сложно вата (Aint eez-eh)

      По ощущениям — кто-то сдох во рту и пролежал там как минимум неделю.       Также похоже, что Билл пролежал в одной позе целый месяц, ведь это единственное объяснение такой ломоте в теле. А, ну и еще он уверен, что его мозги проткнули ножами, потому что голова пульсирует от острой, резкой боли, заставляя непроизвольно морщить лицо и сжимать кулаки.       Ну что ж. Не то, чтобы он это не заслужил.       Он в комнате один. Дождь барабанит в окно, сквозь которое сочится серый, даже несколько сиреневый, свет. В кровати тепло, а в комнате — нет, и поэтому Билл удобнее устраивается под одеялом.       Он никогда ничего не боялся. Ни кататься на слишком большом велике, ни переезда из родительского дома, ни будущего. Люди бы сказали «Ой, да завали», но плыть по течению с закрытым ртом не было для него такой уж большой проблемой.       А Стэн заставил его выйти из зоны комфорта, вести себя не как обычно. Он заставил Билла много говорить, а теперь тот в ужасе. В ужасе от потери. Нет, разумеется, Стэн не единственный свет в его жизни, у него есть Джорджи, Эдди, Ричи, но Стэн — он только возник, он еще хрупок и нестабилен. И все же, Билл к нему уже так привык, что отпускать очень больно.       Но похоже в любом случае придется это сделать.       Сама эта мысль даже больнее ножей в голове. Но глаза у Билла сухи, и сердце бьется ровно. Вообще он бы еще пару часов поспал, но он умирает от жажды и дико хочет в туалет. И принять душ.       Он больше не проебался. Он больше не Ханна Монтана. Прощай, Ханна Монтана. Когда Джорджи в четвертый-пятый раз сломал свою руку, он сказал, что все заживет, в конце концов перестанет болеть, а пока нужно лишь стиснуть зубы и терпеть. И да, Билл знает это, а еще он знает, что от этого ни капли не легче, но, по крайней мере, есть надежда, что в следующий раз он будет умнее. Он не напьется и не напишет кому-нибудь о взглядах и ротиках. Он не позволит алкоголю разрушить свою жизнь. В третий раз.       Билл вздрогнул, коснувшись голыми ступнями пола. Вокруг холодно, и он не хочет вылазить из одеяла, а потому, как и говорил Эдди, заворачивается в кокон, и встает.       Берет чистую пару трусов и свежую футболку, безуспешно стараясь не обращать внимания на порозовевшие щеки от внезапного осознания того, что он не в джинсах и рубашке, бывших на нем вчера, и покидает свою комнату.       — Билл? — ласково зовет Эдди. — С добрым утром.       — С добрым, — пробурчал в ответ слишком измученный, чтобы поднять глаза, парень. Они задолжали друг другу несколько извинений, но это можно отложить на потом. Сейчас — нужно пописать и избавиться от этих липких тошнотворных ощущений на коже.       Ощущений пота, похмелья и разбитого сердца.       Вода обжигающими ручейками стекает по спине, бедрам и лодыжкам. Приятно. Билл стоит так, пока кожа не розовеет и не привыкает к температуре. Вымыв голову и соскоблив кожу до красноты, он быстро переодевается в новую одежду, утопая в приятном запахе порошка, и пытается почистить зубы с одеялом на плечах.       В запотевшем стекле зеркала знакомое лицо. Как там говорят? «Притворяйся, пока сам не поверишь»? Билл лишь вздыхает, и мальчик-отражение повторяет за ним. Ладно хоть под глазами нет темных кругов, они у него очень странные. Даже не круги, скорее мешки и… и Билл ломается в тот момент, когда понимает, что хочет написать Стэну о том, что у всех людей под глазами совершенно разные темные круги. Именно это бы он ему и написал.       Так тупо, но Билл ничего не может сделать со злыми слезами, которые набегают в глазах. Он сжимает губы, хмурится в попытке остановить их, но на щеках уже блестят тонкие влажные полоски, стекая к подбородку и делая его похожим на ребенка. Вот все и разрушилось, целый час успешных самоубеждений, что он в порядке, что он будет в порядке, коту под хвост, и это еще более нелепо, чем если бы он устроил истерику прямо в кровати, боже, он такой гребанный неудачник.       Билл тихо всхлипывает и утирает руками щеки, снова и снова, пока они не становятся сухими. Он не утруждает себя даже умыванием, просто открывает дверь, завернувшись в кокон, и идет прямиком в свою комнату. Там вроде пара сникерсов и еще какая-то хрень, так что он не умрет с голоду и-       — Билл! — зовет его Эдди где-то сзади, видимо он все еще сидит на кухне.       Билл делает глубокий вдох и надеется, что его голос прозвучит тверже, чем ощущается.       — Что?       — Ты в порядке?       — Да, — с перекошенным лицом отвечает Билл, слава богу, Эдди не может его видеть. Конечно, он в порядке, просто пойдет сейчас к себе и будет слушать «I miss you» blink'ов-182 на повторе весь день.       — Точно?       И этот голос принадлежит не Эдди.       Билл уверен, что похож на удивленного Мистера Крабса из того культового мема. Никогда в жизни он не разворачивался быстрее, вздрогнув, весь красный, чтобы увидеть Эдди и Стэна, сидящих за стойкой на барных стульях и смотрящих на него с двумя совершенно разными лицами.       