Самообман

— Всё хорошо, ведь с тобой я.

***

      Кана лежала на диване, её рука свисала с него, и пальцы соприкасались с холодным полом. Ощущение чего-то холодного давало понять, что она ещё жива. Живот болел, но эта боль была не резкой, а ноющей, самой противной. Такая боль может продолжаться целую вечность. Она ощущается в каждой частичке тела, словно хватает своими когтями и оттягивает насколько это возможно и невозможно одновременно. С такой болью секунды становятся минутами, минуты часами, а часы днями. Кане ужасно хотелось спать: она была морально и физически истощена — но ноющее чувство не давало ей провалиться в блаженный сон. Только девушка закрывала глаза, как мерзкое ощущение обволакивало её тело. Это было сродни купания в огромном шаре: человек вроде в воде, но он не ощущает её, не может дотронуться до неё, даже будь на середине океана. Между ногами и водой толстый слой резины — также и между Каной и сном стоит боль. Альбероне оставалось лежать с открытыми глазами и смотреть в потолок, слушая волнительный шепот Мираджейн. Всё-таки не такую ночёвку хотела Кана, но разве Лексуса это волнует?       Мира сидела на барном стуле и с беспокойством смотрела на девушку. Телефон Штраус разрывался от сообщений Фрида, младшей сестры Лисанны, но девушка не обращала никакого внимания на трещащий телефон. Рядом с ней на столе лежала упаковка обезболивающего на всякий случай и стакан воды. Комедия закончилась и началась какая-то другая. Мира взяла пульт и выключила телевизор, погрузив всю комнату в тишину. Каждые три минуты Штраус спрашивала о самочувствие подруги, но ответ был всегда один — ужасно. В такие моменты Мира ненавидела Лексуса. Каждый раз после такой ночки, свидетелем которой она была (при ней их было уже за двадцать, а без неё — страшно подумать), наутро девушке хотелось подойти в школе к парню и вмазать ему так сильно, как только сможет, но обычно её останавливало две вещи: первая — Штраус была довольно слабой; вторая — этот удар отразится и на Кане. Если с первым можно было что-нибудь придумать, то со вторым едва ли. Оставалось тихо глотать свою ненависть, надеясь на справедливость в жизни.       Как девочки усвоили за свои семнадцать лет, справедливости в жизни мало. Ни одна из девушке не могла вразумительно ответить почему из всех возможных людей Кане, ненавидящей насилие и решающей все проблемы либо разговором, либо игнорированием, достался Лексус, кровожадный и отвратительный тип, который, наверное, сначала научился драться, а потом разговаривать. Почему Лексусу, самому омерзительному парню школы, досталась Кана, обычная и тихая в своем роде? Почему для таких людей вообще предусмотрена пара? Не каждой твари нужна пара, и парень самое подходящее подтверждение. Может Кане было бы куда лучше, если бы её соулмейтом оказался тот парень в библиотеки, который заглядывался на неё, пока она брала книгу; или даже тот, с вечеринки Нацу, торчит, но не дерётся: слишком хорош для этого. В целом, всякий раз изнывая от боли, Кана думала, что ей и одной было бы неплохо на этом свете. Только бы не чувствовать себя вывернутой наизнанку, опустошенной. Если светлая и чистая любовь подразумевает под собой страдания и слёзы, то нужна ли такая любовь в мире, где и так хватает проблем?       Телефон, на сей раз Каны, жалобно завибрировал у неё под подушкой. Девушка сунула руку и нащупала его почти сразу же. Она хотела сбросить, но увидела, что звонит отец. Он настолько нервничал, когда Кана не отвечала на звонки, что приезжал с ночного дежурства и проверял, всё ли хорошо с ней. Поэтому Альберона попыталась собраться с мыслями, но все слова рассыпались в голове, как бусы, упавшие на пол. Ни одной трезвой мысли при условии, что сама девушка не пила с пятницы. Кана жалобно вздохнула, обнаружив, что вибрация слишком громкая. Уже хотела нажать на красную копку и написать сообщение, как Мира подскочила к дивану и забрала телефон. Она ответила и натянула на себя улыбку, будто не её подруга страдала от боли. Отец Каны растерялся, потому что дочь не удосужилась предупредить его, но был рад Мире: он знает её с детства, она ему как дочь родная. — А где Кана? — поинтересовался Гилдартс. Мира вопросительно и слегка испуганно посмотрела на Кану. Та начала качать головой из стороны в сторону, о чём потом пожалела, тихо застонав. — Она моется, — Мира спрятала волнение. — Можешь предать ей трубку? — всё также непринуждённо спросил отец. — Она моется, — более настойчиво повторила девушка. — Скоро она выйдет? — Она только зашла. Как только Кана выйдет, она вам перезвонит, — заверяющим тоном сказала Штраус. — Вы не пьёте, надеюсь? — строго спросил Гилдартс. — Если бы, — горько усмехнулась Мира и поняла, что сказала, почувствовав на себе испепеляющий взгляд подруги. — Вернее, нет, конечно, у нас завтра биология первая, а Таурус очень строгий учитель, — закусила губу. — Ну, хорошо, поверю, — шутливо проговорил мужчина и сбросил трубку. — Твой папа же знает? — с надеждой спросила девушка, положив телефон на стол. — Да, — Кана слегка приподнялась. — Он его ненавидит. Специально старается его поймать: Лексус пару раз так попадал в участок из-за отца. — Может тут кроется ненависть к тебе? — задумчиво спросила Мира. — Да чёрт его знает, — простонала девушка. — Если он мстит таким путём, то хуже делает только себе. Однажды он кого-нибудь убьёт, я чувствую. — Если не уже, — поежилась от одной мысли Мираджейн. — Если не уже, — повторила Кана и попыталась щёлкнуть пальцами, но ослабевшими руками это не получилось.

