Выйдя из комнаты Вареньки, за дверью которой все ещё слышались приглушенные рыдания, Никифор Степанович стер с лица гневное выражение и задумчиво постучал нагайкой по высокому сапогу. Дочь у него, конечно, невеликого ума - вся ложь белыми нитками шита: домогался её гость городской этой ночью прямо под крышей отчего дома, ели отбилась, девичью честь спасая. Наверняка бегала сама к нему в спальню, а когда приезжий отказал, затаила обиду и отомстить решила. А то, что Иван отказал, приказчик не сомневался даже, такому прохода от девок нет, зачем ему проблемы в доме, где его принимают как гостя. Так-то оно так. Дочка, конечно, принародных плетей требует, еле отговорил. За такое самоуправство и от своего барина получить можно и от чужого, но вот если на Ивана этого, скажем, разбойники нападут, казну украдут, а тело в шахту бросят, то тут уже другой разговор. Тогда и деньги можно себе присвоить и Вареньку задобрить. Только бы от охранника этого, немчины клятого, как-то избавиться надобно. Все его люди такому не ровня, вот в этом-то ему обида девичья и поможет.