Улыбка Эдди исчезает, когда он видит выражение Билла, страх и паника вспыхивают в этих ласковых карих, почти цвета черного чая, глазах, а Стэн… Ах да, Стэна невозможно прочесть. Как и всегда. Его точеные ангельские черты спокойны, но во взгляде сквозит легкое любопытство, изучающее каждую перемену на лице Билла с молчаливой внимательностью. Краем глаза Билл замечает, как Эдди торопливо встает, бормочет, как приятно было наконец-то познакомиться со Стэном, и быстро выходит из комнаты, бросив последний ободряющий взгляд на друга.       Билл не знает, что делать.       Он трезв и растерян. Он очень напуган. Он очень влюблен. Он стоит в одних футболке, боксерах и в сраном одеяле перед солнцем своей жизни. В голове куча того, что можно сделать, но всего будет недостаточно. Поэтому Билл продолжает стоять как статуя, не сводя глаз со Стэна, который также смотрит в ответ. Лодыжки и пальцы ног лижет холод, а сердце такое тяжелое, что Билл не уверен, сможет ли он с таким жить.       — Иди ко мне.       Это не просьба. Стэн произносит это очень просто, хриплым и тихим, почти интимным, голосом. Он шепчет это, раскрывая скрещенные на груди руки для Билла. Для Билла.       Две секунды, и одеяло уже валяется на полу, а Билл врезается в Стэна, чьи руки обнимают за талию так естественно, что это кажется запрограммированным самой природой. Билл удобно устраивается между чужих ног, зарываясь одной рукой в кудрявые пряди волос и утыкаясь подбородком в макушку золотой копны. Нет, это не золото, это рожь в последних лучах солнца.       Истинное блаженство — вот так чувствовать легкое дыхание у уха Билла, тепло мягких щек Стэна на обнаженной шее и этот новый, но уже самый любимый запах — сочетание знакомых ароматов — лосьон после бритья, черничное варенье, которым завтракает Эдди, если Ричи рано уходит на учебу, сигареты; и совсем новый — Стэн не мыл волосы два дня, поэтому аромат шампуня полностью вытеснялся его настоящим запахом, солоновато-сладким, терпким и горячим.       — Мне нравится, как ты пахнешь, — едва различимо бормочет Билл и даже не краснеет, хотя слова выскочили у него изо рта совершенно случайно и незапланированно. Похоже, случайные и незапланированные вещи — их фишка.       — Мне нравится твой голос.       Можно было бы поспорить, что Биллу его голос нравится больше, но он не стал, а лишь продолжил таять в нежных прикосновениях больших пальцев, скользящих вверх и вниз по его бедрам, и от ощущения тугих завитков под его собственными пальцами.       — Я д-думал, ты ушел. Я т-точно слышал, как х-хлопнула дверь.       — На самом деле я хотел, но твой друг Эдди сказал, что ты сойдешь с ума и медленно утопишь себя в страданиях и переживаниях, поэтому он купил мне щетку сам.       — Ты…       — Нет, мне просто нужна была зубная щётка, я не собирался бросать тебя на следующий же день после твоего признания…       — Заткнись, — смеется Билл, чувствуя, как румянец медленно покрывает его щеки. Он немного отстраняется назад, глядя на Стэна сверху вниз и оставляя руки на его шее.       Стэн смотрит в ответ. Радужки у него коричневые, светлее Эддиных глаз оттенка красного чая или Ричиных почти черных. А еще Билл замечает, что россыпь болотистых брызг делает глаза Стэна почти зелеными. А еще, что у того на лбу бледное, почти невидимое родимое пятно. А на руках две легкие, словно лепестки сиреневых ирисов, тени. Билл не хочет, чтобы это заканчивалось.       — Р-разве у тебя нет сегодня в-вечером занятий?       — Запомнил мое расписание?       У Денбро сейчас разорваться сердце от боли, потому что весь он здесь, каждая частичка Стэна сидит на его кухне. Эта красивая остроумная задница сидит тут с поднятыми бровями и скептически поджатыми губами.       Билл закатывает глаза, но это не спасает его от заалевших щек.       — П-просто помню, что по п-понедельникам ты до-долго спишь, вот и все.       — Ну, я вроде как собирался пойти на занятия, это верно, — как же сложно постоянно напоминать себе, что Стэн не пытается глумиться, — если только ты не хочешь составить мне компанию в том кафе с банановыми маффинами.       Он ухмыляется, заметив потрясенно вытянувшееся лицо Билла, показывая свою печально известную ямочку. Самодовольный ублюдок.       — Да, — голос Билла ломается, но он быстро откашливается и облизывает губы. — Да, я хочу с-составить тебе ком-компанию.       — Я зову тебя на свидание, если что.       Дождь за окном превращается в бурный первый весенний ливень, и под серым небом листья сияют еще зеленее. Люди заполняют тротуары зонтиками и ненавидят друг друга за это, метеорологи предупреждают пригородные зоны о наводнении, а Биллу на все это так глубоко плевать, потому что в одних боксерах и футболке, которой, наверное, больше лет, чем Джорджи, он переживает один из счастливейших моментов в своей жизни.