***

      Будильник противно трезвонил несколько секунд, прежде чем Кана сообразила его выключить. Мира сидела на кровати, укутанная в одеяло, и протирала сонные глаза, смотря на подругу, лежащую на матрасе (справедливости ради Мира предложила, что бы туда легла она, но Кана наотрез отказалась). Девушки встретились взглядами и резко засмеялись от сонного вида друг друга. Первой смеяться прекратила Альберона, потому что каждый смешок будто бы бился об ребра, прежде чем вылететь. Мира сочувствующе посмотрела на девушку, которая уснула только в три часа ночи. Шатенка проворочалась до половины первого, потом ощутила тупую боль в ноге, которая мешала уснуть, а на часах к тому времени было уже два. Боль прошла только через час, и тогда полностью измотанная и разбитая Альберона окунулась в долгожданный, но короткий сон. Первой идеей было прогулять биологию, но Мира уже сказала отцу, который возвращался домой примерно во время первого урока, что у них биология, которую нельзя прогуливать, поэтому ничего не оставалось, кроме как, кряхтя, встать с кровати и поплестись в ванную.       Пока Кана чистила зубы, Мира сидела на бортике ванной и отвечала на непрочитанные сообщения. Руки уже слушались, да и общее состояние было лучше, но что-то неприятное, отравляющее жизнь, всё ещё оставалось с ней — Лексуса не берем в расчёт. Умывание холодной водой улучшило настрой девушек, и, уже сидя на кухне, они смеялись, обсуждая своих знакомых. Кана по-быстрому сделала бутерброды и налила кофе. От прежней боли почти ничего не осталось: тело больше не ныло — но Кана всё равно была зла на Лексуса и собиралась ему высказать всё, что только придёт ей в голову, поэтому ему лучше не появляться в школе. Хотя, судя по тому, как ныло тело, Лексус и вправду может и не прийти в школу, но Кане ни на секунду не жаль его. Иногда она думает о том, что её жизнь может улучшиться, если Лексус умрёт. Эти мысли ненадолго задерживаются у неё в голове, потому что совесть не позволяет желать зла даже Дреяру. Девушка просто надеется, что однажды — это будет поистине волшебный день — парень осознает насколько ничтожно поступает по отношению к нейи побежит извиняться за годы страданий. Жаль, что это едва осуществимые надежды.       Отец Каны неожиданно приехал с работы раньше обычного. Кана сидела внизу и ждала Миру, как входная дверь открылась, и в неё вместо ожидаемого Фрида зашёл сонный отец. Гилдартс сразу же оживился, увидев свою дочку. Он тут же подскочил к ней и зажал в объятиях. По телу Каны отдались отголоски прежней боли, но, чтобы отец ничего не понял, она сдержала писк и обняла папу в ответ. За этой картиной их застала Мира, которую тоже не отпустили без крепких объятий. Отец Каны изо всех сил пытался поддерживать хорошие отношения, которые просто необходимы в неполной семье. Он души не чаял в своей дочери и очень волновался за неё. Особенно после того как узнал, кто именно является соулмейтом Каны: Дреяр слыл хулиганом с четырнадцати лет, и, пусть Гилдартс не занимается детьми, им приходилось встречаться в отделении участка. Альберона позволяла своему отцу излишне любить её, хотя очень часто это порядком раздражало, и она не чувствовала себя свободной и взрослой. — Каночка, я после обеда уеду по делам, ты, когда придёшь со школы, позвони мне, — крикнул из кухни папа, держа кружку с кофе в руках. — Я постараюсь вернуться к ужину и захвачу что-нибудь из фаст-фуда. Что ты хочешь? — Папа! Не называй меня так! — покраснела Кана, пока Мира тихо смеялась в кулак. — Картошку и какой-нибудь бургер на твой вкус. Я позвоню тебе. Пока, — Кана схватила рюкзак и открыла входную дверь. — Спасибо и до свидания! — Мира мило улыбнулась и помахала рукой. — Пока, Каночка, — отец специально выделил это, — и Мирочка!

***

      Кана ощутила смешанные чувства, когда заметила, что Лексус нет: с одной стороны её это обрадовало, а с другой стороны жутко разозлило то, что сейчас он может отлежаться, а она нет. Однако на математике Кана почувствовала, что Лексус прогуливает уроки отнюдь не для того, чтобы зализать свои раны. Учительница монотонно объясняла, как решать пример, в котором было больше букв, чем цифр, и походил он на неумелое сочинение. Кана не могла глядеть в окно, потому что находилась слишком далеко от него. Мира, с которой у них была совместная математика, сидела как раз рядом с окном впереди Фрида, и ей явно было не до подруги. Кана откинулась на стуле и рассматривала потолок в надежде хоть там отыскать что-нибудь интересное. Впервые за последнее время она ощутила себя расслабленной: не было никаких сильных позывов боли, нигде рядом не было того странного друга Лексуса, которому она приглянулась и которого так по-глупому звали Биск, не было отца, названивающего несколько раз за час, потому что сейчас он крепко спал в своей кровати. От голоса учительницы тянуло в сон, поэтому Кана сменила своё положение и положила руки на парту, закрыла глаза. Сон был тонкой веревочкой, привязанной к воздушному змею, и эта веревочка потихоньку ускользала от Каны, а девушка бежала вперёд, чтобы поймать её. Не поймала.       Резкая боль в правом боку вернула Кану в реальность. От неожиданности она подпрыгнула на месте, чем привлекла внимание парочки учеников. Кана стушевалась и, придерживая бок, попыталась сделать вид, что с ней всё нормально. Мира оглянулась, будто почувствовала что-то неладное, и внимательно посмотрела на подругу. Девушка произнесла одними губами «Лексус» и ещё больше сжалась, надеясь, что это хоть на чуть-чуть остановит боль. Всего на секунду стало легче, но тут же, словно пятно, боль разлилась по другому боку. Кана закусила губу, сдерживая вскрик. Учительница вопросительно посмотрела на неё, продолжая говорить. Альберона подняла руку и указала на туалет. Женщина, чтобы не отвлекаться на лишние разговоры, просто кивнула. Кана тут же выскочила из кабинета и побежала, насколько ей позволяла боль, в сторону женского туалета. Она влетела в пустующий туалет и опёрлась на раковину, тяжело дыша. Боль молоточком стучала по бокам и животу — каждый следующий удар был сильнее. Из глаз брызнули слёзы — это было редкостью для Каны, поэтому она не сразу поняла, отчего её щёки стали мокрыми. Девушка посмотрела на своё отражение.       Вмиг её обуяла не жалость к себе, а жгучая, до этого неизвестная ей самой, ненависть к Лексусу. Кана трясущимися руками открыла кран и умылась холодной водой. Она подумала, что умывание отрезвит её, но настойчивая мысль, проникшая глубоко в голову, не хотела уходить так просто. Альберона сделала напор воды больше и ещё раз посмотрела на себя в зеркало: тушь растеклась по лицу, а ведь сегодня девушка не хотела краситься — как чувствовала. Она подняла руку, глубоко вздохнула и со всей силы ударила её об раковину. Запястье ощутило весь гнев, скопившийся в девушке. Кана била рукой об раковину, совсем не заботясь о том, что она может её сломать. Рука взбухла, но Альберона этого не видела, даже не чувствовала боли — всё-таки своя не так остро воспринимается. Кана мало, что соображала, пока, не жалея руки, била ею по бортику раковины, вкладывая в каждый удар гнев. Вдруг почувствовала удар в живот, а потом в спину — Лексус упал. От неожиданности Кана сама чуть не упала, но удержалась за раковину. Минутное помутнение стало проходить, и девушка ощутила едва уловимую боль в запястье. Она перевела взгляд на свою руку, которой не могла теперь шевелить. Кана зажала себе рот, чтобы не вскричать. Из глаз полились слёзы, с каждой секундой их становилось всё больше и больше. Альберона медленно опустилась на холодный кафель и, прижимая к себе руку, рыдала.