***

      Билл все же рассказывает Стэну о разных видах темных кругов под глазами. Стэн говорит, что Билл идиот, раз плакал и думал, что его чувства невзаимные. Они целуются в лифте, и, к превеликому сожалению, Билл живет всего лишь на десятом этаже. У них один зонтик на двоих, который постоянно скачет по быстро затекающим рукам. Слишком занятые разговором друг с другом, они врезаются в чужие зонты, а обувь промокает насквозь из-за незамеченных луж. Как будто им не насрать. Их просто, блять, не заткнуть. И, к удивлению, обоих, они говорят почти только о своих чувствах.       Билл и подумать не мог, что ему будет так комфортно делиться своими чувствами, мучавшими его почти полгода. Без капли стеснения он рассказывает обо всех своих сомнениях и падениях, о все тревогах, но теперь он не боится переплетать со Стэном пальцы. И даже не смущается.       Билл слушает парня, чью руку будет держать сто и больше лет, который рассказывает, как был не уверен, что это во что-то выльется, потому что у него завышенные требования, и блять. Биллу это чуждо, но что-то внутри него уверенно — это просто не может не вылиться во что-то.       — Никогда не слышал ничего тупее, чем почти набить полный рукав только за тем, чтобы провести немного времени с человеком.       — Я бы до т-такого не до-дошел, — возражает Билл, застигнутый врасплох. — И во-обще, многим по-показалось бы это ром-романтичным, бессердечный ты сученыш.       — Любую тупую вещь считают романтичной, если она делается ради любви. Даже самоубийство можно романтизировать.       Билл недоверчиво качает головой:       — Не надо мне тут заливать, я знаю, что ты романтик.       — Разве я утверждаю обратное? Просто я могу объективно оценивать себя, иначе это бы значило, что я такой же тупой, как и ты.       Билл смеется, все еще не веря своему счастью. Хотя сияющие сердцами глаза являются прямым доказательством, что все происходит абсолютно точно на самом деле.

***

      В конце концов, они остаются под навесом кафе, потому что на улице теплеет, да и столы сухие. В банановые маффины действительно невозможно не влюбиться, и кофе вполне приличный, а потому следующие два-три часа они просто сидят, заказывают все больше и больше кофе, выкуривая одну сигарету за другой. Это абсурдно, до какой степени они изголодались по друг другу, но ничего нельзя поделать с жадностью, с которой впитывается каждое слово, каждый взгляд и каждая, даже самая крошечная, эмоция, пробегающую по лицу.       — Эдди был прав про самоутопление в печали и жалости к себе. Я очень впечатлен собой, не знал, что могу делать такое с людьми.       — О Боже мой, иди ты в жопу.       — С радостью, но может быть вместо этого ты захочешь стать моим парнем?       Билл застыл. Посмотрел на Стэна. Тот посмотрел в ответ. Абсолютно серьезный.       — Как- знаешь, мне з-знакома бесп-пардонность, ведь я живу с Р-ричи, но ты — что-то с чем-то.       — Я просто точно знаю, что твое чувство такта не позволило бы назвать нас парой даже спустя двух лет совместной жизни; и я готов поспорить на свою жизнь, что ты бы сомневался, не являемся ли мы чем-то большим, чем «друзья по траху», каждый раз, когда я бы говорил, что люблю тебя. Так что, прямо сейчас, после шести месяцев взаимной тоски друг по другу и почти суток живого общения, я спрашиваю тебя, не хочешь ли ты попробовать?       — Хочу. Ну типа, н-не то чтобы у меня был выбор, да?       Стэн закатил глаза и покачал головой, но на бледных щеках зарозовел легкий румянец.       — Я знал, что твой флирт показался мне знакомым, когда ты во-второй раз пришел в салон.       — Я н-не флиртовал с тобой в тат-тату салоне, — возразил Билл, придвигаясь ближе. Стэн не глядя берет его пальцы в свою руку.       — Ну да, пялиться на меня типа каждую сраную секунду, пока я вроде как за работой, словно последний втюрившийся придурок — конечно, это не флирт.       — Засранец.       Когда их губы соприкасаются, без какой-либо спешки, без предвзятости и уговоров, без задней мысли и страха, и весь мир наконец-то встает на свое место. В вечерней тишине слышится затихающий дождь, совсем недавно барабанивший по навесу, земле и окнам, и лишь одинокие капли с легким пум! дают о себе знать. Солнце уступает владения вечеру, который скрывает мальчиков от глаз любопытных прохожих, а воздух наполняется свежестью и сладостью. Как и все в этот момент.