***

      Девушки шли молча в сторону стоянки. После математики Кана почти не разговаривала, а Мира боялась разговорами сделать хуже. Шатенка вернулась в кабинет под самый конец урока не в лучшем виде, но Мире сказала, что с ней всё хорошо. Штраус, конечно, нравилось, когда они не говорили о Лексусе, но сейчас она бы с радостью променяла эту гнетущую тишину на очередной поток не самых лестных слов о Лексусе. Кана шла, смотря под ноги и придерживая себя за руку. Мире сразу не понравилось то, что рукав кофты как-то по-странному обтягивал её запястье, но она промолчала, чтобы не вызвать гнев подруги посреди учебного дня. Теперь они на парковке, и Мира может наконец расспросить её. На первые вопросы Кана отвечала неохотно, и Штраус не выдержала, схватила за руку и оттянула рукав к локтю. В один миг Мира застыла от шока и стояла, держа руку Каны в своей. На них стали оборачиваться — вина тому опухшая синяя рука шатенки. Альберона быстро отдёрнула рукав, закрывая неприятную картину. Она со стыдом отвела взгляд от подруги, не зная, что может на это сказать. — Синяки от ударов не появляются на теле… — вымолвила Мира, смотря на подругу мокрыми глазами. — Это… это я сделала, — всё ещё не поднимая глаз, ответила Кана. — Об раковину в женском туалете. — Господи, Кана, — Штраус набросилась на подругу и обняла её крепко. — Лексус такая сука! — вдруг проговорила Мира. — Тварь! Отброс общества! — начала она ругать парня, всё ещё обнимая девушку. — А кто говорил, что он непотерянный человек? — вдруг усмехнулась Кана, потому что ей стало неловко в таком положении: она проявила слабость. — Гнида он, а не человек! — громче нужного сказала Мира, и, как бы весело это ни было, всё, услышавшие это, знали о ком идёт речь. — Ой, — смутилась, — рука сильно болит? — Терпимо, — махнула Кана и серьёзно посмотрела на Миру. — Гнида, а всё ещё мой соулмейт. Можно ли хоть как-то нас развязать? — Ну, не разбивать же ему сердце, чтобы вас развязать, — по-глупому сказала Штраус. В глазах подруги она заметила дьявольский огонь. — Нет. Нет, Кана. Кана. — Если разбить сердце одного из соулмейтов, то разрушится невидимая нить, связывающая их, — потирая подбородок, вслух проговорила Альберона.       Существует не так много возможностей разрушить связь: всего два — разбить сердце соулмейта и смерть одного из них. Чаще всего люди не прибегают ни к первому, ни ко второму методу, потому что на первый они не хотят тратить времени, да и человека без сердца вряд ли можно назвать человеком; а второй никто не выбирает, потому что мало людей, который захотят сесть в тюрьму. Обычно, если соулмейтами становятся предположительная пара, но по какой-то причине эти люди не нравятся друг другу, они игнорируют существование своей родственной души, потому что в мире не так важно встречаться именно с тем человеком, с которым тебя определила судьба. Судьба распределяет людей, чтобы им легко жилось, чтобы всегда был человек, который понимает и чувствует точно также как и ты сам, поэтому большинство всё-таки соулмейтов становятся либо парой, либо хорошими друзьями. Ни тот, ни другой вариант не подходил Кане, собственно, как и сам Лексус. Девушка устала мириться с болью каждый божий день или сидеть в её ожидании, поэтому шутливое предложение Миры пришлось ей по вкусу. — Кана, это невозможно, — запротестовала подруга. — Ты не сможешь разбить ему сердце! Зря время потеряешь! — Кто не рискует… — Ты не пьёшь шампанское! — прервала её Штраус. — … тот не пьёт пиво, — невинно улыбнулась Кана. — На самом деле, Мира, это неплохая идея. И месть, и решение всех моих проблем! — воодушевлённо проговорила Кана. — Я и разбить ему сердце! Чудно! — восторженно произнесла девушка, но тут же её радость мигом испарилась.       Прямо к ней — в этом не было сомнений — с грозным лицом шёл Лексус. Под левым глазом красовался синяк, а на губе была ещё свежая кровь, наверное, его. Он был зол и не собирался скрывать этого. От его взгляда, пропитанного ненавистью и яростью, Кане захотелось сжаться в угол или вовсе перестать существовать. Раньше девушка не понимала учеников, которые так боялись взгляда Дреяра, а теперь она сама стала частью этих учеников. Расстояние между ними неумолимо сокращалось, и сердце Альбероны забилось быстрее обычного — отнюдь не из-за любви. Девушка вдруг подумала, что даже тот парень, друг Лексуса, в эту минуту покажется милым и невинным в сравнении с самим Дреяром. Она оглянулась на Миру, стоящую на пару шагов дальше. Штраус стояла молча, прижав руки в груди, и не решалась свести взгляда с блондина, как и другие ученики, заставшие очередную сцену на школьной парковке. Даже только что подошедший Фрид отпрянул, почувствовав пугающую ауру, исходящую от Лексуса, который, к слову, уже достиг Кану.       Он схватил её за больную руку и притянул к себе так, что между их телами было расстояние не больше пяти сантиметров. Кана не сразу почувствовала боль в руке, но Дреяр сам её отпустил, потому что ощутил недомогание в своей руке. В его глазах, обычно серых, сейчас плясали оранжевые, словно кончики костра, огоньки. Любой другой оценил бы по достоинству его необычные глаза, но видя в них ярость, любые эпитеты, которые с достоверностью могли описать красоту, растерялись бы в голове. Альберона аккуратно сглотнула, продумывая план отступления, пока Лексус просто пожирал её взглядом. По ощущениям они стояли так близко как минимум час, а на деле, наверное, и минуты не прошло. Первой тишину разрушил Лексус. Его обычно и так грубый голос прозвучал ещё грубее. Ученики, стоящие с разных сторон съежились, а Кана просто ждала свою участь. — Какого, твою мать, чёрта, Альберона? Ты, сука тупая, мазохизмом решила заняться? — не стесняясь в выражениях, зашипел Лексус. Кана, до этого пораженная страхом, тут же пришла в себя от таких резких слов. — Никогда этим не занималась, а тут решила! — Неужели ты это почувствовал? — проговорила Кана, отодвигаясь от парня: на расстоянии было безопасней. — И эти синяки у тебя из-за меня? — захлопала глазами. — Мне так жаль! — саркастично закончила она. — Послушай сюда, — старясь не кричать, проговорил Дреяр. — Нет, это ты меня послушай, — процедила девушка. — Тебе глубоко плевать на мою жизнь, мне плевать на твою. Ты мой соулмейт только потому, что так решила судьба. Ты для меня никто и ничего я тебе не должна. Я не буду ждать смирно, пока ты вдоволь надерёшься. — Ты сама себя тогда убьёшь, — усмехнулся Дреяр таким смелым словам. — Если тебе хочется калечить себя — калечь. Ты права, я для тебя никто, но учти, что к боли я привыкаю очень быстро. Все твои уловки бесполезны. Да и к тому же, чем сильнее ты себя будешь калечить, тем сильнее эту боль почувствую я. Могу пропустить парочку ударов, — случайно или специально, не знаю, — которые ты тоже непременно почувствуешь. Подумай над этим на досуге. — Я ненавижу тебя, — произнесла Альберона тем беспомощным голосом, которым обычно говорят люди, потерявшие последнюю надежду. — Я тоже не питаю к тебе особой любви, — неприязненно отмахнулся Дреяр и уже было хотел уходить, но вдруг остановился: — Обработай себе руку. Я не хочу, чтобы она потом ныла весь день, — и ушёл. — Я ненавижу тебя, — прошептала Кана и сильно сжала больную руку, но Лексус, отдаляющийся от неё, даже ухом не повел.